Птица

I wear my body Like a rotted peach You can have it if You can handle the stink Се Лянь наконец нашел в себе силы высунуть нос из складок одеяния Хуа Чэна. От рыданий звенело в ушах и кружилась пустая голова. Но что-то больное, что-то тяжёлое в нем промылось и стало целее и легче. В прохладных сильных руках он чувствовал себя защищенно, чувствовал себя дома. Если бы он мог, то так бы и остался здесь навеки. Се Лянь несмело поднял глаза. Он зашёл далеко за грань того, что обычно показывал людям. Неужели он все испортил? Он уже привык к мелькающей в глазах других жалости, привык к равнодушию и к тем встревоженым взглядам, которые говорили ему, что он опять сделал что-то не так: ответил невпопад, застыл на середине комнаты или испугался чего-то, чего нормальные люди не боялись. Только бы не встретить отвращение в черных глазах напротив… Хуа Чэн смотрел на него с такой внимательностью и нежностью, что внутри у него все перевернулось. По щеке снова поползла слеза. Хуа Чэн мягко поймал ее движением большого пальца и очертил им скулу Се Ляня. Его как будто обожгло. Он прижался щекой к ладони Хуа Чэна, которую тот не спешил убирать. Не отпускай меня. Се Лянь встретился с демоном взглядом. Черные глаза-омуты, где почти не различить радужку. Изящный, слегка кривой нос. Тонкие губы, подчеркнутые красным. Сердце споткнулось и застучало часто-часто. Он не знал, что делать с горячим чувством, растекающемся по телу, с желанием быть ближе, притронуться к этому прекрасному, знакомому, желанному лицу. Но он не смел, не имел права. Се Лянь попытался что-то сказать, как-то выразить неотвратимость надвигающегося срыва, но смог выдавить только хриплое: — Прости… — Диди, мне не за что тебя прощать… — ушей коснулся бархатный шепот. Дыхание Се Ляня сбилось, что-то сладко сжалось внизу живота. И теряя, теряя последние остатки контроля, как птица теряет в падении перья, он потянулся наверх. Пока его губы не нашли чужие, пока он не почувствовал во рту привкус терпкого вина, которое пил сегодня Хуа Чэн. Каждое осторожное движение отзывалась в нем новой обжигающей волной, а перед глазами вспыхивали искры. Впервые в жизни он целовал того, кого любил. И он был готов отдать все, чтобы этот миг длился вечность. Но у вечности, как всегда, были на него совсем другие планы. Что-то коснулось его затылка. Пальцы в его волосах. — Сяньлэ… Он вздрогнул. Прекрасный миг рассыпался как замок из золотых пластин. Целовавшие его губы исчезли. Се Лянь распахнул глаза. На лице Хуа Чэна застыл ужас. Внутри у Бывшего Бога все оборвалось. Что он наделал. Его резко затошнило, и он забился в панике, упал с колен Хуа Чэна, тут же вскочил и попятился. На лице демона была написана беспомощность: — Вороненок… Не в силах вынести происходящего, Се Лянь прыгнул к окну и перемахнул через подоконник, при приземлении подвернул ногу, что-то хрустнуло, но он, не останавливаясь ни на мгновение, рванул через высокий забор и прочь, прочь от ужаса на прекрасном лице, от осколков того драгоценного, что он только что разрушил. До его ушей донёсся грохот и гневные неразборчивые ругательства. По щеке скатилась слеза, он ее смахнул и помчался ещё быстрее, через знакомые кварталы и закоулки, через толпы празднующих, смазывающиеся в яркие ленты. Кажется, на ходу он перевернул чью-то лавку, но ему было все равно, он бежал, бежал и боялся остановиться. Наконец он обо что-то запнулся, со всей силы полетел в пыль и замер. — Эй, нечего тут валяться! — через несколько мгновений кто-то дёрнул его за шиворот, поставив на ноги. На него смотрел кабаноголовый демон с красными хмельными глазами. — Погоди-ка, не ты ли сегодня отплясывал с Градоначальником? — демон подался вперед, вглядываясь в лицо Се Ляня. Тот яростно замотал головой, вырвался из чужих лап, оставив в них верхнее серебристое одеяние, и снова побежал. Пролетев ещё пару кварталов, он занырнул за дощатый сарай. Только он остановился и сделал пару судорожных вдохов, как его рот резко наполнился слюной, его согнуло пополам и мучительно вырвало остатками праздничного ужина. Он вытер рот белым рукавом, и сполз вниз по стене. Его опять трясло, по щекам бесконтрольно катились слезы, на языке был кислый привкус. Я испортил, я все испортил! Он увидел меня, увидел Сяньлэ, и теперь ему мерзко, что он прикасался ко мне, целовал меня, гладил меня по голове. Я совратил его, точно так же как совратил Цзюнь У. Я заставил его меня поцеловать. Мне нельзя ни к кому приближаться. Во мне есть червоточина, и от нее все вокруг извращается и гниёт. Остаётся только грязь, грязь и липкая мерзость. Я и есть грязь. Он поймал себя на том, что в такт мыслям бьётся затылком о стену сарая. Надо двигаться, эти мысли, они жрут его. Надо что-то сделать… Если бы он мог умереть. От этого всем бы только стало легче. Таких искалеченных тварей добрее убить, чем позволять им мучиться дальше. Он поднялся, сдёрнул ленту с косы и принялся, пользуясь пальцами как расчёской, ее распутывать: маленькие белые цветы осыпались на землю, прямо рядом с лужей рвоты. Он криво ухмыльнулся от этой картины. Вся лживая маскировка была сброшена. Теперь он похож на себя настоящего. Грязная одежда, растрёпанные волосы, наверняка безумный взгляд. Сяньлэ. Выбравшись из-за сарая, он как через туман отметил, что попал в незнакомую, тускло освещенную часть города. Прохожих тут было меньше и многие из них двигались перебежками, будто чего-то опасаясь. Он бесцельно брел по улице, слегка шатаясь от накатившей слабости, пока не наткнулся на то, что выглядело как крайне обшарпанное питейное заведение. У входа валялась пара неподвижных тел, видимо, выкинутых наружу охранником. Пожалуй это место ему подходит. Се Лянь поплелся ко входу. Огромный мускулистый охранник смерил его взглядом, но ничего не сказал. Внутри заведение было темным, тусклым, пахло чем-то горьким, неестественным. Он забрался на стул у барной стойки. Тощий бармен с серым лицом бросил протирать стакан, скрестил руки на груди и выплюнул: — Чего надо? Се Лянь пожал плечами. У него не было сил говорить. Бармен уставился на него своими слезящимися глазами: — Знаю я, зачем ты притащился. И плеснул что-то мутное в стакан, после чего подтолкнул сосуд к Се Ляню. Тот взял его, запрокинул голову и в один глоток выпил содержимое. Он ожидал обжигающего вкуса дешёвого пойла, но вместо этого его почти оглушило резкой, едкой горечью. Се Лянь едва сдержал рвотный порыв, прижав кулак к губам. Не стоит пить неизвестную жидкость, тем более в таком подозрительном месте, — прошептал голос в его голове, интонациями подозрительно похожий на его бывшего наставника. — Ещё, — выдавил из себя он, когда смог побороть тошноту. Бармен обнажил жёлтые зубы: — Сначала расплатись за этот. Се Лянь полез в рукав, но нащупал только пустоту. При нем не было денег. Пошарив ещё, он встретился глазами с барменом. Тот понял ситуацию без слов и, презрительно сплюнув, жестом подозвал охранника. Се Лянь, обернувшись, равнодушно смотрел, как к нему приближается мускулистый верзила. Тут на его плечо легла чья-то ладонь, и мужской голос над ухом произнес: — Этот юноша пьет за счёт заведения. Се Лянь медленно поднял голову: сбоку от него стоял пожилой мужчина, чуть повыше его, короткие волосы соль с перцем, с желтой как пергамент кожей. Хорошая, добротная одежда выделяла его из других посетителей. Бармен молча кивнул мужчине и, сразу потеряв к Се Ляню интерес, переключился снова на стаканы. Охранник разочарованно вернулся к двери. Мужчина же сел рядом и окинул Се Ляня оценивающим взглядом. — А ты слишком симпатичный для этого места. Отмыть, причесать и выйдет хорошенький гунцзы. Жаль только пристрастился к этой дряни, — и мужчина щёлкнул пальцем по звякнувшему в ответ стакану. Се Лянь слегка дернулся от звука. То, что он выпил, явно не было просто алкоголем, это он понял и так. Кожа начинала гореть, сердце заходилось в груди так, будто он продолжал бежать со всех ног. Мысли начали цепляться друг за друга и запинаться. Он потёр рукой мокрый лоб. — Хочешь выпить что-то ещё? — в голосе мужчины сквозило нетерпение. Се Лянь помотал головой. От этого картинка перед его глазами зарябила. Все стало каким-то ярким, причудливым. Он посмотрел на мужчину. Черты его лица каждое мгновение чуть плыли, менялись. Се Лянь не мог на них полностью сфокусироваться. Он поерзал и ослабил воротник вдруг ставшего тесным одеяния, обнажая ключицы. С ним происходило что-то странное. Плотоядная ухмылка: — Вижу, ты уже готов. Тогда пойдем отсюда, сегодня Праздник Весны, а его нельзя встречать одному. Ты же не хочешь испортить свою удачу? Се Лянь не знал, плакать ему или смеяться. Будто ему было что портить. Будто ему было до этого какое-то дело. В итоге он глупо хихикнул и вложил свою ладонь в протянутую ему руку. Перед глазами моргнул образ Хуа Чэна. Протянутая ему рука с тонкими суставчатыми пальцами: — Сбежим отсюда? Он зажмурился от боли. Пожалуйста, он ошибся, он позволил себе надежду, но это не повторится. Он выучил свой урок и теперь знает свое место. Се Лянь открыл глаза и позволил мужчине увести себя куда-то за облупленную дверь, по лестнице вверх и в долгий темный коридор, который извивался и плыл перед глазами. Как только за ними захлопнулась дверь, в бар через окно влетела серебряная бабочка, немного покрутились и не найдя того, что искала, вылетела обратно, так никем и не замеченная. Наконец мужчина открыл одну из вереницы дверей и провел за собой Се Ляня. Они оказались в маленькой темной комнате, где места хватало только для кровати и письменного стола. — Неказисто, но нам с тобой ведь много и не надо, правда? — мужчина повернулся к нему лицом. В это мгновение Се Ляня накрыло очередной волной жара, комната то отдалялась, то приближалась. Он схватился рукой за стену, чтобы не упасть. Из носа закапало что-то горячее. — Ты что, передознулся? Вечно так с этими одурманенными. Ну ничего, мне и не надо, чтобы ты был в сознании, хоть так и веселее. И мужчина подошёл, провел большим пальцем по его лицу, размазывая кровь, а затем всем своим горячим весом прижал его к стене и попытался поцеловать. Се Лянь замотал головой, уворачиваясь. Все тело жгло, оно жаждало прикосновений. Но последний, кто целовал его был Хуа Чэн, и Се Лянь не мог, не мог так просто отдать это. Кажется, мужчину это не сильно расстроило. — Ах, ты строптивый! И он укусил Бывшего Бога за шею. У того непроизвольно вырвался стон. Вся его кожа стала чувствительной как при горячке. Мужчина обнажил его плечи и начал кусать и жадно целовать нежную кожу. Се Лянь против воли всхлипывал и вздрагивал. Грязь, грязь. Это все, что он заслужил, это все чего он стоил. Наконец мужчина оторвался от него. Тонкий нос, голубые глаза… Образ плавился перед глазами. Нет, нет, он был не во Дворце… Он был где-то ещё, но тогда почему, почему он опять делал это… Чужие руки надавили ему на плечи. Дальше все происходило как по заученному и он только мог смотреть за тем отвратительным действом, что разворачивалось перед ним. Он послушно встал на колени (сам, сам). Вытащив из рукава ленту, он начал завязывать ею волосы в хвост. — А ты опытный, видно, что это не первый твой раз, — довольный голос. От этих слов из его глаз закапали слезы. Не первый, не последний, он заперт в этой темной клетке собственного тела, созданного только чтобы утолять чужую похоть. Он поднял лицо, не беспокоясь о том, чтобы перестать плакать, и протянул руки, чтобы снять с мужчины штаны. Вспышка белого, свист разрезаемого воздуха: Жое стремительно вылетела из его рукава и туго спеленала мужчину по рукам и ногам, так, что он потерял равновесие и с грохотом рухнул на пол. С Се Ляня словно сняли проклятье: он вскочил на ноги, в панике осмотрел комнату, увидел окно и во второй раз за этот вечер перелетел через подоконник. Нога подогнулась, он снова упал, поднялся и помчался сломя голову, сам не понимая куда. Сердце жгло, оно набухло и было готово взорваться в груди. Из полумрака он вырвался в яркие кварталы, он бежал, бежал, картинка перед глазами кружилась как на карусели. Наконец он остановился, улица тонула в переливающиеся красном. Образы двоилось, троились перед глазами, разлагались на отдельные цвета и снова смешивались. Из носа снова шла кровь. Он попытался оглядеться. Все вокруг плыло, он не мог сфокусироваться. Тут среди пёстрой неразберихи выплыли, змеясь и извиваясь, самые уродливые иероглифы, которые он когда-либо видел. Се Лянь чуть не заплакал от облегчения: он их узнал, это был Дом! Неуверенно, постоянно путаясь в мешанине деталей он пробрался к общежитию, взбежал по лестнице, захлопнул за собой дверь комнаты и обессиленно рухнул на пол. В полумраке окружающий мир немного успокоился. Он грудой лежал на холодном полу и старался не шевелиться. Но передышка не длилась долго. Перед глазами появился образ мужчины: жёлтая кожа, волосы соль с перцем, жар его тела и жадные горячие губы и язык на шее Се Ляня. Он сжался на полу, ему хотелось вырвать себя из этого тела, полного скверны. И прохладные губы на его губах, вкус вина, нежность. Ужас в черных глазах. От отчаяния и боли он тихо заскулил. Невыносимо. Он должен что-то сделать, ему нужно искупление. Он знал, кто виноват. Се Лянь поднялся с пола, пошатываясь подошёл к зеркалу, и сдёрнул с шеи талисман. Как через вату до него доносился какой-то шум, но он не обращал на него внимания. Из глади зеркала на него смотрело ненавистное лицо, оно расплывалось, но он различал символы канги, сжимающие шею, янтарные пустые глаза, кровь, размазанную по лицу. Сяньлэ. Даже без Императора он искал, где встать на колени, где измазаться. Пока жив он, все так и будет тошнотворно вертеться, повторяясь. Выход был прост. Словно издалека до него донёсся встревоженный голос: Воронёнок! Он тряхнул головой, прогоняя морок, дрожащей рукой взял с полки кинжал и последний раз взглянул себе в глаза, прежде чем приставить лезвие к горлу. *** Белое одеяние мелькнуло и пропало в черном прямоугольнике окна. Ещё несколько мгновений Хуа Чэн сидел оцепенев как статуя. Затем вскочил и бросился к окну. Но в темноте уже никого не было. Он зарычал, сквозь зубы выдал порцию неразборчивых ругательств, и ударил ладонью по подоконнику так, что тот треснул и почти сложился пополам. Хуа Чэн вцепился пальцами в волосы и принялся мерить шагами комнату. Что он наделал. Он поцеловал своего принца, нет, Сун Йе, нет… Он снова зарычал. Кем бы он ни был, его воронёнок, Хуа Чэн разрушил хрупкое доверие между ними, он воспользовался чужой слабостью. Это предательство. За такое нет прощения. Ужас в зелёных глазах. Хуа Чэн пнул стул, украшенный изящной резьбой, тот отлетел и развалился, ударившись о стену. Прекрати истерику и думай, что ты можешь сделать. Он сел на софу и впился пальцами в шершавую ткань. Думай, думай. Догонять Сун Йе нельзя, он и так напуган. Позже Хуа Чэн принесет извинения. Не ради прощения, об этом не идёт и речи, но чтобы убедить вороненка, что ему нечего бояться, что сегодняшнее не повторится. Дрожащее, теплое, хрупкое тело в его руках, мокрое пятно на груди. Заплаканные глаза. Соленый привкус на губах… Он должен убедиться, что с Сун Йе все в порядке, что он добрался до дома. Ночь и так дорого ему стоила. Дезориентированный и испуганный, он мог быть в опасности, особенно в этой грешной клоаке, которая звалась Городом. Сун Йе играючи мог справиться с любым его обитателем, но Хуа Чэн видел, как эти страшные приступы делали сильного и ловкого юношу беспомощным как ребенка. Вторя мыслям, сердце дёрнуло ощущение опасности. Бросок костей. Шаг. Он помнил номер комнаты Сун Йе, необязательный факт, который он тем не менее бережно хранил в памяти. Цифра 13 и ниже начертанное безупречным почерком “Сун Йе, охранник”. Хуа Чэн прикоснулся кончиками пальцев к двери и духовной энергией прощупал комнату. Пусто. Куда бы не побежал Сун Йе, домой он не вернулся. Где же ты, воронёнок. В груди нарастала паника. Сун Йе не мог просто присоединиться к празднеству, не в том состоянии. Значит что-то случилось. Хуа Чэн прижал два пальца к виску. — Вышли всем дежурным описание Сун Йе, мне нужно знать, видел ли его кто-то в последние несколько ке. С задержкой ему ответил сонный голос Инь Юя: — …хорошо. Пауза. Уже более собранный голос: — Все в порядке? Он цел? Хуа Чэн прорычал: — Пусть все молятся, что да. Иначе этому паршивому Городу придется вспомнить, что такое кровавый ливень. — Передаю описание. О любой зацепке сообщу немедленно. Снова пауза. — Мы его найдем. Хуа Чэн резко оборвал связь, опёрся о перила галереи второго этажа, и закрыл глаза. В следующее мгновение полумрак взорвался трепетанием множества серебряных крыльев. Князь Демонов снова, как и сотни лет до этого, искал утерянное. Бесчисленные хари, рожи, маски, сливающиеся в одно многоносое и многогубое не то лицо. Не его лицо. Мельтешение домов, углов, крыш, улиц и подворотен, сплетающиеся в одно парочки, пьяные драки и не менее пьяные братания. Пусто, пусто, пусто. Его нигде нет. Дерево под пальцами затрещало. Какой в нем толк, если он не мог никого защитить. Если он умел только терять, но не умел находить. Где ты? Все последние жалкие столетия его существования, его всего, можно было заместить этими двумя словами повторенными вновь и вновь: где ты где ты гдетыгдетыгдетыгдеты??? Образы Сун Йе и Се Ляня снова становились почти неразличимы в его голове, но впервые это его совершенно не трогало. Голова начинала раскалываться от бесчисленных обрывков Города, мелькающих у него в голове. Наконец. Кабаноголовая пьянь, и в лапах серебряное одеяние, которое, он кажется, пытался сторговать. Бросок костей. Шум улицы при его появлении мигом сменился мертвенной тишиной. Воздух вокруг него сгущался и источал черную плотную ци, которую практически можно было потрогать. Кабаноголовый медленно обернулся и в ужасе попятился назад: — Я не… Он сам… Я ничего… — Что он сам? — прошипел Хуа Чэн. — У тебя есть три вдоха, чтобы объяснить, откуда у тебя эта одежда. — О-он бежал, упал, я хотел поднять, ухватил, но он вырвался и о-оставил. — Куда он бежал? — Хуа Чэн сделал шаг вперёд к демону, отчего тот ещё сильнее сжался. — Т-туда. И дрожащим пальцем указал направление. Хуа Чэн вырвал из лап тонкое серебристое одеяние. Ещё недавно он касался этой тонкой ткани, ещё недавно чувствовал тепло тела под ней. Он закрыл глаза. Рой бабочек, рассекая воздух, устремился, куда показывал демон. Зеваки в панике разбегались от серебристого облака.. И снова кварталы, углы домов, забегаловки и бары. Пусто, пусто, пусто. Спустя половину ке в голове раздался собранный голос. — Я не уверен, что это то, что мы ищем… Охранник в Серых кварталах видел кого-то похожего тут, на окраине. Я сейчас там. — Где? Инь Юй передал образ места. Снова бросок костей. Покосившаяся жалкая лачуга. Инь Юй ждал у входа. Хуа Чэн размашистым шагом вошёл в помещение. Посетители тут же застыли, будто попав под заклятье. Бармен замер с тряпкой в руках. Инь Юй выплыл из-за спины Хуа Чэна и ровным голосом спросил: — Был тут черноволосый юноша в белых одеждах, смуглая кожа, раскосые зелёные глаза? Бармен покосился куда-то вбок. — Б-был, но ушел, он ушел. Хуа Чэн наклонился к нему через стойку и прошипел: — Если врешь, отвечать будешь мне. Что тут произошло? Бармен сглотнул и снова открыл рот, но не успел он издать ни звука, как из дверь за ним распахнулась, из нее вышел пожилой мужчина: — Представь, паршивец напустил на меня какую-то дрянь… И застыл на середине фразы, смертельно побледнев и переводя испуганный взгляд с Хуа Чэна на бармена. — Ч-что желает Градоначальник? Такая честь… — И кто же сбежал? — из каждого слова Хуа Чэна сочилась угроза, хотя произнесена фраза была негромко. У мужчины забегали глаза, он облизнул губы: — Да так, один знакомый… — Думаешь, что можешь врать мне, червяк? — Нет, Повелитель, нет… — Где он? — Не знаю, сбежал, он напал и сбежал, я не знал, что он принадлежит Князю, иначе бы я и в мыслях не допустил! Я ничего и не успел сделать! От гнева у Хуа Чэна побелело в глазах. — Что ты не успел, мразь? Если ты его хоть пальцем тронул, о смерти на коленях будешь молить. Мужчина, казалось, был готов обмочиться со страха. Что-то дергало сознание Хуа Чэна на протяжении этого разговора, но он был слишком зол, чтобы заметить. Но тут призыв стал слишком сильным, чтобы его игнорировать. Это была бабочка, которую он оставил у входа в комнату Сун Йе. Внутри все замерло. — Займись им, — кинул он Посланнику убывающей луны и шагнул, чтобы снова оказаться у двери под номером тринадцать. Прикосновение пальцами к шершавому дереву. В комнате кто-то был. Но после бара Хуа Чэну этого не могло быть достаточно. — Вороненок, ты здесь? Я не буду входить, обещаю, мне только нужно знать, что ты в порядке. Тишина. Он постучал. — Диди, пожалуйста, ответь мне, — его голос звучал жалко. Рядом распахнулась дверь и выглянула красноволосая демоница, завернутая в простыню на голое тело. Из-за ее плеча выглядывала ещё одна полуобнажённая женщина, кажется, та же, что была на празднике в фиолетовом. Демоница окинула сцену глазами. — Я слышала хлопок двери не так давно, ещё подумала, что он обычно так не делает… Что-то случилось, да?.. Хуа Чэн только оскалился в ответ: — Зови теперь ты. Вдруг голос подруги успокоит Сун Йе. Демоница поправила простыню, подошла и громко постучала в дверь: — Диди, открой! С тобой все хорошо? Снова тишина. Что-то точно не так… Идиот, у тебя же есть бабочка. Он мысленно обратился к тому, что она увидела. Бледное лицо, размазанная кровь, подранное одеяние. Черт. — Воронёнок! Шорох. И снова тишина. Хуа Чэн ударил ногой в область замка, дверь вылетела внутрь и повисла на одной петле. В полутьме комнаты сверкнул кинжал, приставленный к беззащитному горлу. Тело сработало быстрее мысли. Прыжок через всю комнату. Удар по кинжалу, он отлетел в сторону и воткнулся в стену по рукоять. Взять в руки теплые ладони юноши, предотвращая попытки вернуть оружие. Только тогда, подняв глаза, он понял. Лик, тысячи раз повторенный им в мраморе и масле, святое, любимое, прекрасное лицо. Смертельно бледное, с размазанной кровью и безумием в расширенных зрачках. Перед ним стоял его Бог, его любовь, смысл того, что он ещё был здесь. Хуа Чэн медленно опустился на колени. Золотые глаза горели, будто проникая в самое его существо, выжигая светом самые темные уголки его никчёмной души. — Ваше Высочество, это Вы… — голос дрожал и прерывался. — Тот, кого ты зовешь, давно умер — слабым голосом ответила его любовь. Затем ресницы Се Ляня затрепетали, золотые глаза закатились и он рухнул вниз. Хуа Чэн поймал его перед самым полом. Он держал в руках обмякшее, бессознательное тело его Бога: голова бессильно опрокинулась на бок, обнажая горло с уродливыми символами канги и красным росчерком, оставшимся от кинжала, длинные спутанные волосы устилали пол. Князь Демонов нашел своего принца.