Птица

Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий.

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто.

И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы.

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла, глава 13, стихи 1–3.

В следующий раз Градоначальник вызвал его где-то через неделю. Се Ляня на площадке вместо Хуа Чэна встретили несколько серебристых бабочек, окутанных в темноте потусторонним свечением. Эфемерные легкокрылые создания кружили в воздухе, будто исполняя одним им известный танец. Се Лянь улыбнулся и протянул к ним руку. Одна, сделав пару кругов, уселась к нему на палец и несколько раз сложила и открыла крылышки. Се Лянь, очарованный, поднес ее ближе к лицу. Серебряные прожилки ее крыльев соединялись полупрозрачными лунными перепонками. Он никогда не видел что-то столь же красивое иномирной, другой красотой. Заглядевшись на созданьице, Се Лянь совсем забыл, где он. Поэтому услышав за спиной шаги, он вздрогнул и быстро обернулся, спугнув бабочку. Вошедший на площадку Хуа Чэн застыл в неподдельном удивлении, которое крайне непривычно смотрелось на всегда уверенном лице. Впрочем, оно быстро сменилось обычным лукавством: — Диди полюбились мои бабочки? «Его бабочки». Что же, это имело смысл, подумал Се Лянь: они обладали тем же свойством заворожить, приковать к себе всё внимание, что и их создатель. Объяснялось и количество товаров на рынке, украшенных изображениями серебряных летуний. Жители Города боготворили своего Хозяина (хотя это слово, пожалуй, тут не подходило, боги здесь были не в почете). И их можно понять, подумал Се Лянь, невольно засмотревшись на Хуа Чэна, сегодня представшего в облике молодого мужчины, в том же, в котором Се Лянь увидел того в первую встречу. Казалось, это было годы назад, хотя луна лишь один раз прошла свой цикл. — Диди? Се Лянь поймал себя на том, что слишком долго молчит, и улыбнулся: — Я не представляю, как они могут быть кому-то не по нраву. Хуа Чэн усмехнулся, показав клыки: — Большинство жителей Небесных чертогов упадет в обморок от ужаса, завидев такую малютку, — в ответ на это заявление несколько бабочек уселись на плечи и грудь Хуа Чэна, с обожанием откликнувшись на похвалу. Градоначальник говорил о Небесах с глубоким презрением, чего, наверное, и стоило ожидать от Князя Демонов. И Се Ляню это нравилось. Было неожиданно приятно услышать, как кто-то говорит о Чертогах без привычного почитания, которого те, впрочем, не заслуживали. — Но что могут сделать такие милые создания? — Даже небольшие и милые существа могут быть смертоносны, — Хуа Чэн сверкнул глазами в его сторону, и Се Лянь почему-то покраснел. На мгновение ему показалось, что речь идёт не только о бабочках. — У них острые крылья, а ещё их много. Думаю, диди уже понял, какой эффект производит рой таких малышек. Картина, представшая перед внутренним взором Се Ляня, была довольно кровавой. Он опять протянул руку, на нее тут же уселась другая бабочка. — По-моему, это делает их ещё красивее, они могут за себя постоять. А налет опасности имеет свою притягательность. Хуа Чэн поднял одну бровь: — Ну, раз уж так говорит Сун-диди… Се Лянь опять почувствовал, как краска приливает к щекам. Почему бабочки оказались такой неоднозначной темой?

***

Несколько недель спустя наступила осень, и красные листья деревьев вторили убранству Города. Призрачная звезда вставала над горизонтом только на пару часов, готовясь исчезнуть на долгую зиму. Предыдущая ночь не была лёгкой для Се Ляня. Стоило ему закрыть глаза, как из подпола сознания точно тараканы начинали ползти мерзость и страх. Тот раз, когда Цзюнь У свернул ему шею с такой лёгкостью, будто он был не больше голубя. Тот раз, когда он лишился глаза. Те бесчисленные разы, когда он подчинялся желаниям Императора, ублажая его своими руками, ртом, телом, чтобы потом, заперевшись в своей комнате, наносить себе увечья. Это был способ наказать себя за слабость, избавиться от пожирающего его стыда. Он отдал бы все, что у него было, за забытье. Но его предательница память продолжала повторять то, что он желал забыть, снова и снова, пока его не затошнит. Такие ночи, как эта, случались, но он не смог к ним привыкнуть. Странным образом, когда он был во Дворце, кошмары ему почти не снились. А здесь, на свободе, они стали неизбежностью. Был рабочий день, и Се Лянь патрулировал знакомые улочки. Он устало потёр лицо — им владело беспокойное возбуждение, какое бывает после бессонной ночи, когда тяжело держать глаза открытыми, но точно знаешь, что ни за что не уснёшь, даже если будет возможность. Так он проглядел, как к нему подобрался Посланник Убывающей Луны. Увидев знакомую маску прямо перед собой, Се Лянь вздрогнул. «Хорош охранник, нечего сказать», — мимолётно подумал он. — Здравствуйте, Сун Йе. Градоначальник желает вас видеть, — как всегда без выражения произнес мужчина. Сердце Се Ляня сначала радостно подскочило, но потом рухнуло куда-то вниз, в животе заворочалась тревога. Слишком близко к поверхности сегодня был Сяньлэ. А он сам был слишком утомлен, чтобы держать его под контролем.

***

На тренировочной площадке Се Ляня уже ждал Хуа Чэн. Сегодня тот был в своем юном обличье. Тонкий стан, красная свободная рубаха с белой вышивкой, почти полное отсутствие украшений, кроме красной бусины в волосах и серебряной серьги в ухе. Хуа Чэн был похож на удалого деревенского парня, о котором мечтает каждая девчушка в округе. Се Лянь вышел на площадку, предварительно положив маску на ступени. Хуа Чэн улыбнулся и стал забирать свои непослушные волосы в хвост на затылке. Что-то в этом невинном действии заставило Се Ляня тяжело сглотнуть, у него на мгновение сперло дыхание. Бывшему Богу пришлось сделать глубокий вдох и выдох, чтобы снова прийти в себя.

***

Когда Хуа Чэн достал его саблей в третий раз, в то время как Се Лянь не смог такого сделать ни разу за бой, демон остановил тренировку: — Либо лаоши сегодня не в форме, либо я сегодня удивительно хорош, — тот наклонил голову набок. Се Лянь захлопал глазами: ему нужно было либо признать свое недомогание, либо присоединиться к беззастенчивому комплименту. Второе казалось более уместным, но он боялся покраснеть так, что даже смуглая кожа Сун Йе его не спасет. В конце концов он смог сформулировать более или менее приличный вариант: — Градоначальник действительно талантливый ученик и делает успехи… — Или его учитель настолько сонный, что едва стоит на ногах, — перебил его Хуа Чэн. — Интересно, чем он занимался ночью, чтобы так устать? Несмотря на все усилия, он покраснел. Почему-то такие намеки от Хуа Чэна не ощущались пошлыми, а скорее воспринимались как мальчишеские упражнения в остроумии. Будто они вдвоем играли в игру, где Градоначальник старался его смутить, а Се Лянь, напротив, пытался удержать разговор в невинном русле. — Ха-ха, ничем достойным внимания, его всего лишь настигла бессонница. — Согласится ли он тогда выпить чаю со своим учеником, дабы поправить здоровье? Се Лянь благодарно улыбнулся и устало потёр глаза: — Это было бы очень кстати, спасибо. — Тогда ему придется взять меня под руку, — Хуа Чэн приблизился к нему и предложил свой локоть. Се Лянь опять покраснел, он сегодня явно проигрывал в их игре (впрочем, как и всегда). Он осторожно взял Градоначальника под локоть. Плечо Хуа Чэна было прохладным, под мягкой тканью чувствовались скульптурные мышцы. Вблизи Се Лянь мог ощутить его запах, похожий на аромат леса после дождя. Он глубоко вдохнул, стараясь запечатлеть это в памяти. Хуа Чэн озорно улыбнулся ему и бросил перед собой кости. Переход через портал оказался на удивление лёгким, снова подтверждая силу Князя Демоновʼ. Они оказались в большом зале с длинным столом в центре и нишей с маленьким столиком и просторным диваном, заваленным вышитыми подушками. Зал был изысканно украшен и даже при своем размере казался довольно уютным за счёт приглушенного света и гобеленов, развешанных по стенам. Тем не менее это было большое пустое пространство. У Се Ляня закружилась голова и в горле встал ком. Ночь истощила его. Он сделался уязвим. Он лежал на мраморном полу огромной залы, задыхаясь, кровь из сломанного носа лилась в горло. — Все хорошо, воронёнок? — Да, прости, и правда засыпаю на ходу. Се Лянь понял, что все ещё держится за локоть Хуа Чэна, и поспешно отпустил руку. Они уселись за маленький столик, диван оказался на удивление удобным. Но Се Ляню все никак не удавалось успокоиться, и он ерзал на месте. В зал вошла прекрасная демоница в красных шелковых одеждах. Она расставила перед Хозяином и гостем чайный набор, безмолвно поклонилась и тут же ушла. Чашки были изумительной красоты: на карминовом красном извивались блестящие серебряные драконы. Се Лянь постарался завести разговор, чтобы отвлечься от нарастающей паники: — Какой изысканный набор! Сразу видна кисть мастера. — Диди и правда так считает или просто старается быть вежливым? — на лице Хуа Чэна играла усмешка, но в то же время взгляд был серьезным, будто тому действительно важно услышать оценку Се Ляня. — Хоть я никогда не видел драконов, но они выполнены с большим художественным талантом, кажется, вот-вот оживут и начнут извиваться, подставляя свету драгоценную чешую, — сказал он, крутя в руках чашку. Руки немного дрожали, и он поставил сосуд на место. Хуа Чэн сверкнул черными глазами: — Диди слишком добр к неизвестному мастеру, мне стоило выбрать чашки получше. — Нет-нет! Они очень красивые, мне даже сложно представить набор лучше! — Вороненка слишком легко впечатлить. — Ха-ха, это правда, но я думаю, что так в чем-то легче живется. В мире много боли и несправедливости, больше, чем может вместить любое сердце. И порой все, что остаётся — это такие маленькие радости: хороший чай, подросшее растение, аромат леса после дождя. Се Лянь тут же прикусил язык. Только что он почти признался, что ему нравится запах Хуа Чэна. Знает ли Градоначальник, чем тот пахнет? Знают ли люди вообще как они пахнут? А демоны? Чем пах сам Се Лянь? Он никогда об этом не думал. Из панических метаний Бывшего Бога вырвал голос Хуа Чэна: — И какой мелочи Сун-диди радовался последний раз? Се Лянь задумался. Если бы вопрос звучал просто: «Чему ты радовался последний раз?» — ответ очевиден. Он рад приглашению, он рад сидеть здесь рядом с Хуа Чэном и болтать, будто они давно знакомы. Но это была для него отнюдь не мелочь. Поэтому он сказал другое: — Сегодня я видел красивую кошку. То есть, все кошки красивые, но эта была особенно красива: благородного серого цвета в темную крапинку, словно леопард, длинноногая и с большими ушами. Хищная и одновременно изящная. Она разрешила мне погладить ее шерстку, потерлась о мои сапоги, а затем деловито продолжила путь. Я рад, что она разделила со мной мгновение своего дня. Хуа Чэн подпёр голову рукой, внимательно его слушая: — Согласится ли лаоши научить меня и этому искусству? — Радоваться малому? — Да. — Ха-ха. Я могу постараться… Се Лянь и правда отвлекся разговором. Обычно он был немногословен, но с Хуа Чэном беседа текла непринужденно, и он и не заметил, как они успели обсудить и архитектуру, и различные стили боя, и даже булочные Города, и заодно выпить весь чайник жасминового чая. Оглядываясь назад, он должен был насторожиться, все шло слишком хорошо. Кажется, Се Лянь увлеченно рассказывал что-то про песенные обычаи северных народов, когда он широко махнул рукой и прекрасная чашка с драконами полетела вниз. Раздался грохот, осколки разлетелись по полу. Се Лянь замер. Кровь тут же отхлынула от лица, тело онемело. Он забыл как дышать, а в ушах все стоял ужасный звук разбивающегося фарфора. Время остановилось. А когда оно вновь пошло, он вскочил и рухнул на колени перед разбитой чашкой. Схватив несколько крупных осколков, он попытался дрожащими руками их совместить, но ничего, конечно же, не вышло. Он только порезал ладонь острым краем, кровь закапала на пол. Над ним нависла высокая темная фигура. Сяньлэ, как можно быть таким безруким! Чему тебя только учили в твоей третьесортной империи! Се Лянь оставил осколки и отпрянул прочь от фигуры. В груди тошнотворным набатом стучало сердце. Он вскинул руку в защитном жесте, зажмурился и сжался на полу в ожидании неизбежной боли. ... ... ... Её все не было. Он медленно и недоверчиво открыл глаза. Перед ним на одном колене сидел Хуа Чэн, на лице вместо знакомой усмешки была горечь. Лучше бы тот ударил Се Ляня. Он привык, он заслужил эту боль, а вот видеть грусть на лице Градоначальника и знать, что он стал причиной печали, было невыносимо. — Прости, прости меня, я не хотел, я очень неуклюжий, это моя вина, я постараюсь ее загладить, только скажи слово, я все исполню, пожалуйста… — Остановись, — сквозь зубы, как будто слова причиняли боль, произнес Хуа Чэн. Се Лянь испуганно замолк. Демон тяжело перевел дыхание и посмотрел ему прямо в глаза: — Сун-диди, я ни в чем тебя не виню. Это всего лишь дурацкая чашка. Все хорошо, воронёнок. Тебе нечего здесь бояться, никто не причинит тебе вреда. Я не злюсь, все хорошо, слышишь? Мне нужно, чтобы ты мне поверил. Ты мне веришь? Се Лянь через несколько долгих мгновений наконец медленно кивнул. — Хорошо, хорошо, — выдохнул Хуа Чэн. — Ты можешь встать? Се Лянь снова кивнул и стал подниматься, все ещё не уверенный, что происходит. Хуа Чэн подстраховал его, избегая однако к нему прикасаться, и усадил обратно за стол. Се Лянь послушно сел и отвел в сторону порезанную ладонь, чтобы не запачкать кровью диван.

***

— Позволь я возьму твою руку, чтобы залечить порез? Это не больно, — Хуа Чэн чувствовал себя так, будто пытался приманить раненую птицу: одно неверное движение или слово — и она упорхнет. Сун Йе поднял на него испуганный взгляд. Хуа Чэн замер, не смея пошевелиться. Мгновения текли в тишине как густая патока. Но что-то сдвинулось в глубине зелёных глаз, и Сун Йе нерешительно протянул свою руку. Хуа Чэн принял ее со всей бережностью, которая только могла быть у Князя Демонов. Теплая кровь потекла по его ладони. Чтобы исцелить рану, нужно было всего лишь направить в тело толику энергии, и оно само восстановит повреждённые ткани. Хуа Чэн передал немного духовной силы в руку Сун Йе. И… Ничего не произошло, кровь все так же капала на пол. Хуа Чэн нахмурился и попробовал ещё раз. Опять ничего. Наконец он передал столько энергии, что хватило бы на несколько переломов. На этот раз его действия возымели эффект, но отнюдь не тот, на который он рассчитывал. От места соприкосновения их рук по коже Сун Йе поползли вверх золотые трещины. Хуа Чэн в удивлении поднял глаза на лицо вороненка, теперь тоже пронизанное золотыми прожилками. Сун Йе все так же доверчиво смотрел на него. Черты лица немного подрагивали, будто мираж. На долю мгновения Хуа Чэну показалось, что он увидел за иллюзией очертания другого лица. Он спешно отнял руку. Свечение начало постепенно угасать. Сун Йе удивлённо посмотрел на свои кисти, на которых все ещё были видны исчезающие золотые линии. — Так не должно быть, правда? — сказал тот хрипло. — Нет, но сейчас это неважно, — ответил Хуа Чэн, призвал из лекарских запасов бинты и начал плотно накладывать их на рану. Кровь наконец остановилась. Сун Йе прижал к себе забинтованную руку и сгорбился, словно стараясь занять как можно меньше места. От этого вида что-то болезненно сжалось в груди у Хуа Чэна. Он редко ощущал себя настолько беспомощным. — Если есть хоть что-то, что я могу сделать для вороненка, пусть он только скажет. Тот поднял на него глаза и тут же их отвел. — Градоначальник и так сделал для этого недостойного больше, чем он заслуживает. Хуа Чэн оказался в тупике. По правде говоря, он не хотел отпускать от себя маленького охранника, но в то же время не знал, что сделать для человека, который настолько очевидно был не в порядке. Кажется, все эти годы он учился чему-то не тому. Но он решил попытать удачи: — Я собирался после чаепития пойти в библиотеку, там тихо и никто не побеспокоит вороненка. Согласится ли он составить мне компанию? Сун Йе снова взглянул на него, на этот раз в глазах проскользнула надежда. — Я не хочу быть обузой… — Воронёнок не обуза. Мне будет приятно, если он согласится. — Спасибо, — прошептал тот в ответ.

***

Хуа Чэн сидел за своим дубовым столом, вокруг него были разложены недавно поступившие в библиотеку свитки, которые он просматривал в поисках зацепок. Заодно он добавил к ним свитки по медицине, что могли бы объяснить загадочную реакцию Сун Йе на приток духовной энергии. Вороненка он усадил на мягкую софу по левую руку от себя. Он выдал Сун-диди свитки про боевое искусство, а также свитки, рассказывающие легенды разных народов. Тот взял в руки последние, но вместо чтения смотрел перед собой пустым взглядом. Хуа Чэн вздохнул. Он тоже не мог сосредоточиться Спустя время, в которое он постоянно отвлекался на то, чтобы посмотреть на вороненка, тот все-таки погрузился в текст, подперев голову рукой. Хуа Чэн немного успокоился и все же смог просмотреть наискосок несколько новых свитков. Когда он снова взглянул на Сун Йе, тот спал, уронив голову на мягкий подлокотник, свитки соскользнули на пол. Во сне воронёнок выглядел совсем юным и беззащитным. Мёртвое сердце Хуа Чэна словно свело судорогой. Он призвал теплый плед и, стараясь не шуметь, подошёл к юноше, аккуратно того укрыл и замер, заглядевшись на спящего. Черты юноши наконец разгладились, и тот мерно дышал. Демон хотел убрать прядь волос, упавшую тому на лицо, но тут же отдернул руку. Перед внутренним взором снова возник сжавшийся на полу в ожидании удара юноша. Кто же ты такой? И какую боль в себе несёшь? Что должно случиться с человеком, чтобы оставить подобный след? За последние месяцы он так и не смог приблизиться к решению этой загадки, в то время как необъяснимое предчувствие только росло. А юноша упорно ускользал от его вопросов. Хуа Чэн, конечно, мог надавить на Сун Йе, но каждый раз, встречая взгляд зелёных глаз, отказывался от этой идеи. Лишь одно он знал точно: кто бы ни причинил боль маленькому охраннику, того ждет жестокая кара, Хуа Чэн об этом позаботится лично. Он не был милосердным, он не был добрым, как его Бог, и он не боялся заставить своих врагов горько об этом пожалеть. С этого дня так и повелось. Если Хуа Чэн замечал, что Сун Йе клюет носом или что под глазами юноши залегли тени, демон под разными предлогами заманивал своего наставника в библиотеку, где тот неизбежно засыпал. Проснувшись, тот начинал бесконечно извиняться, но Хуа Чэн не желал ничего слышать, и в следующий раз все повторялось. Однажды Хуа Чэн поймал себя на том, что когда он сидит в библиотеке один, ему становится пусто и неуютно без звука мерного посапывания, доносящегося с софы. Он прогонял эту мысль, но со дня, когда Сун Йе разбил злополучную чашку, связь между ними с каждой встречей только крепла.

***

Спустя ещё несколько недель. Инь Юй шел по галерее Дома, погруженный в свои мысли, неся под мышкой охапку свитков с переданными ему финансовыми расчетами (хотя, по правде, эти беспорядочные записи назвать расчетами — значило сделать им комплимент). Из окна до Инь Юя донёсся чей-то заразительный смех, звук необычный для этого места. Окна галереи выходили на тренировочную площадку, и он остановился подглядеть, что там происходит. На площадке стоял его начальник во всей своей демонической красе и этот охранник, который обеспечил Инь Юю не одну ночь за пыльными свитками. Как раз тому юноше и принадлежал смех. Смех очень многое может сказать о человеке: кто-то всегда смеётся с насмешкой, кто-то с иронией или болью. Но у Сун Йе смех оказался другим. В смехе не было второго дна или скрытой эмоции: одна чистая радость, какая бывает только у детей или святых старцев. Но все это было не так удивительно, как выражение лица Хуа Чэна. Инь Юй привык думать, что за годы службы видел Градоначальника во всех состояниях: злым, торжествующим, уставшим, скучающим, даже печальным. Но взгляд, которым тот смотрел на Сун Йе, Посланнику был незнаком. На губах Градоначальника играла мягкая улыбка (именно улыбка, не усмешка), а в глазах плескалось что-то подозрительно похожее на нежность. Инь Юй отпрянул от окна, у него в груди копошилось чувство, что он увидел что-то глубоко личное, что не было предназначено для чужих глаз. Ещё он был готов биться об заклад, что что бы ни происходило между этими двумя, это добавит ему часов работы.

***

Розовая звезда перестала подниматься над горизонтом, и зима укутала Город плотным одеялом темноты. Хуа Чэн был в своей художественной мастерской, стоя перед мольбертом в фартуке, забрызганном цветными пятнами и позолотой, он работал над картиной в полный рост, изображающей его Бога. Он писал юного принца с мечом, будто замершего посреди боевой тренировки: живая улыбка и мягкий, но сосредоточенный взгляд, водоворот белых одежд. Хуа Чэн хоть и воспроизводил раз за разом один и тот же образ, но был изобретателен в стилях. Сейчас он, например, пробовал новый, зародившийся в отдаленной стране на западе: природные орнаменты и плоское изображение без перспективы напоминали витраж. За фигурой юноши виднелся узор из белых цветов и зелёных стеблей, свивавшихся в изящные фигуры. Картина схватывала двойственность титула принца — Коронованный Цветами Бог Войны. Решительность позы и блеск острого клинка только подчеркивали мягкость черт и утонченность растений. Красота и опасность. Нежность и сила. Таким был его Бог, держащий в одной руке цветок, а в другой меч. Картина была почти завершена, Хуа Чэн дорабатывал мелкие детали. — Появились новые сведения насчёт Сун Йе, — раздался в его голове голос Инь Юя. Хуа Чэн ненавидел, когда его отвлекали от рисования, но этой информации он ждал слишком долго. Хуа Чэн отложил кисть и приложил два пальца к виску: — Докладывай. — Поскольку изгнанных Богов мы исключили, я взялся за тех, кто продвинулся в самосовершенствовании, как вы знаете, такие свитки в основном хранятся в библиотеках монастырей… — Скучно, к сути, — перебил Хуа Чэн. — Я обнаружил упоминания одного культиватора, достигшего мастерства в боевых искусствах, который в течение пары сотен лет появляется то здесь, то там. Иногда трудно быть уверенным, что речь идёт об одном человеке, но в ряде случаев это точно так. Единственное, что не сходится с Сун Йе — внешность. Говорится, что тот культиватор обладал высоким ростом и светлыми волосами. В то же время никто под именем Сун Йе не попадается в монастырских записях. Он будто возник из ниоткуда на пороге Города. — Воронёнок явно носит не свое имя, равно как и внешность. Это понятно и так. Хуа Чэн закрыл глаза, выдохнул и прислушался к ускользающему чувству, которое подсказывало ему, стоит ли зацепка внимания. Оно в чем-то напоминало детскую игру «горячо — холодно». Рассказ про культиватора не был холодным, но не был и горячим. Скорее едва теплым. Что-то тут крылось, но не то, что он искал. — Ищи ещё. — Но это пока самая убедительная гипотеза, — осмелился возразить Посланник. — Нет, ты что-то упустил. Это не тот ответ. — Но откуда… — затем Посланник взял себя в руки. — Слушаюсь. Прервав связь, Хуа Чэн сел на табуретку и уставился перед собой, подперев голову рукой. Мысли о маленьком охраннике никак не давали ему покоя: жгли грудь и преследовали даже во сне. Загадка без отгадки, замок без ключа, письмо на давно забытом языке. А ещё была эта улыбка, эта мягкость во взгляде, доверие, расцветающее в зелёных глазах. И страх, испуг при резком звуке, тело, напряжённое как натянутая тетива. Он поднял взор. На него с полотна смотрел его нежный и смелый Бог. Улыбка, мягкость во взгляде. Могло ли быть, что то, чего он так желал всем своим существом, было у него под носом? Фигура, сжавшаяся на полу обеденного зала в ожидании удара. Это не может быть его Бог, так не должно быть, слишком больно. Это все мираж, морок, это отчаянье после стольких лет поисков. Хуа Чэн с силой потёр лицо. Он не мог позволить себе гадать, цена ошибки была слишком высока. Он должен знать наверняка, прежде чем что-либо предпринимать. Тем временем чувство в груди упорно шептало: «горячо, горячо».

***

Се Лянь дежурил в Доме. Обычно он предпочитал патрулировать улицы, игорный зал все ещё был для него слишком громким, пёстрым и наполненным страстями. Однако эта ночь была для него другой: за красной вуалью виднелся темный силуэт. Хозяин после долгого отсутствия вернулся в Город, и Город встречал Хуа Чэна буйной радостью. Несмотря на необходимость окидывать взглядом зал, внимание Се Ляня постоянно возвращалось к фигуре на возвышении. Он был почти уверен, что на днях наткнется на Посланника Убывающей Луны или другого посыльного и получит заветное приглашение на тренировочную площадку. От этой мысли что-то радостно трепетало в груди, а в животе становилось тепло. Его тело вспоминало как это — ждать чего-то с нетерпением. В стенах Дворца не существовало будущего, равно как и прошлого: один тягучий и мучительный момент настоящего, растянутый на годы. И уж точно там было нечего ждать. Кидая взгляды на силуэт Хуа Чэна, Се Лянь не мог сдержать улыбки. Он понимал, что это было эгоистично, но не мог не думать, что знает Градоначальника лучше, чем большинство в этом зале. Как будто у них двоих был общий секрет, связывающий их вместе, точно волшебная нить. Все знали насмешливую сторону Хуа Чэна, но Се Ляню нравилось думать, что немногие видели, как Князь Демонов бывает внимателен к собеседнику, какой Хуа Чэн прилежный ученик и как отзывчив на похвалу, и что тот может быть совершенным ребенком, если начинает дурачиться. Се Лянь копил эти маленькие открытия как драгоценности. Если бы было можно, он бы спрятал их куда-то за ребра, чтобы сберечь от чужих взглядов и сохранить только для себя. Как будто твое тело — надёжный тайник. Смешно. Ты все ещё думаешь, что оно тебе принадлежит. Се Лянь тряхнул головой. «Все хорошо, воронёнок. Тебе нечего здесь бояться, никто не причинит тебе вреда». Несмотря на весь стыд, который он испытывал за тот случай с чашкой, Се Лянь часто повторял про себя эти слова, произнесенные вкрадчивым бархатным голосом. Они были его якорем, его успокоительным. В этом тоже было что-то постыдное, но он был слаб и не мог отказать себе в том, что даровало хоть какое-то утешение. Тут сбоку раздался грохот: какой-то обезумевший демон, похожий на козла, перевернул игральный стол, рассыпав фишки по полу. Се Лянь вздрогнул, но тут же поспешил на помощь оказавшемуся ближе охраннику, который уже чуть было не получил копытом в лицо. Казалось, смена состояла из мелких инцидентов: Дом, как всегда в присутствии Градоначальника, бесновался пуще прежнего. Поэтому на пути в общежитие Се Лянь то и дело зевал. На самом пороге комнаты его окликнула Дин Лин: — Сун-диди, заглянешь на чашечку чая? Се Лянь после очередного зевка кивнул. Они уселись, и демоница заварила успокаивающий напиток из мяты и смородинового листа. Они немного поболтали на повседневные темы. Дин Лин, пожалуй, была вторым человеком (после Хуа Чэна), с которым Се Лянь мог позволить себе расслабиться и говорить чуть больше строго необходимого. Наверное, он даже мог назвать ее подругой? Он не был уверен, когда люди начинают считаться друзьями, так как единственных приятелей к нему приставили в детстве в качестве слуг. Что, если задуматься, было довольно-таки жалко. Наконец Дин Лин отставила чашку. — На самом деле я хотела с тобой кое о чем потолковать. — Новости от Госпожи? Она замахала рукой: — Нет, нет, от нее пока ничего. Дин Лин немного помялась, что было нехарактерно для демоницы, которая обычно за словом в карман не лезла, и наконец начала: — Я заметила, какие взгляды ты сегодня кидал на Градоначальника, и хотела тебе сказать, чтобы ты был осторожен, диди. Се Лянь пару раз растерянно моргнул: — Но если бы Хуа Чэн хотел причинить мне вред, у него было предостаточно возможностей это сделать. Хоть я иногда и могу одержать верх в бою, без духовных сил я перед ним все равно что желторотый птенец перед ястребом. — Да я же не об этом! Ты просто от него глаз не отрывал, будто никого больше в Доме и нет. Что, в общем-то, понятно, тут полгорода на него так смотрит, но ты только начал восстанавливаться, тебе ни к чему сердечные передряги. Се Лянь окончательно перестал что-либо понимать. — Сердечные передряги? Дин Лин внимательно на него посмотрела и затем удивлённо произнесла: — Ох, ты и правда ничего не понимаешь, да? Честное слово, иногда кажется, что тебе лет пятьсот по меньшей мере, а иногда будто ты только вчера родился! Се Лянь начал нервно теребить рукав: — Боюсь, я и правда не понимаю, о чем говорит Дин-цзецзе… Та схватилась за голову: — Ох, болотный гуль меня дери, неужели мне действительно придется все тебе объяснять… Вот уж к чему жизнь меня не готовила. И нет, не извиняйся! Се Лянь закрыл рот. Дин Лин устало потерла глаза: — Давай начнем вот с чего. Как ты думаешь, что происходит между тобой и Градоначальником? Се Лянь удивился такому вопросу: — Я преподаю ему искусство боя. — Ага, а что ещё? — Ну, иногда мы пьем чай, иногда он приглашает меня с собой в библиотеку, иногда просто болтаем, вот как мы с тобой… — Ты понимаешь, скольких людей Князь Демонов почти каждую неделю приглашает просто поболтать и попить чаю? — Скольких? — Никого! Я никогда о таком не слышала, пока ты не появился! Я свечку не держала, но даже слухов таких не было! Он, конечно, то с философом, то с учёным встретится, но это всегда пару-тройку раз, не больше, и по делу! Я специально у прислуги поспрашивала. У Се Ляня приятно потеплело в груди от этих слов, в чем он, однако, никому бы не признался. — Эх, видел бы ты себя сейчас со стороны, улыбаешься как влюбленный мальчишка, — как будто немного упрекая его, сказала Дин Лин. Сердце Се Ляня провалилось куда-то в живот: — Влюбленный? Дин Лин посмотрела на него с жалостью. — Ох, и откуда ты такой, право слово! Ты когда-нибудь раньше влюблялся? — Н-н-нет, не думаю, — Се Лянь вдруг стал заикаться. — Дин-цзецзе точно не ошибается? А как понять, что кто-то влюбился? Было ли у цзецзе такое? Может ли это пройти само? И что с этим делать? — когда он сильно волновался, он порой не мог вовремя замолчать и слова сыпались из него как зерно из прохудившегося мешка — против его воли. — Так, стоп, стоп, — Дин Лин замахала руками. — Диди, мы же не про чуму говорим, не пугайся так. Но было поздно: Се Ляня охватило беспокойство. За разговор он несколько раз заправил волосы за уши, потом начал чесать левое предплечье, тут же одернул себя и сел неестественно прямо, положив руки на колени. Чума его пугала гораздо меньше влюбленности: он несколько раз сталкивался со всякими поветриями и, не считая поветрия ликов, которое до сих пор повергало его в ужас, все они для бессмертного были скорее временной неприятностью. А вот сама мысль о том, что он может влюбиться, вызывала панику. Она выталкивала его на неизвестную территорию, где он не знал ни направлений, ни ландшафта, ни правил игры. — Ох, не тот я, конечно, человек, чтобы читать лекции на такие темы. Спросил бы ты у Чэн Хао, он бы тебе ученый трактат написал. Ладно, попробую, только на косноязычие не жалуйся. Она задумалась и начала: — Когда влюбляешься, хочется видеть другого как можно чаще, хочется к ней прикасаться, невзначай так, знаешь, задеть рукой или придвинуться поближе. И любуешься ещё, как будто все звёзды и цветы, и всё самое красивое можно в её чертах разглядеть. И ещё, вот одновременно волнительно рядом, аж руки трясутся, когда встретишь, а вроде говоришь и смеёшься вместе, и спокойно-спокойно, и радостно, кажется, вот-вот в воздух от лёгкости поднимешься, — Дин Лин вдруг замолчала, невидящим взглядом уставившись перед собой, будто перенеслась совсем в другое место и время. Се Лянь в отчаянии закрыл лицо руками. Всё, что говорила Дин Лин, было ему знакомо, но если раньше он даже не задумывался, что у этого есть название, то теперь у этих душевных движений, у непонятного волнения и замирающего сердца появилось имя, и Се Лянь уже не мог вернуться в невинное блаженство незнания. Он влюблен. Впервые за столетия своей бессмысленной жизни. И он влюблен в Хуа Чэна, в Князя Демонов, в Собирателя Цветов Под Кровавым Дождем. В самого остроумного, красивого, притягательного и одаренного человека, которого он когда-либо встречал. Чёрные глаза-омуты всё же заманили на погибель беспечного путника. Се Лянь застонал сквозь ладони. Как ему теперь смотреть на Хуа Чэна? Дин Лин наконец очнулась от своего печального транса: ʼ — Если б я знала, что это тебя так расстроит, я бы этот разговор отложила до более удачного момента. Но что уж, хлеб обратно в тесто не воротишь. Да не убивайся ты так, не ты первый, не ты последний. Я что сказать-то хотела. Я ни разу не слышала, чтобы у Градоначальника был возлюбленный. Кто-то говорит о бесчисленных любовниках, кто-то говорит, что он давным-давно потерял свою любовь, и с тех пор ни на кого больше даже взглянуть не может, всё того единственного ищет. В любом случае ни один вариант тебе ничего хорошего не сулит. Ты, конечно, во всем особенный, и как я уже говорила, раньше Градоначальник вроде ни с кем и чаи просто так не распивал, но, пожалуйста, береги себя. И если что, ты знаешь, я тут рядом и всегда выслушаю, — как всегда в такие моменты Дин Лин смутилась. Се Лянь немного собрался с духом и выдавил из себя улыбку. — Спасибо за заботу, Дин-цзецзе. Она как всегда слишком добра к этому несчастному. Демоница закатила глаза с усталым видом: — Интересно, ты когда-нибудь отучишься всё-таки несчастниться? Они оба разошлись в подавленном состоянии духа. Се Лянь быстро нырнул в свою комнату и тут же запер дверь на засов, будто так мог отгородиться от настигающих его мыслей. Сон как ветром сдуло, Се Лянь уже знал, что ему не удастся сомкнуть глаз, не стоило и пытаться. Чтобы чем-то занять руки и отвлечься, он принялся при свете свечи плести ещё одну шляпу-доули: после починки той, которую отдал ему старик, он понял, что возня с бамбуковым волокном его успокаивает, и с тех пор он уже сплел четыре таких шляпы. Стоило их, наверное, продать или раздарить, но он все об этом забывал. Сейчас же Се Лянь изо всех сил старался не думать. Но почти сразу перед глазами появился образ молодого мужчины в красном. Хищная грация, насмешливая улыбка с выпирающими клыками и буйные кудри. Забота, внимательный взгляд, и то, как Се Лянь, заснув в библиотеке, каждый раз просыпался под теплым пледом. Бывший Бог бессознательно улыбнулся. Рядом с Хуа Чэном ему было свободно и легко. Как будто Дворца никогда не было. Будто его душа не была отравлена страхом и унижением. Будто он был человеком, а не грязным, вывернутым наизнанку существом, принужденным жить против своей воли. Будто его можно было полюбить. Се Лянь с силой потёр заслезившиеся глаза. Это опасные мысли. Он не мог себе позволить подобные надежды. Пока что он терпит тебя из жалости, но если узнает, кто ты на самом деле, его стошнит от того, что он к тебе прикасался. Сломанная жалкая кукла. Ты не имеешь права на влюбленность, на человеческие чувства. Твоя любовь такая же грязная как ты сам, ты все ломаешь, пачкаешь, превращаешь в мерзость. Император никого не трогал, пока не появился ты, ты его соблазнил, ты сделал из него монстра. — Сяньлэ, я просто не мог перед тобой устоять, но посмотри на себя, никто на моем месте не смог бы. Вдруг он запачкает и Хуа Чэна, и тот тоже переродится во что-то ужасное? Или он и возится с тобой, потому что видит, как легко ты готов раздвинуть ноги? Его затошнило. Се Лянь трясущимися руками отложил шляпу и, взяв голову в руки, до боли потянул себя за волосы. Но этого было мало. Тогда он несколько раз с силой отвесил себе пощечины так, что загудела голова. Голоса наконец замолкли, он выиграл короткую передышку. Жое высунулась из ворота рубашки и погладила по щеке, где ещё горел след от удара. Лента старалась его утешить, даже если он сам был причиной своей боли. Се Лянь снова взялся за волокна бамбука, стараясь сосредоточиться лишь на том, как аккуратно протолкнуть следующее волокно в складывающийся узор. Он заснул только перед самым закатом, уронив голову на стол.