Птица

There is love in your body but you can't hold it in It pours from your eyes and spills from your skin Tenderest touch leaves the darkest of marks And the kindest of kisses break the hardest of hearts Се Лянь не знал, сколько времени прошло, когда они наконец остановили свое кружение. Ещё несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, улыбаясь. Казалось странным снова заговорить с помощью неповоротливых слов после живого и честного языка танца и прикосновений. Но момент прошел и Се Лянь отвёл взгляд и неловко поправил волосы. — Диди слишком умелый и неутомимый танцор, боюсь, старому демону нужен отдых после такой пляски, — Хуа Чэн хитро улыбнулся и наклонил голову. Се Лянь отчётливо понимал, что ему отдых куда нужнее, чем Непревзойденному, полному духовной энергии. — Градоначальник, кажется, преувеличивает как мои таланты, так и свою усталость. Но его подданные приготовили трон и, кажется, ждут его. Возможно, ему и правда стоит уделить им внимание. Я и так непозволительно отвлек его от обязанностей. Хуа Чэн закатил глаза: — Они могут подождать еще. Я если и сяду, то не для них, а только чтобы покормить Сун-диди. И действительно, во главе стола нечисть водрузила откуда-то взявшийся трон, сплетенный из множества веток и украшенный цветами, костями и пучками трав. Рядом же поставили стул, тоже украшенный цветами, но явно наспех. Сердце Се Ляня пропустило удар: кажется, это было его место. Рядом с Хуа Чэном. Они подошли к столу и когда Се Лянь замешкался, Хуа Чэн взял его за руку и элегантно помог ему сесть и только затем занял свое место. Се Лянь не успел даже толком утолить жажду, как кто-то в толпе выкрикнул: — Хо-зя-ин! Речь, Хозяин! К нему присоединился еще один голос, потом два и вскоре уже вся толпа оглушительно скандировала: — Хо-зя-ин! Хо-зя-ин! Кто-то булькал и скрежетал, выли баньши, из реки высунулись водные духи и присоединились к какофонии своими высокими голосами, огромный бесформенный демон рычал так, что вибрировала земля. — Хо-зя-ин! Хуа Чэн не торопясь поднялся и его глубокий насмешливый голос раздался по всей поляне, перекрывая весь этот адский шум: — Ну что, не справитесь без речи? Всё надо вас развлекать? — спросил он, разглядывая свои ногти. — Нет, Хозяин, не справимся! Нужна речь! Хо-зя-ин! Толпа взорвалась криками обожания. Музыканты свистели, тренькали и стучали. Каждый старался громче других выкрикнуть похвалу своему Князю. Наконец Хуа Чэн взял в руки свой бокал с вином, и горожане тут же затихли как по команде. — Ну что же, если по-другому вас не заставишь замолчать… Проклятые, чего вы сюда пришли? — Гулять, пить, веселиться! — Вот и гуляй, и веселись рвань и нищета, гуляй богатенький сыночек и жадный купец! Гуляй девка, которую из реки поутру достали, и пей жених, что до свадьбы сгинул! — в словах Хуа Чэна чувствовалась сила, его черные глаза сверкали. Пусть земля у живых под ногами дрожит! Будут знать: пляшут униженные и презренные, несчастные и злобные, убитые и проклятые! Сегодня гуляет Город и мёртвое живого живее! И смерть демонам не указ — уже виделись вы с нею; и земные правители вам не указ, они в прах ушли, а вы на реке пляски пляшете. Нечисть другую же человек больше не изведет, не придет он сюда с амулетами и молитвами. Только Город всем вам указ, и если против него пойдете, дорого платить будете. Таков закон. Пока блюдете, каждый: убийца, праведник, дух и гуль, воровка и девка уличная, сиди за столом, топи себя в вине, объедайся и блуди. Не нужно мое вам на это дозволение, здесь каждый сам себе хозяин! Толпа в ответ заревела тысячей голосов, так, что заложило уши. Хуа Чэн сделал глубокий вдох и на резком выдохе через нос вспыхнули все костры, хворост для которых был разложен по поляне. Взвились оранжевые языки, и обманчивые тени заплясали по лицам и мордам горожан, загорелись огни в их глазах. Если до этого в празднестве ещё прослеживался какой-то порядок, то теперь он окончательно растворился под напором хаоса. Нечисть принялась прыгать через костры, музыканты смешались с толпой и играли каждый что ему взбредется, и все это складывалось в единую необузданную песнь веселья, хмеля и разгула. Многие кинулись с берега в реку и стали плескаться в воде вместе с русалками и духами рек. Се Лянь во все время речи смотрел на Хуа Чэна и чувствовал, как что-то горячее разливается по его жилам и он пьянеет без вина. Хуа Чэн рядом с ним вел себя как озорной мальчишка, и иногда Бывший Бог забывал, что перед ним могущественный Князь Демонов, Непревзойденный, от чьего присутствия равно дрожали и жители Небесных чертогов и демоны. Который без труда держал бушующий Город на своей ладони так, будто он был не больше игрушки. Ревущая толпа нечисти была готова пасть перед ним ниц, повинуясь движению его пальца. И Се Ляню это… нравилось. Демоническая аура силы и ленивая грация пробуждали что-то в Се Ляне, что прежде ему было незнакомо. Держи свою грязь при себе. Се Лянь вздрогнул, несколько раз нервно поправил волосы и начал обкусывать губы. Хуа Чэн, который уже сел обратно на свой трон, пододвинул к нему тарелку с ещё горячими паровыми булочками: — Диди стоит поесть, он еще и крошки в рот не положил, хотя пел и танцевал весь вечер. От этого контраста, от перехода от властности и насмешки к заботе все мысли разлетелись из головы Се Ляня, как вспугнутые птицы. Через ке, когда Се Лянь смог перекусить, к ним подлетела Дин Лин, поклонившись и бросив опасливый взгляд на Хуа Чэна она спросила: — Сун-диди, не хочешь с нами попрыгать через костер? Се Лянь вопросительно взглянул на Хуа Чэна. — Воронёнок не должен спрашивать моего разрешения, он волен идти, куда захочет и с кем захочет. Се Лянь улыбнулся ему: — Я скоро вернусь! Дин Лин, как только они отошли на расстояние, на котором Хуа Чэн уже не мог их услышать, выпалила: — Ну ты и даёшь, диди! Забудь все, что я говорила про то, что тебе стоит опасаться Искателя Цветов Под Кровавым Дождем! Он на тебя такими глазами смотрит, как будто весь Город построил только для того, чтобы ты улыбнулся! Се Лянь жутко смутился и замахал руками: — Дин-цзецзе право сгущает краски! — Да я их скорее разбавляю! Они объединились с остальной командой, которая стояла поодаль одного из больших костров. Все наперебой поздравляли его с выступлением и сразу же поддразнивали и дивились его танцу с Хуа Чэном, так что он совсем раскраснелся и только и знал, что благодарить и отмахиваться от комплиментов. Ван Ган притащил со столов поднос с едой и они принялись пробовать разные сласти и спорить, какой же десерт лучше. Тан Ли осторожно приблизился к нему: — Фух, да я теперь на два шага боюсь к тебе подойти. Градоначальник как меня глазами смерял, думаю все, доигрался ты, Тан Ли, дострелялся глазками, второй раз сейчас помирать будешь! Се Лянь прожевал большой кусок булки, который откусил мгновением раньше, и ответил: — Хуа Чэн и правда производит грозное впечатление, но я думаю, ты все же преувеличиваешь! Он бы не стал никого обижать просто так! Тан Ли посмотрел на него снисходительно и с жалостью как на умалишенного: — Да-да. Искатель Цветов Под Кровавым Дождем, один из четверки Великих Бедствий, точно никого и пальцем не тронет! Се Лянь поднял в воздух палец: — Я не сказал, что не тронет! Я сказал, что не тронет просто так! Это большая разница! — Да-да, диди, как скажешь! Но, пожалуй, под руку я тебя брать больше не буду! Просто на всякий случай! У меня ещё есть планы на эту ночь, да и на ближайшую жизнь тоже! Смеясь с его друзьями и поглядывая из-за плеча на Хуа Чэна, Се Лянь, кажется, впервые за многие столетия, чувствовал, что ему рады, что ему припасено место за столом и что кому-то искренне не все равно, что с ним. Он слишком боялся себе признаться в этом, но сегодня, на этом празднике в Городе мертвых он был… почти счастлив. Ещё немного постояв с командой, он откланялся и вернулся за стол к Хуа Чэну, который уже половину ке строил ему через поляну грустные глаза. *** Праздник и не думал заканчиваться, градус страстей все нарастал, и теперь на поляне можно было то тут то там видеть парочки (а иногда и тройки и больше), слившиеся в страстных объятьях и поцелуях. Се Лянь старался отводить глаза от таких зрелищ, но чем дальше, тем это становилось сложнее. В конце концов ему пришлось уставиться на небо, надеясь, что никто не начнет целоваться и там. Хуа Чэн наклонился к нему: — Диди не кажется, что тут становится слишком шумно? — Город умеет гулять, не думая ни о завтра ни о вчера, но для такого как я тут и правда, пожалуй, громко! Хуа Чэн глянул на него своими черными глазами: — Что значит “для такого как я”? — Ах, я совсем не подхожу для праздников! — По-моему, без диди этот беспорядок и праздником нельзя было бы назвать. Се Лянь покраснел и укоризненно посмотрел на демона: — Градоначальник мне льстит. — Ничуть, я самый искренний человек, которого только можно найти, — и он улыбнулся своей совершенно бесстыдной улыбкой, отчего сердце Се Ляня сделало в груди странный кульбит. Когда же оно вернулось на место, Хуа Чэн протянул ему ладонь: — Сбежим отсюда? Се Лянь не думая ни мгновения вложил свою руку в изящную кисть Хуа Чэна. Хуа Чэн соскользнул со своего трона и пригнулся, так, чтобы его не было видно за столом (что при его росте было отнюдь непросто). Се Лянь повторил его действия, хотя не был уверен, почему они скрытничают. Так они рука в руке и побежали, прячась за спинками кресел. Тут кто-то в толпе закричал: — Где Градоначальник? — Куда он ушел? Где наш Хозяин? И толпа зашумела, и демоны начали рыскать в поисках своего Повелителя. Хуа Чэн утянул его за раскидистый куст и прижал палец к своим губам. Се Лянь присел, чтобы его не было видно, и спросил шепотом — А почему мы прячемся? — Потому что сбегать веселее, чем торжественно уходить. Диди что, никогда не играл в прятки? Но не успел Се Лянь ответить, как на них из-за соседнего куста вышел дух в простыне и с головой из лошадиного черепа и проскрипел: — А вот и грустный шуайгэ! Где же наш Градоначальник? Не ты ли его увел? Се Лянь растерянно огляделся: Хуа Чэн куда-то пропал. Тут о его ноги потерлось что-то теплое, и взглянув вниз, он увидел черного одноглазого котенка, прижавшегося к его сапогу. Сообразив, что происходит, Се Ляню пришлось прикрыть рот ладонью и изобразить кашель, чтобы замаскировать рвущийся наружу смех. — Нет-нет, тут только я и мой котенок. Знаете, у него очень сложный характер, так что близко лучше не подходить. Дух с удивлением взглянул на небольшого котенка. Тот выгнул спину и зашипел так, что под духом завибрировала земля. Дух испуганно отскочил: — Что же, господин, не буду больше мешать вам и к-котику… — сказал он, пятясь назад, прежде чем развернуться и поспешно скрыться в толпе. — Хорошего вам Праздника! — замахал Се Лянь ему вслед. Когда он повернулся, перед ним снова стоял Хуа Чэн. — Сложный характер? — демон поднял одну бровь. — Я должен был что-то сказать! Между прочим так играть в прятки нечестно! — сквозь смех произнес Се Лянь Потом он вытер выступившие на глазах от веселья слезы: — Ах, рядом с тобой я вспоминаю, как это легко — быть счастливым! Когда он взглянул на Хуа Чэна, на лице демона застыло беспомощное выражение. Се Лянь тут же одернул себя (и почему он не мог говорить нормально!): — Прости, прости, я иногда говорю не подумав, не слушай меня! — Диди совсем не за что просить прощения, и я хочу его слушать, что бы он ни говорил. Однако и у меня есть история, которую я должен ему рассказать. Согласится ли диди погулять со мной в саду?— неожиданно серьезным голосом спросил Хуа Чэн. — Да, конечно… — немного растерянно произнес Се Лянь, смена тона пробудила в нем неясную тревогу. Он уже привычным жестом взял Хуа Чэна под руку, тот бросил кости и они тут же перенеслись в сад. После какофонии Праздника, тишина сада показалась оглушительной. Се Лянь нехотя отпустил локоть Градоначальника. Сердце громко бухало в груди. Какую бы историю ни хотел рассказать ему Хуа Чэн, почему-то ему казалось, что она все поменяет. Се Лянь начал нервно теребить рукав. Он посмотрел на Хуа Чэна, который застыл в напряжённой позе на полшага впереди. Что-то было не так. Радости, которой Бывший Бог так безрассудно отдался на празднике, как ни бывало. Они все так же в молчании последовали по дорожке, ведущей к небольшому озеру. Казалось, Хуа Чэн всячески избегает на него смотреть. — Это долгая история, — со вздохом наконец сказал он, потирая переносицу. Он все понял про тебя и просто не знает, как от тебя отделаться, — голос, который почти не давал о себе знать на освещенной кострами поляне, опять поднял свою змеиную голову. Нет, нет, им сегодня было хорошо вместе, он не мог это придумать. Или?.. Ещё пара шагов. Он неожиданно понял, что у него трясутся руки и чем дальше, тем больше ему становится не по себе. Шаг, ещё шаг. Ему стало не хватать воздуха. Несмотря на то, что в саду было прохладно, он покрылся потом. До него как будто издалека донеслось: — Как наверняка знает диди, когда-то на землях Центральной равнины процветала страна, которая называлась Сяньлэ… Тут сад покачнулся перед его глазами, и он чуть не потерял равновесие. Наверное, ему послышалось… Он знает… Но не успел он закончить эту мысль, как волна дурноты накрыла его с головой. Голос Хуа Чэна, голос, от которого ему всегда становилось легче, раздавался словно через толщу воды, слова расклеивались на ошмётки звуков и он больше не мог их уразуметь. Он впился ногтями в ладонь, но несмотря на выступившую кровь, сад продолжил от него уплывать. Слишком яркие цвета, слишком жарко, душно, душно. Что-то утягивало его в жуткую глубь, и это были не слова Хуа Чэна, это было что-то иное: липкое и мерзкое, льнущее к коже и обволакивающее все его тело. Тут в его голове раздался совсем другой голос: Сяньлэ, ну же. Открой ротик. Шаг, ещё шаг. Он ещё раз постарался набрать воздух полной грудью. Но вместо ночной прохлады он вдохнул — запах миндального дерева запах волос и кожи Императора как он хорошо его знал как он целый сичэнь старался оттереть от него свое тело в ванной, но он был везде, от него было не уйти, он был снаружи и внутри и в каждой его поре и в каждом его вздохе Его затошнило, голова раскалывалась от боли. Хуа Чэн что-то продолжал говорить… Шаг, ещё… Предательски подогнулось колено… Сяньлэ, ты уже выучил, чем это закончится, не лучше ли сделать все самому? и он сам встал на колени и аккуратно забрал волосы в хвост Он упал на колени и дрожит, закрыв голову руками, одежда липнет к мокрому телу… сам спустил чужие штаны с бедер и взял в руку возбуждённый член Императора сам открыл рот и вобрал в себя чужую пульсирующую плоть даже там был запах миндаля Охх, Сяньлэ… Хороший, послушный мальчик… солоноватый вкус на языке сам сглотнул и преодолев рвотный позыв принял твердый член глубоко в горло сам, сам, сам Какое у принца узкое горлышко… Он с хрипом задыхался, кто-то осторожно взял его за плечи… он задыхался, Император схватил его сзади за волосы и сильно, грубо вбивал свой член ему в горло, он чувствовал внутри его тошнотворное распирающее тепло, его ритмичное хлюпающее движение. На глазах выступили слезы. В нем не осталось ничего человеческого, оно умерло где-то в чужих скомканных простынях и на полу тюремной камеры, теперь он был пустой оболочкой, годной только для того, чтобы ей пользовались. Смотрите все, очередная побрякушка Небесного Владыки — Наследный принц Сяньлэ: можно поставить в угол, можно трахнуть на полу, можно избить, а ещё он сам возьмёт в рот по первому зову. Кукла, шлюха, не больше чем предмет… …но почему тогда ему всё ещё больно? Как сквозь горячечный бред он почувствовал сильные холодные руки, подхватившие его под колени и спину. Лес после дождя. Он отчаянно зарылся носом, всем лицом в этот спасительный запах. Пожалуйста, пожалуйста, не отпускай меня, не отдавай меня ему… Вдруг вокруг стало теплее. Сильные руки хотели его опустить на что-то мягкое, но он отчаянно, изо всех сил вцепился руками в ткань чужой одежды. Не уходи… Пожалуйста, не бросай меня, я не хочу обратно… Его крупно трясло, зубы клацали друг о друга. Холодные руки сильнее прижали его к груди, стараясь унять его дрожь. Прямо над ухом раздался глубокий голос: —Тссс, воронёнок. Я здесь, я с тобой, я никому тебя не отдам. Все прошло, что бы там ни было, все прошло, ты сильный, ты выжил, ты справился. Это все дурной сон, морок, он уйдет, мы его прогоним. Тссс, ну что ты, ну что ты, хороший… Я рядом, диди, я рядом… Его все ещё била дрожь, но уже чуть меньше, сильные руки словно ограждали его от унижения, от злого миндального запаха и вкуса чужой плоти на языке. Слова, сказанные таким знакомым, таким ласковым голосом плавили что-то внутри, и ему вспомнились разом все задушенные слезы, неуслышанные молитвы и крики о помощи, на которые некому было ответить. Из его груди вырвался всхлип. Он тут же постарался загнать его обратно, но тот встал поперек горла. Он сдавленно всхлипнул ещё раз, по щеке поползла слеза. Ласковый голос: — Плачь, воронёнок, плачь, не бойся. Ладонь, глядящая его по голове. У него не осталось сил себя сдерживать. Внутри словно прорвало плотину, боль вырывалась наружу толчками, содроганиями и судорожными попытками втянуть воздух, только чтобы на выдохе снова зайтись в плаче. Он рыдал и рыдал: о своей отнятой невинности, об окровавленных простынях и сломанных позвонках, о липком ужасе и убитой надежде, о теле, использованном и брошенном в грязи, и о кошмарах, которые не давали ему все это забыть. *** Они были в библиотеке, куда в панике перенес их из сада Хуа Чэн. Он уже несколько раз становился свидетелем приступов, которые случались с Сун Йе, но этот был хуже их всех, даже хуже чем случай с разбитой чашкой. Воронёнок не откликался ни на свое имя, ни на осторожную попытку потрясти его за плечи. Думая, что прикосновения будут сейчас неприятны диди, он попробовал опустить его на софу, но тот в ответ на это изо всех сил вцепился в его одеяние, так, будто от этого зависела его жизнь. Тогда Хуа Чэн сел прямо с вороненком на руках и принялся болтать ему какую-то чушь, стараясь вложить в слова всю ту острую отчаянную нежность, которая разрывала его грудь. Он крепко прижимал к себе хрупкого, сжавшегося, испуганного юношу и немного покачивался, словно стараясь его убаюкать. Наконец Сун Йе немного ослабил свою хватку и всхлипнул, но тут же затих и снова сжался, будто стараясь задушить в себе плач. Хуа Чэн слишком хорошо знал это чувство. Когда плакать опасно, когда на слезы никто не придет, когда они не остановят обидчика. Хуа Чэн продолжил гладить его по черным гладким волосам: — Плачь, воронёнок, плачь, не бойся. И ещё пару раз содрогнувшись, тот громко, безутешно зарыдал, задыхаясь и захлебываясь, выворачивая наизнанку душу. В этом плаче не было ничего красивого или пристойного. Только ничем не разбавленное, страшное, надрывное горе. Одежда на груди Хуа Чэна, где прятал свое лицо Сун Йе, уже промокла насквозь, но он продолжал и продолжал плакать. Столько боли на одного человека. Хуа Чэн уткнулся носом ему в макушку и продолжал говорить все те слова утешения, которые сотни лет назад говорила ему мать, которые он читал в книгах, и которые когда-то давно, когда в его груди ещё билось сердце, мечтал услышать он сам. Но вот всхлипы затихли и Сун Йе первый раз с тех пор, как Хуа Чэн взял его на руки, медленно отнял свое лицо от его груди и поднял взгляд. У Хуа Чэна перехватило дыхание. Зелёные глаза припухли, щеки блестели от слез, краска забилась в трещинки на обкусанных губах. Хуа Чэну хотелось дать ему все цветы мира, принести ему самые лучшие песни, показать самых красивых кошек, и никогда, никогда больше не давать в обиду. По щеке Сун Йе скатилась крупная прозрачная слеза, Хуа Чэн вытер ее большим пальцем и оставил ладонь на его щеке. Их глаза встретились. — Прости… — хриплым от слез голосом прошептал Сун Йе. У Хуа Чэна перевернулось все внутри, они были слишком близко, он мог почувствовать на себе теплое дыхание его вороненка. — Диди, мне не за что тебя прощать… — тоже шепотом ответил Хуа Чэн и провел большим пальцем по его скуле. Потом он сделал то, чего делать было ни в коем случае нельзя — перевел взгляд на губы лежащего у него на коленях юноши. Трудно было сказать, кто из них первый сделал движение навстречу. Но каждый потом винил только себя в этой горькой и сладкой ошибке. Их губы встретились. Весь мир для Хуа Чэна погас и затих. Был только соленый привкус чужих слез на его губах и ответный робкий поцелуй. Он целовал своего принца осторожно, нежно, боясь спугнуть, хотя от каждого соприкосновения их губ внутри него все сладостно замирало и хотелось ещё. Хуа Чэн запустил свои пальцы в гладкий шелк волос на его затылке. Се Лянь резко вздрогнул от этого прикосновения. Хуа Чэн тут же прервал поцелуй и отпрянул. На него испуганно смотрели зелёные глаза Сун Йе. Что он наделал.