Птица

Эх ты, Порушка-Параня, Ты за что любишь Ивана? Ой да я за то люблю Ивана, Что головушка кудрява. *** Перед Се Лянем стоял мужчина, в алом одеянии невозможного чистого цвета, какой не встретишь наяву. Но несмотря на красоту наряда, Се Лянь не мог оторвать глаз от его лица. Оно было прекрасно настолько, что от этого становилось больно. Родное, знакомое так, будто он провел бессчётные часы, жадно изучая каждую его черту. Хуа Чэн улыбнулся, протянул ему руку, и сердце Се Ляня затрепетало в груди как пойманная птица. Он всем своим существом устремился навстречу. Но сколько бы он не тянулся, расстояние между ними не уменьшилось ни на цунь. Вдруг он понял, что Хуа Чэн улыбается вовсе не ему, а кому-то за его спиной. Се Лянь обернулся: в отдалении стоял юноша, высеченный из мрамора, лица было не разглядеть. Незнакомец приблизился к мужчине в красном и взял его за руку. Лицо Хуа Чэна (такое родное, такое желанное) озарилось радостью. Они стояли, соединив руки как влюбленные. Се Ляня от этого вида пронзила острая боль равной которой он ещё не знал. Он закричал: — Нет, нет, обернись, я тут!! Пожалуйста, я тут! Но Хуа Чэн не отрывал глаз от мраморного юноши. Се Ляня охватило отчаяние. Он протянул ещё раз руки к двум фигурам, но расстояние между ними только росло. И тут большие теплые ладони схватили его сзади за талию. Длинные пальцы впились в его тело и стали оттаскивать его от пары. Он пытался вырваться, бился как птица в силках, но все тщетно. — Пожалуйста, оглянись!!— закричал он из последних сил, но фигуры заволокло белым туманом и они скрылись из виду. Остались только жадные руки. Они притянули его к себе, начали шарить под одеждой, сжимая, хватая, выкручивая, их тошнотворное тепло было везде, от него было некуда деться. Се Лянь закричал и проснулся. *** После разговора с Дин Лин прошло несколько дней, прежде чем он получил приглашение на тренировочную площадку. Против обыкновения, следуя за посыльным по улочкам Города, вместо радости он ощущал отчаяние. За последние дни он много думал о том, что ему сказала демоница, и наконец пришел к решению. Он должен был отгородить Хуа Чэна от себя, от грязи, которую он за собой волочил. Выдумать способ больше не видеться. Ну и что, что от этой мысли все внутри сжималось от тоски и хотелось завыть раненым зверем. За эти несколько месяцев Градоначальник незаметно стал огромной и невыразимо важной частью его жизни: ожидание встреч, долгожданные приглашения, время вместе, которого всегда было мало. Вместо всего этого будет дыра, из которой будет сквозить мертвенным холодом потери. Но у него останется команда, Дин Лин, в конце-концов. Это больше, чем все, на что он смел рассчитывать в предыдущие столетия. Он должен быть счастлив и этим! Но что-то ему подсказывало, что без озорной улыбки и “вороненка” счастлив он уже не будет. Се Лянь вышел на площадку, тщательно избегая смотреть на Хуа Чэна: на его улыбку, которой он приветствовал своего лаоши, на тонкие черты, неправильные ровно настолько, чтобы выразить характер, на его широкие плечи и белую шею с выступающим кадыком… Стоп! Се Лянь насильно сфокусировал взгляд на красной балке за спиной Градоначальника. — Диди, всё хорошо? — в голосе Хуа Чэна звучала обеспокоенность. — Прости, да, все в полном порядке, все хорошо, ничего такого, абсолютно не о чем беспокоиться, давай начнем, — выпалил он скороговоркой, все ещё старательно избегая зрительного контакта. Хуа Чэн несколько мгновений стоял неподвижно, но затем все же принял боевую стойку, Се Лянь тут же ее повторил. И первый бросился в атаку, не в состоянии больше выносить накопившееся напряжение. На время боя все мысли как всегда вылетели из его головы: он исчез в быстрых движениях клинка и инстинктивной работе тела. Спустя пару-тройку ке, в которые никто не смог одержать верх, они остановились, чтобы передохнуть. Се Лянь кинул взгляд на Хуа Чэна и тут же об этом пожалел: выбившиеся из хвоста пряди придавали демону трудновыносимого небрежного очарования. Се Лянь представил, каково это было бы — поправить эту растрёпанную прическу. Кудри Хуа Чэна наверняка легли бы в его руки приятной тяжестью драгоценной парчи. Нет-нет, отвлекись! Но чем больше он старался направить мысли в другое русло, тем меньше это у него получалось. Обычно в перерыве они заводили непринуждённый разговор, наполненный шутками и смехом (шутил в основном Хуа Чэн, а смеялся — Се Лянь). Но в этот раз Бывший Бог отвечал односложно и невпопад, рассматривая то пол, то деревья, видневшиеся в отдалении. Наконец между ними повисла тяжелая свинцовая тишина. Это ощущалось жутко неправильно. Им раньше было так легко вместе! Почему эта дурацкая влюбленность все портила! У Се Ляня от обиды выступили на глазах слезы, и он тут же отвернулся, чтобы их спрятать. Хуа Чэн, до этого стоявший, оперевшись на оградку, оттолкнулся от нее и подошёл к нему вплотную, так, что Се Лянь почувствовал его запах. Сердце предательски зачастило. — Диди, посмотри на меня. Се Лянь сделал медленный вдох и выдох и только затем поднял глаза. Хуа Чэн смотрел на него с таким вниманием и тревогой во взгляде, что дыхание Се Ляня тут же сбилось. — Вороненок, я же вижу, что что-то тебя гложет. Скажи, я чем-то задел тебя? Если это так, то пусть диди скажет, в чем я ошибся. — Нет, правда, всё в порядке, ты не сделал ничего плохого, — слабым голосом произнес он. — Если дело не во мне, тогда в ком же? Одно слово диди и его обидчик дорого за это заплатит. У Се Ляня от этих слов, произнесенных глубоким бархатным голосом, чуть не подогнулись колени. Хуа Чэн не сводил с него черных глубоких глаз и молчал. — Нет, нет, ничего не случилось, нет никакой необходимости… — он начал, но тут же затих и замер под этим гипнотизирующим взглядом. Несколько долгих тягучих мгновений они так и стояли, во внезапно наступившей тишине. У Се Ляня было странное чувство, будто в этот момент они говорили с друг другом честнее и правдивее чем могли бы выразить слова. Те уводили в сторону, петляли вокруг невысказанного, глаза же не умели лгать. И в глубине глаз напротив была уготована ему одному предназначенная нежность. Там ждала его мучительная и сладостная тайна, отгадав которую он не сможет стать прежним. Жар охватил все тело Се Ляня, пылая у него в груди и сворачиваясь в теплый узел внизу живота. Он перевел взгляд на губы Хуа Чэна и сделал судорожный вдох. Сердце билось где-то в горле. Тут со стороны Дома раздался какой-то лязг и грохот. Тишина момента разбилась вдребезги. Се Лянь вздрогнул, и они отпрянули друг от друга (когда они успели так cблизиться?). Бывший Бог спешно отвёл взгляд, начал нервно поправлять волосы, и как всегда, когда он волновался, стал бормотать что-то невнятное: — Эээ… я просто голодный, да. Мне точно нужно поесть, я пожалуй пойду что-нибудь перехвачу… Наверное, еды… Хуа Чэн прочистил горло и хрипло спросил: — Составит ли тогда диди мне компанию за обедом? Се Лянь быстро закивал. Несмотря на все свои страхи, он уже знал, что у него не хватит никакой решимости уйти. Он был слаб и эгоистичен, и пусть ответное чувство в глазах Хуа Чэна было всего лишь плодом его воспалённой фантазии, он отчаянно хотел быть рядом. Он не был уверен, что за всю свою долгую жизнь желал хоть чего-то так сильно. Разве что смерти. Но если он не в силах уйти, он должен лучше держать себя в руках, не давать запретным чувствам просочиться наружу. Всего лишь ещё одна тайна, которую нужно запереть в подполе. Он уже поднаторел в этом искусстве — раздирать себя на части, пряча то, что было в нем сломано. Так что одним секретом больше, одним меньше, это было не так важно, пока он мог хоть иногда встречаться взглядом с кудрявым демоном. *** Хуа Чэн редко в чем-то сомневался. Некоторые проводят за душевными метаниями полжизни, гадая, как им поступить, изводя себя и других своей нерешительностью. Он же действовал. Хуа Чэн всегда знал, чего хочет. Многие даже считали его одержимым. Наверное, это было не так уж далеко от правды. Но если одержимость могла помочь в поисках его Бога, он был готов отдаться ей с потрохами. Однако сейчас Князь Демонов тонул в противоречиях. Маленький охранник переворачивал вверх дном все, что он о себе знал. В глазах Хуа Чэна постоянно двоилось. Выжженный на внутренней стороне его век образ Его Высочества смешивался с фигурой зеленоглазого вороненка. Было ли это чутьем? Сходил ли он с ума? Предавал ли он все, чему клялся быть верным, когда невзначай подходил ближе, чтобы увидеть румянец на смуглых щеках? У него было слишком мало доказательств. Выдающиеся боевые умения. Хороший аргумент, но недостаточный, в мире мог появиться ещё один исключительно хороший боец. За последние столетия Хуа Чэн пару раз встречал тех, кто мог его победить. А поскольку Сун Йе отказывался сражаться мечом, сравнить стиль было сложно. Потом были серебряные бабочки, то как они льнули к Сун Йе. Но опять же, они могли просто вторить чувствам Хуа Чэна. Чувствам, которым он отказывался давать имя. А все остальные было полудогадками, намеками, смутными ощущениями. Обычно ему было этого достаточно, но не в этот раз. Хуа Чэн так и не смог узнать ничего о прошлом Сун Йе кроме того, что он много путешествовал по миру, когда-то занимался садоводством и собирал песни как некоторые — дорогие украшения. “Песни у меня точно никто не отнимет”, — как всегда улыбаясь, сказал он. Когда Сун Йе говорил что-то такое, мёртвое сердце Хуа Чэна крошилось от острой жалости, которая тут же сменялась злостью. Воронёнок даже не понимал, насколько это неправильно звучит, и это было хуже всего. Казалось, он настолько привык к лишениям и бедам, что просто перестал их замечать. Хуа Чэн же хотел увидеть, как каждый, кто тронул диди хотя бы пальцем или сказал ему неосторожное слово, корчится в муках. И тут он тоже потерпел поражение. Они сидели в саду Дома блаженства на расстеленном прямо на земле одеяле. Сун-диди любил это место. Это легко можно было сказать по тому, как здесь расслаблялись его всегда напряжённые плечи. Они сидели молча, но эта тишина была очень естественной и им обоим с ней было спокойно. Хуа Чэн начал разговор, который он уже несколько раз откладывал, поскольку знал, что он будет неприятен для Сун Йе. — Диди так мало говорит о своем прошлом. — Ммм? — Сун Йе будто не сразу понял, о чем речь. — Ах, некоторые вещи просто стоит оставить в покое. — Перед тем как диди пришел в Город, его кто-то сильно ранил. И я не верю, что это стоит оставить в покое. Тот, кто это сделал, по меньшей мере должен измерить шагами свои кишки. Сун Йе резко обернулся на него, в зелёных глазах что-то промелькнуло, и Хуа Чэну показалось, что маленький охранник вот-вот и раскроет ему свою тайну. Но мгновение прошло: воронёнок отвернулся и сказал безо всякого выражения: — Ничто не отменит того, что со мной произошло. В мести нет смысла. Я очень благодарен Градоначальнику за его заботу, но я предпочел бы просто все забыть и постараться жить дальше. Мне жаль, что по мне так заметно, что я поломан. Все дальнейшие попытки Хуа Чэна что-то узнать не приносили результата. Сун Йе либо замыкался в себе либо настойчиво переводил тему. Вороненок во многом был похож на мерцающий неверный огонек. Вот он весь светится: улыбкой, взглядом, всем собой; а вот он вроде рядом, но на самом деле его нет, он где-то далеко, там, где никто не мог до него дотянуться. Хуа Чэн зарычал. Опять он думал о Сун Йе. Он не знал, было ли это грехом или же грехом было напротив не думать о нем. Опять все двоилось, пересекалось и вновь расходилось. И несмотря на усилия, потраченные на то, чтобы не замечать, он в глубине души понимал, что значило желание держаться с ним рядом, видеть на его лице радость и запоминать какие блюда ему понравились (понять последнее было легко, так как когда еда приходилась ему по вкусу, он немного поводил плечами из стороны в сторону, будто танцуя маленький танец). Хуа Чэн сидел в своем кабинете, уронив голову на руки и вцепившись пальцами в волосы. Он больше не мог медлить. Каждый день уводил его всё дальше по этой тропке, ещё ближе к Сун Йе. И он боялся, что перейдя какую-то черту, ему не хватит сил вернуться. Голос в голове шептал: Дешево же стоит твоя верность. Его Высочество где-то там в одиночестве, пока ты облизываешься на зеленоглазого охранника. Но его тут же перекрывал другой: Это он, это он, это он этоонэтоонэтоонэтоонэтоонэтоон! Хуа Чэн зашипел как от боли. Он ненавидел саму эту мысль, но ему нужен был совет. Слабак. Он приложил два пальца к виску. Если ему надо переступить через гордость ради своего Бога, он это сделает. — Кабинет. — Иду. Не прошло и ке, как Посланник убывающей луны вошёл в комнату. Хуа Чэн не меняя позы и не тратя время на приветствия спросил: — Вероятность того, что Сун Йе и есть Его Высочество? И поднял взгляд на Инь Юя. Тот застыл, словно боясь пошевелиться. — Говори уже. Инь Юй осторожно начал: — Противоречий тут нет, но и доказательств мало. Единственное… Это было бы слишком удобно. — Что ты имеешь в виду? — закрыв глаза напряженно спросил Хуа Чэн. — Только то, что вероятность такого совпадения мала. Было бы слишком хорошо, если бы после всех этих лет поисков он пришел в Призрачный город сам, да ещё и устроился работать в Дом. — Совпадения случаются чаще, чем ты думаешь. Хуа Чэн знал, что человек притягивает свою судьбу как раненый заяц волка. Если что-то суждено, то множество нитей сходится в одной точке, рождая неминуемые стечения обстоятельств, которые люди потом зовут случайностью. Только нечеловеческое усилие на грани срыва может разорвать это сплетение и сформировать новое кружево судеб. Он, ребенок родившийся под несчастливой звездой, и ставший Повелителем Удачи, знал это на своей шкуре. При этой мысли заныла пустая глазница. — И как по-твоему можно узнать наверняка? — Насколько я понимаю, аккуратно прощупать почву не удалось? Хуа Чэн отрицательно покачал головой. Инь Юй задумался. — Поиск зацепок в библиотеке тоже не дал результата. Кажется, только он сам может рассказать свою историю. И если не прибегать к насилию… Хуа Чэн бросил на него испепеляющий взгляд. — Что, конечно, абсолютно неприменимо к этому случаю, — тут же быстро исправился Инь Юй. И затем, после паузы, продолжил уже медленнее: — Хмм… Мне легче было бы рассказать что-то личное человеку, если бы он тоже мне рассказал что-то сокровенное. Правда за правду. — Но что если правда его испугает? — спросил Хуа Чэн. Голос его звучал жалко. Инь Юй пожал плечами: — Это определенно риск, но я не уверен, что доверие можно заработать не рискуя. После слов Посланника в кабинете повисла тишина. Хуа Чэн упёрся взглядом в столешницу, будто там были написаны ответы на все его вопросы. — Свободен, — слабым голосом наконец сказал Хуа Чэн. Посланник убывающей луны поклонился и уже направился к двери, когда Хуа Чэн его окликнул: — Стой. Инь Юй замер на полшаге. — Со следующей луны будешь получать в полтора раза больше. Посланник удивленно обернулся: — Благодарю Градоначальника за щедрость. Он махнул рукой: — Теперь исчезни. Хуа Чэн снова остался один. Бывший Бог скорее всего был прав, как бы ему ни хотелось это признавать. Правда за правду. И с этого момента мосты будут сожжены, пути назад не будет. Тот мирок для двоих, полный улыбок и брошенных исподтишка взглядов, который они построили с диди, при любом исходе разобьётся, и он не знал, что вырастет на его осколках. *** Они были на еженедельных посиделках у Дин Лин, когда она радостно заявила: — Угадайте, кого позвали петь на Праздник Весны! Лань Чан закатила глаза: — Да тебя каждый год зовут, чего тут гадать! Красноволосая демоница показала ей язык — Могла бы и порадоваться! — Я уж хотела сказать неудивительно, потому что ты лучше всех поешь плясовые, но теперь не буду, — Лань Чан скрестила на груди руки и откинулась назад. — Что ж, тогда спасибо, сестричка — Дин Лин потрепала ее по голове, на что та фыркнула и тут же стала поправлять испорченную прическу. — Но в этом году я ещё спросила, можно ли привести с собой ещё одного певца и мне сказали да, если он может удержать в руках хотя бы сяо и попадает в большинство нот. — Ура, ты наконец решилась меня пригласить, я уж думал никогда не догадаешься! — воскликнул Тан Ли. Дин Лин рассмеялась: — Твое пение я приберегу на случай, если у меня появится смертельный враг. Негоже использовать такое звуковое оружие понапрасну. Ван Ган наклонился к Се Ляню и сказал шепотом, который однако было слышно на всю комнату: — Он и правда ужасно поет. Тан Ли драматично приложил запястье ко лбу: — Эх, никто не ценит настоящий талант! Вот умру и вы поймёте, какого гения потеряли! — Ты уже умер, так что трюк не сработал, — усмехнулась Лань Чан. Дин Лин хлопнула в ладоши: — Ладно, ладно, развели тут балаган, дайте хоть договорить, — она повернулась к Се Ляню: — Диди, что скажешь? За работу не платят, есть шанс отхватить моченое глазное яблоко в лицо, зато весь Город соберётся послушать и потанцевать. Се Лянь встрепенулся, он почему-то не ожидал, что демоница назовет его, хотя, оглядываясь, это было очевидно. Дин Лин не раз хвалила его манеру исполнения, когда они выбирались вдвоем попеть на крышу соседнего дома. Он давно не выступал на публику и был благодарен за такую возможность. Как и во время боя, во время пения он как будто исчезал, оставалась только музыка — язык, который понимает каждый: от младенца до старика, от Бога до демона. Он же был не больше чем ее скромным проводником. И эта роль среди прочих была ему особо мила. — Спасибо Дин-цзецзе за приглашение! Это честь для меня составить ей компанию! — Так, оказывается наша птичка ещё и певчая! И почему я об этом узнаю только сейчас? Удостоишь нас демонстрацией своего таланта? — воскликнул Тан Ли. Се Лянь смутился: — Хмм, если никто не против? — Мы только рады будем, какие против! — прогудел Ван Ган. Се Лянь прочистил горло. Ему все ещё было немного непривычно петь голосом Сун Йе: он был несколько ниже и более хриплый, чем его родной. Обычно он брал какую-нибудь известную балладу, если его внезапно просили выступить, но тут почему-то выбрал песню, которую когда-то написал сам. Он закрыл глаза и завел печальный мотив. Песня рассказывала об усталом путнике, который просит луну спеть ему колыбельную. Он долгие годы ходил по земле и видел много горя и несчастий и теперь не может сомкнуть глаз. Все, чего он просит у ночного светила — это забвения. Он не хочет больше видеть лиц людей, не хочет слышать их голоса и даже звук своего имени ему противен. Луна откликается на его зов, поет ему колыбельную и накрывает плотным одеялом ночи. Путник впервые за многие годы утешается и крепко засыпает. Наутро, когда бледные лучи рассвета освещают его постель, он уже мертв, и на устах покойника играет радостная улыбка. Он закончил, и в комнате повисла тишина. Се Лянь занервничал и начал теребить рукава: он пел эту песню в первый раз, ведь ее он сочинил уже во Дворце. Неужели она была настолько плоха? — Голос у птенчика, оказывается, так же хорош как и все остальное! Серьезно, у меня даже мурашки пошли! Но и тоскливую же ты песню выбрал, под такое не попляшешь, — нарушил молчание Тан Ли. Ван Ган хлюпнул носом: — Сун-диди, поешь ты как сирин, но не могу я такое слушать, сердце болит. Лань Чан согласно закивала, а Чэн Хао бросил на него внимательный взгляд. Только Дин Лин, прежде веселая, оперлась локтями на колени и смотрела куда-то вдаль невидящим взором. Се Лянь было встал, чтобы подойти к ней, но его потянула обратно Лань Чан. — Не надо, не трогай ее, только хуже сделаешь. Но песню эту больше при ней не пой, она такое не любит, есть причины. Се Лянь послушно сел, но все равно не отрывал глаз от Дин Лин. Она оставалась задумчивой до конца посиделок. Когда все разошлись, Се Лянь все же подошёл к демонице. — Дин-цзецзе, прости, если тебя расстроил, я совсем этого не хотел! — Это ведь твоя песня, да? — оборвала она его. — Да, цзецзе верно догадалась. — Ты все ещё думаешь об этом? — О чем? — растерянно спросил Се Лянь. — О том, чтобы убить себя. Се Лянь замер. Он не ожидал, что кто-то задастся этим вопросом. И ещё больше он не ожидал боли в голосе Дин Лин. Он неловко улыбнулся и замахал рукой: — Дин-цзецзе зря волнуется, мне не так-то легко умереть! Дин Лин кинула на него тяжелый взгляд. Улыбка сползла с его лица. — Это единственное, что тебя останавливает? Он задумался. Первый раз он попытался покончить с собой в день, когда умерли его родители. Во второй раз — когда он понял, что из Дворца ему не выбраться. Тогда он перерезал себе вены и горло украденным ножом. Император был в ярости, когда нашел Бывшего Бога без дыхания, распластанного на пропитанных кровью простынях. Только он имел право распоряжаться телом Сяньлэ. Дальше попыток было слишком много, чтобы считать. Хотя с самого начала была понятна бессмысленность этой затеи, он продолжал пытаться, теша себя иллюзорной надеждой. Вдруг на этот раз сработает? Вообще то, что он не мог умереть, было не до конца правдой. Скорее он не мог умереть до конца. Там, где все остальные шли камнем на дно, он мог только нырять. Смерть его не принимала. В конце концов он начал использовать ее просто как способ забыться на время, когда было совсем худо и его разъедало отвращение к себе. Так он будто убивал грязную часть себя, и перерождался хотя бы ненадолго чистым.. Но сейчас, с удивлением подумал он, мечты о самоубийстве гораздо реже приходили ему в голову. Только после особо болезненных кошмаров или когда прошлое набрасывались на него внезапно посреди самого обычного дня. Кажется, у него появилось в жизни что-то стоящее, ради чего можно было вставать с утра: встречи с Хуа Чэном, посиделки у Дин Лин, да хоть булочки с улицы, где он дежурил. — Нет, — с удивлением ответил он. Дин Лин внимательно всмотрелась в его лицо. — Обещай мне, что если захочется что-то такое сделать, ты вместо этого придешь ко мне. Неважно, буду ли я спать, работать, да хоть кувыркаться с кем-то — ты придёшь, — с напором сказала она. Се Лянь замялся. Что если ему опять станет слишком больно? Чем ему спасаться тогда? — Я правда не умру… — Мне все равно. Если ты действительно хочешь извиниться, то обещай. Се Лянь сдался. В конце концов Дин Лин не сказала, что после того, как он сходит к ней, он не может возвратиться к первоначальному плану. — Я обещаю. Лицо Дин Лин наконец-то хоть немного расслабилась. — Хорошо, диди. Я тебе верю. *** Дни до Праздника Весны пролетели быстро в подготовительных хлопотах. За неделю до заветной даты, Город, казалось, охватило безумие: он весь стал шумом, суетой и толкотней. Платяные и ювелирные лавки торговали втрое бойче обычного, драки за красивый наряд были нередкостью. На улице только и можно было услышать разговоры о том, кто с кем пойдет на праздник, кто в этом году будет выступать, а также оживленные споры, посетит ли в этом году празднование Градоначальник. К последним Се Лянь всегда прислушивался с особенным интересом. Он после того, как узнал, что будет выступать, не виделся с Хуа Чэном и вместе со всеми гадал, появится ли он на празднике. Придет ли он послушать мою музыку? Придет ли он поглядеть на меня? Эти мысли он старательно отгонял, тем не менее они раз за разом возвращалась. *** В день праздника Се Лянь проснулся от стука в дверь. Потирая глаза, он открыл щеколду, створка тут же распахнулась, на пороге стояла Дин Лин: — Просыпайся, соня! Ещё столько всего надо успеть! Переодевайся и приходи ко мне, Лань Чан будет делать прически! — И тебе доброе утро, — улыбнулся Се Лянь. — Давай быстрее только, не зевай, публика ждать не будет! — Дин Лин была ещё энергичнее обычного, казалось, ей было сложно устоять на месте даже мгновение. Выпалив все, она тут же нырнула обратно к себе и судя по звуку и последовавшей цветастой ругани, обо что-то споткнулась и ушибла ногу. Се Лянь покачал головой и принялся собираться. Помывшись, он достал из сундука одеяние, которое они вместе с Дин Лин ему выбрали. Она притащила его к дядюшке Цао, заверив: — Никто и не думает у него покупать наряды, потому что у него в основном продается всякий хлам. А между прочим у дядюшки хоть все и не новое, но куда лучше того тряпья, которое можно купить за такую цену в других местах! Проведя у антиквара пару часов и перемеряв, кажется, с десяток пыльных одеяний, они наконец вышли на улицу с покупками. Се Лянь, только переступив порог лавки, принялся безостановочно чихать. После где-то десятого чиха Дин Лин воскликнула: — Только не говори, что внутри ты сдерживался, чтобы не обидеть дядюшку! — Дзедзе слишком хорошо меня знает, — с забитым носом откликнулся Се Лянь. Наряд Се Ляня был из белого шелка, поверх которого надевалась полупрозрачная накидка с серебряной вышивкой. Одеяние напомнило ему бабочек Хуа Чэна, и он не задумываясь остановил на нем свой выбор. Облачившись, Се Лянь робко улыбнулся зеркалу. Он очень давно не наряжался, тем более по своей воле. Но сегодня он впервые за многие годы действительно хотел быть красивым. Чтобы если Хуа Чэн всё-таки придёт на праздник, он обратил внимание на своего вороненка. Чтобы ты совратил его так же как Императора. Се Лянь сделал глубокий вдох и выдох. Это нормально, хотеть нарядиться на праздник, это то, что делают все, было бы странно поступать по-другому. Он не делает ничего плохого. И не дожидаясь, пока снова зазвучат голоса, усиленно заторопился к Дин Лин. Казалось, по ее комнате прошел ураган, вытряхнувший все содержимое ее сундуков и раскидавший его по всем поверхностям. Посреди всего этого, недовольно сложив руки на груди, стояла Лань Чан в темно-фиолетовом шелковом одеянии с золотой оторочкой. Ее голову украшала высокая сложная прическа с вплетенными в нее золотыми же цепочками. — Лань-гунян красива как южная ночь в августе, когда с неба на землю падают звезды, — произнес Се Лянь. Лань Чан обернулась: — А вот и наша сладкоголосая пташка. Наряд тебе к лицу. Сейчас сделаю тебе прическу, накрашу и никто не сможет взгляда оторвать. Даже Градоначальник, — и она подмигнула ему. Се Лянь покраснел. Дин Лин появилась откуда-то из завалов в своем хвойно-зеленом платье с вышитыми белыми цветами. В руке она держала шпильки: — Вот, нашла! Лань Чан ответила: — Если бы ты наконец прислушалась и перестала хранить все вещи в одной куче, это бы заняло в три раза меньше времени. — Хорошо, мам! Лань Чан побледнела: — Не смей меня так звать! Дин Лин тут же замерла и изменившимся серьезным голосом произнесла: — Прости, Лань-дзедзе, я забылась. Моя вина. Дурацкий язык вперёд головы бежит. Пару мгновений в комнате висела напряжённая тишина. Се Лянь переводил взгляд с одной демоницы на другую, не понимая, что происходит. Наконец Лань Чан шумно выдохнула и ворчливо сказала: — Давай уже садись, нечего время терять. Дин Лин послушно села на табуретку и Лань Чан принялась расчёсывать ее длинные красные волосы костяным гребнем. Се Лянь пока уселся на кровать. Скоро подошёл Тан Ли и они вчетвером принялись болтать, пока Лань Чан делала свою работу, постоянно ругаясь на Дин Лин за то, что та не может сидеть смирно. Она уложила волосы демоницы в толстую косу, которая словно венок охватывала ее голову, и подвела ей глаза зеленым. Тан Ли присвистнул: — Ну все, демоницы и призрачницы, берегите свои сердца! — Да ну тебя, — Дин Лин покраснела. Се Лянь улыбнулся: — Дзедзе и правда чудо как хороша. Она только отмахнулась. Наконец настала очередь Се Ляня. Он сел на табуретку и положил руки на колени, но почти сразу же начал теребить ими ткань наряда. Ему было непривычно и немного нервно, что за ним кто-то будет ухаживать. И хотя он старался подготовиться к этому, когда Лань Чан подошла к нему сзади и дотронулась до его плеча, он резко и болезненно вздрогнул. Она тут же убрала руку. — Нет, так дело не пойдет. — Прости-прости, я постараюсь держать себя в руках, — он сел прямее и сцепил пальцы в замок. — Ох, птенчик, дело же не в том, что ты вздрагиваешь, а в том, что я не хочу тебя пугать. Я могу что-то сделать, чтобы тебе было спокойнее? Он тихо произнес: — Думаю, мне было бы проще, если бы я видел, что ты делаешь, но зеркало висит слишком высоко… — Ни слова больше, — Дин Лин пододвинула поближе этажерку, и сняв зеркало со стены, поставила его прямо напротив Се Ляня. — Спасибо… — прошептал он, смаргивая внезапно выступившие слезы. После этого дело пошло легче. В какой-то момент Се Ляню даже удалось расслабиться, пока умелые руки перебирали пряди его черных волос. Лань Чан несколько раз начинала плести ему прическу, но каждый раз распускала. — Все что-то не то. Хм, может, тут и не надо ничего сложного. Дин Лин, будь зайкой, сбегай за белыми цветами на соседнюю улицу. В итоге она просто сплела ему широкую косу, которая ложилась на одно плечо, и украсила ее россыпью маленьких белых цветов. Финальным штрихом она дала ему краску для губ, чтобы он сам их накрасил. Она несколько раз попробовала сделать это сама, но он каждый раз дёргался, из-за чего краска только размазывалась по лицу. Се Лянь посмотрел в зеркало. Ему нравилось, что его образ был не похож на то, как наряжал его Цзюнь У. Тот предпочитал торжественные одеяния, которые должны были навевать мысли о значительности и богатстве их владельца. Эти же, как и его прическа, отличались изящной лёгкостью и простотой. — Ах, чуть не забыл. Он достал из рукава серебряные сережки в виде бабочек и вдел их в уши. — Теперь все. Дин Лин окликнула его с кровати: — Повернись-ка к нам. Се Лянь развернулся. Тан Ли, который в этот момент отхлебывал чай из большой кружки, подавился и стал откашливаться. — Кхе-кхе, Сун Йе, будь осторожней сегодня, был бы я жив, у меня бы сейчас сердце остановилось. Дин Лин с ухмылкой сказала: — Он как всегда преувеличивает, но в этот раз ненамного. Се Лянь покраснел: — Спасибо вам всем, я не знаю, как вас отблагодарить за все, что вы для меня сделали… Я очень давно никуда не выбирался, а вы помогли мне вспомнить, как это — с радостью готовиться к празднику. Даже если бы он закончился прямо сейчас, я уже был бы счастлив! Дин Лин улыбнулась: — Если не знаешь как отблагодарить, то может и не надо. Это просто то, что делают друзья — помогают друг другу нарядиться. При слове друзья что-то теплое и светлое распустилось в груди Се Ляня, и у него опять намокли глаза. Ему стоило сдерживать себя получше, иначе он проплачет свой выход. Спустя несколько мгновений Дин Лин добавила, вскакивая с кровати: — Но хватит нам с тобой рассиживаться, ещё надо успеть порепетировать! *** Праздник Весны по городской традиции проводился на берегу реки. Там выставляли длинные, крытые красными скатертями столы, и сооружали помосты для выступающих. Праздник соединял множество разнородных обычаев, хаотично перемешивая их все в одном бурлящем котле. Но одно правило действовало для всех — пой, танцуй, веселись, пока не охрипнет горло и не откажут ноги (хотя многие заходили далеко и за эту грань). И ещё: в эту ночь каждый старался найти себе того, с кем разделит постель. Встретить Весну одному значило обречь себя на несчастье на весь следующий год. И Город, и так не отличавшийся скромностью, в этот день с особым упоением отдавался греху сладострастия. Праздник уже начался, были спеты первые песни, выпиты первые кубки, демоны, призраки, гули и прочая нечисть продолжали стекаться со всего Города к берегу. Сияли красные фонари, умножаясь и бликуя в темных водах реки. Хуа Чэн сидел, закинув ноги на стол, и попивал из серебряного кубка сладкое густое вино. Он принял облик юнца, довольно далёкий от его обычной внешности. Градоначальник хотел послушать диди, не отвлекая внимания публики от его выступления своей персоной. Весь этот сброд ещё успеет на него насмотреться. Длинный скелетообразный дух по соседству попытался сделать ему замечание: — Юноша, мы хоть и в посмертии, но все же стоит сохранять какие-то манеры… Хуа Чэн медленно к нему обернулся, обнажив клыки в ничего хорошего не предвещающей улыбке. На мгновение он дал проглянуть личине Градоначальника через юношеские черты. Дух побледнел (что само по себе было примечательно, так как он и до этого был почти белый), слетел со стула, встал и принялся отступать, в панике отвешивая поклоны и рассыпаясь в извинениях, а затем развернулся и побежал. Хуа Чэн устроился ещё удобнее. Всё-таки некоторые вещи никогда до конца не надоедают. На Празднике пели самые разные песни, но особой популярностью пользовались про смерть и про любовь. Вот уже выступило несколько певцов, одного из которых освистали: он попытался исполнить ужасающие песни собственного сочинения. Градоначальник со своего места запустил в неудачливого певца вишнёвой косточкой так, что она попала бедолаге ровно между глаз и почти его оглушила. Хуа Чэну определенно стоило задуматься о том, чтобы выпустить указ, запрещающий рифмовать кровь и любовь, розы и слезы, да и цветы — красоты́ можно было отправить туда же. Чего он не терпел, так это плохой поэзии. И вот, когда он уже заскучал, два демона вынесли на помост маленький столик и положили на него гуцинь. Затем на возвышение поднялся певец. Хуа Чэн сперва принял его за девушку из-за невысокого роста. Но когда он повернулся к публике, Хуа Чэн тут же узнал своего вороненка. Окутанный серебристой дымкой одеяния он будто вышел из сновидения. Весь его облик был полон ускользающей эфемерной красоты. Как раннее утро, как тонкий лед и цветы-подснежники. Сун Йе улыбнулся толпе. Хуа Чэн судорожно втянул воздух в свою мертвую грудь, быстрым движением снял ноги со стола и подался вперед. Он снова чувствовал себя чумазым ребенком, который завороженно смотрит на юное лицо принца и отчётливо, совершенно по-взрослому, знает, что пропал и нет ему отныне пути назад. Что он, даже умирая, будет помнить этот миг и нежность в янтарных глазах. Так потом и было. Тем временем тонкие пальцы запорхали над струнами, и по воздуху поплыла печальная мелодия. Сун Йе негромко запел: Мне тебя не понять, фонарик Отчего ты искришься весь, светишься Темнота кругом, хлещет дождь В заводненной канаве Золотая, густая льется из берегов кровь А ты светишься, шутишь, переливаешься Может знаешь чего секретное, Что в груди у тебя щекочется Ну а может на холодной улице Одинокою ночью однажды ты кончишься Успокоишься Хотя Сун Йе пел негромко, но каждое его слово было отчётливо слышно. Нечисть, уже начавшая буянить, притихла (возможно, Хуа Чэн совсем немного ей с этим помог). Голос юноши будто забирался в самую грудь и дрожал там, заставляя жалеть и тосковать обо всем том маленьком и хрупком, что безвестно погибает в мире. Когда он закончил, на поляне ещё несколько мгновений было тихо. Потом кто-то захлопал и к нему присоединились и другие. На сцену полетели цветы. Хуа Чэн очнулся и щелкнул пальцами — с неба над помостом посыпались лепестки белых роз. Сун Йе запрокинул голову и улыбался как ребенок, в первый раз увидевший снег. Лепестки путались в его черных волосах и оседали на плечи. Хуа Чэн смотрел на него не моргая. Наконец воронёнок обратил свой взгляд на публику, и Хуа Чэн был готов поклясться, что зелёные глаза нашли в толпе именно его. Он замер, не в силах пошевелиться под светящимся взглядом певца. Тот улыбнулся в ответ ещё шире, затем прикрыл глаза и снова принялся играть. Сун Йе исполнил еще несколько песен на разных языках. Градоначальник не мог не заметить, как на сцене вся настороженность и дерганность вороненка будто испарялась: он пел и играл, расправив плечи, держа высоко голову и совсем не остерегаясь чужих взглядов. Так и должно быть всегда. Мы построим мир, где ему будет нечего бояться. Хуа Чэн согласно кивнул этой мысли. Так ему и следовало поступить. Наконец, Сун Йе исполнил песню о девушке, которой с детства снился один и тот же прекрасный юноша. Она искала его наяву среди сотен лиц прохожих, но все безуспешно. Девушка выросла и стала женщиной, вышла замуж и родила детей, но часть ее до самой смерти продолжала тосковать о том, чего не было, и что являлось ей только во сне. Сун Йе вышел на финальный поклон. Нечисть забушевала: — Пусть грустный шуайгэ споёт ещё! — Шуайгэ, ночь будет холодной, пойдем ко мне в кровать, я тебя согрею! Хуа Чэн резко развернулся, и пригвоздил демона, выкрикнувшего последнюю фразу, к месту тяжёлым взглядом. Тот схватился за горло, которое сдавила невидимая петля. Незадачливый слушатель захрипел и в панике стал царапать свою шею, пытаясь избавиться от затягивающейся удавки. Когда он упал на колени, Хуа Чэн наконец перевел взгляд обратно на вороненка, только чтобы тут же перестать дышать самому. Кто-то кинул Сун Йе на сцену венок, сплетенный из больших белых цветов, и тот надел его на голову. Коронованный Цветами Бог Войны. У Хуа Чэна все поплыло перед глазами. Сотни статуй и картин, изображавшие его Бога, показались ему на миг дальше от заветного образа, чем та картина, которая сейчас предстала его глазам. Он больше не мог ждать, он сходит с ума, он должен поговорить с вороненком сегодня. Сун Йе спустился со сцены, где его сразу встретила демоница в фиолетовом и розоволосый парень, оттеснившие его от толпы. Хуа Чэн прищурился. Ему не нравилось как парень поглядывал на вороненка. Слишком пристально, слишком игриво. К тому же положил руку ему на плечо. У Хуа Чэна дернулся уголок рта, он резко поднялся со своего места и широким шагом направился к троице. Подойдя, он произнес низким голосом: — Диди поет слишком хорошо для этой дыры. Здешний сброд должен быть благодарен ему за то, что он так щедро делится своим даром. Демоница и демон уставились на него с удивлением. Сун Йе же прижал ладони к покрасневшим щекам: — Градоначальник слишком добр ко мне и слишком строг к другим своим подчинённым! Право, меня здесь очень хорошо встретили, я даже не ожидал! Розоволосый демон разинул рот, уставившись на Хуа Чэна: — Градо… Ох, простите, Правитель, не признали вас! Не зря вас называют мастером перевоплощений! Такой искусный облик… Хуа Чэн поднял одну бровь и смерил это недоразумение взглядом. Демон был смазливый, но не более, к тому же слишком, до наигранности, манерный. Хуа Чэн недобро ему улыбнулся, обнажив клыки. Тот замолчал на середине фразы и немного попятился. Демоница, очевидно, более сообразительная, схватила розоволосого за руку, поклонилась и сказав: “Не смеем больше отнимать время Градоначальника!” утащила своего спутника куда-то в толпу. Сун Йе растерянно посмотрел им вслед: — Кажется, они тебя испугались! — Если диди желает, мы можем вернуть его друзей. Сун Йе перевел на него взгляд своих зелёных глаз и молча покачал головой. Хуа Чэн довольно улыбнулся. Значит вороненок все же предпочитал его компанию. Тем временем на сцену вышла красноволосая демоница. Сун Йе слегка коснулся его плеча и сообщил: — Это Дин Лин, у нее талант петь плясовые! А ещё она моя подруга! — последнее он добавил с такой гордостью и радостью, что у Хуа Чэна защемило сердце. Воронёнок звучал так, будто он сам не мог поверить в собственное счастье, в то, что он может назвать кого-то другом. Хуа Чэн глянул на сцену, он видел эту демоницу на предыдущих праздниках, и пару раз замечал ее в Доме в компании Сун Йе. Кажется, она правда недурно пела. Дин Лин перебрала струны пипы и завела печальный мотив. Это была традиционная народная песня про жениха, который не вернулся с войны. Ожидаемо, она пользовалась популярностью в Призрачном городе, где было много павших солдат. Каждая война оставляла рваные раны на ткани мира и порождала сотни демонов, полных ярости за свою погубленную юность. Даже их Градоначальник когда-то был таким солдатом, хоть его и держала на земле не злость, а другое, куда более опасное чувство. Ой, вы кумушки, вы кумитеся. Кумитеся, любитеся… Хуа Чэн снова посмотрел на вороненка. Тот негромко подпевал демонице чистым голосом, идеально попадая в каждую ноту. При этом он водил перед собой руками в такт музыке и немного покачивался с носка на пятку. Было очевидно, что в этот момент для него не было ничего кроме разворачивающейся мелодии. Хуа Чэн же не мог оторвать от него глаз. Он не видел в жизни зрелища красивее, чем этот чуткий юноша, отдающийся тому что он любит. А как же Его Высочество? Легко же ты про него забыл. Сегодня, он поговорит сегодня. А пока, пока длится праздник, и длится песня, он ещё побудет в этом маленьком мирке неведенья. Ваши венки по верху плыли — а мой на дно пошёл. Ваши дружки с войны пришли — а мой не пришёл. Песня закончилась и Сун Йе громко захлопал, к нему присоединилась и нечисть. — Красавица, спой веселое, плясать хотим! — Да, да, хватит уныния! — Ну ладно, ладно, какие нетерпеливые, плясать так плясать! — и Дин Лин ударила по струнам и завела разгульную песню на одном из многих языков, на которых говорил Город. Хуа Чэн слегка поморщился из-за акцента исполнительницы, но выбор песни был ему на руку. Эх ты, Порушка-Параня, Ты за что любишь Ивана? Ой да я за то люблю Ивана, Что головушка кудрява. Сун Йе начал подпевать, сперва не заметив протянутую к нему ладонь. Но когда заметил, вопросительно поднял на Хуа Чэна свои зелёные глаза. — Не хочет ли Сун-диди со мной потанцевать? — повторил он почти дословно фразу, которую произнес во время их второй встречи. Неожиданно во рту в ожидании ответа у него пересохло. Лицо Сун Йе засветилось радостью: — Конечно! В момент когда рука вороненка оказалась в его, Хуа Чэн скинул неприметное обличье и принял свой обычный взрослый облик. Разве что верхнее одеяние было украшено серебряной вышивкой богаче обычного, губы и глаза подведены, а волосы он оставил распущенными. Со всех сторон донеслось: — Это Градоначальник! Он здесь!! — Он держит грустного шуайгэ за руку, они будут танцевать!!! Нечисть взорвалась криками, улюлюканьем и визгами. Сун Йе вздрогнул и испуганно огляделся. — Не обращай на них внимание, диди, смотри на меня. Воронёнок послушно поднял на него глаза. Кудри вьются до лица Люблю Ваню-молодца Хуа Чэн тряхнул кудрями и озорно улыбнулся. Сун Йе покраснел. Улыбка Хуа Чэна стала ещё шире. И они танцевали. Сначала Сун Йе двигался скованно, но вскоре обнаружилось, что танцует он ничуть не хуже, чем сражается. Все те же точные движения и лёгкость. Шлейф прозрачного одеяния и разгоряченное лицо. Расширенные зрачки, в черноту которых хотелось провалиться. Из прически выбились отдельные пряди и кто бы знал, скольких усилий Князю Демонов стоило не заправить их за маленькие аккуратные уши. И еще краска, чертова краска на губах. Она была хуже всего. Песня шла за песней, но они не останавливались. Привыкшие подстраиваться под темп друг друга в бою, они были идеальными партнёрами. Многие демоны забросили свои пары и открыв рот смотрели на две фигуры: красную и серебряную. Для них же никого и ничего кроме друг друга и не было. Не было криков и взглядов, не было времени, не было груза прошлого и сомнений. Только жар танца и обещание в глазах напротив. Они танцевали.