Птица

Глава 17. Ссадина. Lift me up above my sadness Plant my feet on higher ground For the storms are raging high Lift me up above the clouds There no evil thing can't touch me Over on the shining side В Городе наступал вечер. Вот-вот по одному начнут загораться красные огоньки, освещающие кривые улочки, повыползает из своих нор нечисть, а Дом распахнёт свои двери, приглашая проверить свою удачу: ай, выйдешь сегодня с мешком денег и под руку с девицей или без порток и заложив все, кроме собственного имени. Сегодня Се Лянь возвращался на работу. Конечно, Хуа Чэн долго его от этого отговаривал, состраивая жалобные лица и предлагая взамен явно выдуманные должности вроде “наблюдателя за бабочками” или “личного охранника Градоначальника” (как будто по земле ходил хоть кто-то, кто осмелился бы бросить ему вызов). Но Се Лянь на этот раз выдержал осаду его обаянием. Во-первых, он действительно проиграл годы службы и не собирался от нее отлынивать только из-за того, что Сань Лан по какому-то невероятному стечению обстоятельств считал его хорошей компанией. Во-вторых, возвращение к работе значило бы, что он и правда выздоровел. Что он снова может держать себя в руках и выполнять свои обязанности, как и подобает вменяемому взрослому человеку. Оказалось, он был слишком самонадеян. Се Лянь стоял перед зеркалом и рассматривал правую половину своего лица (вернее лица Сун Йе). Бровь была рассечена, а по виску и внешней части глазницы пятнами расцвел кровоподтёк. Он осторожно дотронулся до него кончиками пальцев: кожа была горячей. Может быть, если он оставит пряди у лица распущенными, то синяк будет меньше видно? Он попытался воплотить задумку в жизнь, заново пересобрав прическу, и еще раз повертел головой перед зеркалом. Вроде стало чуть лучше? Если не подходить к нему ближе чем на чжан, то можно даже ничего не заметить. Хотя для этого, пожалуй, надо ещё и прищуриться… Нет, это никуда не годится. Се Лянь опустил руки и расстроенно вздохнул. Всё-таки скрывать порезы куда легче. Как назло, он сегодня дежурит в Доме, а это значит, что там будет Дин Лин и вся остальная команда. И если во время работы он будет в птичьей маске, то после смены ему едва ли удастся ускользнуть, так и не показав своего лица. Он всегда присоединялся к официантам на раздачу чаевых, чтобы потом пойти вместе в общежитие. Даже если сказаться больным и убежать, Дин Лин придет его проведать. Хоть она и приняла его извинения, это не спасало Се Ляня от ее повышенного внимания. Он знал, что она тревожится за него и опасается, как бы не повторилось давешнее. И Се Лянь был благодарен за ее заботу, за то, что впервые за полтысячи лет о нем кто-то искренне беспокоится. Но иногда, иногда ему хотелось, чтобы она чуть-чуть сбавила обороты. Он знал, что почти все, что он делает, выглядит поломанно. Знал, что от него за чжан пахнет бедой. Но сегодня ему хотелось забыть об этом. Хотя бы ненадолго. А если Дин Лин увидит его с синяком, она точно не оставит его в покое. Скорее всего она выбьет из него всю правду, а сегодняшняя ночь — последнее, что он хотел бы сейчас обсуждать. Подводя итог, ему срочно нужно что-то придумать. Перебрав все доступные варианты, разной степени безумности, Се Лянь решился на последний отчаянный шаг — попросить о помощи. Кивнув своему отражению для решительности, он тихо, чтобы не услышала Дин Лин, выскользнул из комнаты и спустился на первый этаж. Лань Чан распахнула дверь после первого же удара: — Я же сказала, я не хочу ничего обсуждать! Се Лянь испуганно отшатнулся, она замерла и уставилась на него. Потом плечи ее поникли: — А, это ты, птенчик. Я-то думала, это… — она махнула рукой. — Неважно. — Лань-дзедзе кто-то надоедает? Могу ли я чем-то ей помочь? Она устало потерла лоб: — Спасибо, диди, но тут ты мне не помощник. — И тут же распахнула глаза: — Стой, что это у тебя с лицом? — Прости, дзедзе, можно я войду? Как только она захлопнула за ним дверь, он поклонился: — Прошу прощения за то, что побеспокоил Лань-дзедзе. Я вспомнил, как она искусно помогла Тан Ли скрыть его кровоподтек после неудачного свидания, и хотел её попросить о таком же одолжении. Но только если это не доставит ей больших хлопот! Конечно же, взамен она может попросить меня о любой услуге. Лань Чан внимательно смотрела на него, прикусив губу, потом коротко бросила: — Кто это сделал с тобой? — Что? Ах, нет, это я сам! — он успокаивающе замахал руками. — И как ты сам смог это заполучить? Се Лянь заранее подумал и подготовился к этому вопросу! — Ударился головой о притолку, ты же знаешь, какой я бываю неловкий! — И где ты нашел эту притолку? Се Лянь почему-то не ожидал, что после первого будут ещё какие-то вопросы. — Эээ… Где-то в Городе, я не помню точно… — Не помнишь, где расцветил себе пол-лица? — Боюсь, я забыл… — Я не верю тебе. — М? — Я не верю тебе. Диди, ты ростом не выше 5 чи и пары цуней, такую дверь, чтобы ты смог об нее удариться, тем более несколько раз, нужно поискать. Странно, что ты забыл такое место. Се Лянь закрыл глаза и внутренне на себя выругался. Почему он вообще решил, что Лань Чан будет менее настойчива, чем Дин Лин? Несмотря на то, что демоницы постоянно ссорились, иногда они были на удивление похожи. Он открыл глаза: — Прости, дзедзе, я и правда соврал тебе. Это ужасно невежливо с моей стороны, тем более я пришел к тебе с просьбой. Я понимаю, что о многом её прошу, но может ли дзедзе помочь этому несчастному, не зная, где именно он приложился головой? Лань Чан как будто пропустила мимо ушей его слова: она сделала шаг навстречу, и глядя сверху вниз в его глаза, с нажимом проговорила: — Птенчик, послушай меня. Как бы он ни заботился о тебе, ты ему все равно ничего не должен. И как бы он не извинялся, не клялся, что такое не повторится — не верь ему. Если он сделал это один раз, он сделает это снова. Если мужчина бьёт — значит он бьёт, и ты не сможешь его поменять, как бы ты ни пытался, слышишь? У Се Ляня закружилась голова: на мгновение ему показалось, что она говорит про Цзюнь У, но этого не могло быть… Он попятился: — Дзедзе, о чем ты? — Поверь мне, лучше бежать сейчас. Да, он Непревзойденный, но мы найдем способ, как тебя спрятать. Се Лянь пораженно распахнул глаза: — Погоди, ты подумала, что меня ударил Сань Лан? Он бы никогда не стал специально делать мне больно! Только произнеся эти слова вслух, он понял, что действительно в них верит: Сань Лан может и разочаруется в нем, но не будет его за это бить. Но Лань Чан была, очевидно, другого мнения: — Если это не он, то скажи мне кто! Ты же сказал, что я могу просить тебя о любом одолжении! Глядя на кончики своих сапог, Се Лянь спросил: — Дзедзе, ты же не согласишься просто забыть о моей просьбе — Нет! Даже не думай! Я не позволю тебе попасть в эту ловушку! И лучше тебе на этот раз сказать правду! Он поднял голову и встретил ее сердитый взгляд. — Я сделал это сам. Лань Чан застыла на месте: — Что значит сам? Зачем вредить самому себе? Се Лянь вздохнул. Теперь она точно будет смотреть на него как на умалишенного. Что же, удивительно, что он вообще так долго продержался. Но как возможно объяснить такое? Се Лянь сам никогда не думал об этом дольше, чем требовалось, чтобы добраться до чего-то острого или тупого, или горячего, или… Он просто знал, что боль очищает. Когда страх, стыд и мерзость пируют на твоей душе, она принесет с собой мир. В голове станет пусто и бессмысленно легко. Голоса затихнут. Ты сможешь заснуть. — Диди? — Прости, я просто не уверен, что знаю для этого слова. Наконец он собрался с духом и начал, теребя рукав: — Ты наверняка замечала, это трудно не заметить, что со мной не все в порядке. Дело в том, что я… вернее меня… — он помотал головой в отчаянии. Нет, нет, об этом он не будет говорить. Се Лянь ещё раз набрал воздуха в грудь: — В общем со мной, ещё до того как я пришел в Город, произошли… нехорошие вещи. И теперь я не могу их забыть. Я бы хотел, но у меня ничего не выходит. И иногда… — он поморщился, — эти вещи… они как будто происходят со мной снова, то есть не на самом деле, нет, но чувства такие же — словно я снова там, — его передёрнуло. — И бывает так, что боль — это все, чем я могу себе помочь. Она позволяет… наверное, не сойти с ума окончательно. — Птенчик… — Я знаю, это звучит безумно… — Я думаю, я понимаю. Се Лянь удивленно вскинул на нее глаза. — У меня тоже… Есть вещи, которые я хотела бы забыть… И пусть я не причиняю себе боль так явно, как ты, у меня тоже есть свои способы. Можно напиться, можно найти мужчину на одну ночь, можно поругаться с кем-то вдрызг... Я тоже не выбирала быть такой. Лань Чан замолчала, уставившись вдаль. Через несколько мгновений она продолжила: — Это просто происходит с тобой, да? Когда встречаешься с чем-то, что не должно происходить ни с кем. С этим ужасом. И как-то выживаешь: человеком ли, призраком. Выкарабкиваешься. И думаешь: ну, все оно же прошло, оно позади, это в прошлом, пора двигаться дальше. Но оказывается, что оно теперь с тобой навсегда, и с ним придется как-то жить, если жить вообще собираешься. Но как это делать, никто не рассказал, вот и приходится кому топить себя в вине, кому… — она кивнула на него головой, и снова всмотрелась в его кровоподтек. Их глаза встретились. В это мгновение им не нужны были слова: их объединяло горькое понимание, которые происходит только от одинаковых ран. Каждый видел свое отражение в глазах напротив: кошмары, от которых вскакиваешь посреди ночи и больше не можешь заснуть; воспоминание, выпрыгнувшее из-за угла, словно убийца с ножом посреди спокойной прогулки; и бесконечные и бессильные попытки забыть, забыть и не думать, не помнить, не говорить, не знать. Наконец Лань Чан отвела глаза и вытерла выступившие слезы. Потом она усмехнулась: — Сейчас трудно поверить, но когда-то я была завидной невестой из хорошей знатной семьи. Знаешь, меня даже сватали за принца. Она шмыгнула носом: — Он меня не выбрал, но все же… Се Лянь осторожно дотронулся до ее руки и слегка улыбнулся: — Я сразу подумал, что в Лань-гунян есть что-то аристократическое. Так что в это легко поверить. А у того принца, наверное, было плохое зрение, раз он проглядел такую невесту. Она рассмеялась, хотя слезинки все еще скатывались по ее щекам, и толкнула его в плечо: — А ты тот ещё дамский угодник. Жалко только Непревзойденные демоны тебя интересует больше чем дамы. — Я… Она вытерла глаза: — Да не оправдывайся. Лучше садись, я тебя сейчас быстро поправлю. А потом мне и самой придется краситься заново, заставил ты поплакать старую женщину. Се Лянь сидел и наблюдал за тем, как Лань Чан смешивает вместе краски, чтобы подобрать верный оттенок под тон его лица Кажется, впервые за все время их знакомства он видел её без привычных масок раздражительности и язвительности. Несмотря на потёки туши и влажные дорожки на щеках, ее лицо как будто стало более открытым и юным. Словно все острые уголки сгладились и перед Се Лянем стояла девушка лет двадцати самое большее, с увлечением делающая то, что ей по душе. — А ну-ка, подними лицо. Се Лянь послушался, закрыл глаза и доверил себя ее умным рукам. Если он что-то ещё понимает в этом мире, человеку, который знает каково это, который разделил с тобой боль и показал свою в ответ, можно доверять. *** Лань Чан все же была выдающейся мастерицей. В результате ее стараний кровоподтёк стал почти незаметен. Все, что могло выдать Се Ляня — это ссадина, но и ее можно было прикрыть волосами. С удивлением Се Лянь заметил, что и боль в груди, которая было вернулась к нему после вчерашнего, тоже затихла. Он больше не чувствовал себя настолько одиноко и поломано как после пробуждения. Се Ляню оставалось только надеяться, что и ему удалось сегодня сделать что-то хорошее для Лань Чан. Смена выдалась не особо примечательной. Пара ссор, пара глупцов, которые вздумали мухлевать в заведении, принадлежавшем Повелителю Удачи. Се Лянь качал головой, выкидывая их на улицу: он до сих пор удивлялся, что почти каждой ночью находился кто-то, кто решал, что это хорошая идея. Теперь на лице каждого виднелось свежее клеймо с надписью. Надпись выбиралась наугад из сборника похабных стихов, и иногда крупье устраивали голосование за разные варианты и принимали ставки. Это был странный и хаотичный способ наказания, но Се Лянь не мог не признать некоторую его остроумность. Когда двери Дома наконец закрылись, а в зале наступила долгожданная тишина, Се Лянь с опасением подошёл к стойке, где собрались официанты и снял маску. Он специально встал так, чтобы Дин Лин была от него по левую руку. Демоница как всегда раздавала чаевые, приправляя их шуточками и замечаниями по работе. Но вот все монеты осели в карманах и мешочках членов команды, и она повернулась к нему: — Сун Йе! Он вздрогнул и выпрямился. Неужели она всё-таки заметила? Дин Лин улыбнулась, показав клычки: — С возвращением! Он незаметно выдохнул. Вторую сцену с объяснениями он бы, пожалуй, уже сегодня не выдержал. Все начали собираться. Он тоже подхватил маску и кулёк с едой, оставшейся после смены на кухне. Тут кто-то опёрся на стойку рядом с ним и мурлыкающим голосом произнес: — Как прошла у гэгэ первая смена? Се Лянь повернулся и воскликнул чуть громче и радостнее чем хотел: — Сань Лан! Тот сегодня был в своем юном обличье. Черные непослушные кудри рассыпались по плечам, уши украшали серебряные кольца, а широкий ворот красной рубахи позволял увидеть ямку между ключиц, в которой покоилась крупная красная бусина. Похоже она была заколдована, потому что Се Лянь никак не мог отвести глаз от того, как алые отблески ложились на белую кожу. Он тяжело сглотнул. Хуа Чэн хитро улыбнулся и наклонил голову: — Надеюсь, я не отвлек гэгэ от его дел. Се Лянь понял, что пойман с поличным, и покраснел. — Что? Нет, совсем нет! Мы все равно уже собирались уходить. И Се Лянь заправил волосы за уши — он всегда так делал, когда смущался. Улыбка Хуа Чэна в мгновение потухла, а глаза расширились. Он сделал шаг вперед, взял лицо Се Ляня в свои ладони и слегка повернул его влево, внимательно рассматривая ссадину. Бывший Бог замер в его руках. Сердце в его груди билось быстро-быстро. Тут из зала раздался какой-то шум, Хуа Чэн резко обернулся и хрипло выдал: — Вон. Несмотря на то, что это слово было произнесено негромко, стены Дома отозвались на него дрожью. Се Лянь только успел увидеть как Тан Ли поспешно захлопнул за собой дверь. Хуа Чэн тем временем отпустил его и отошел за бар, чтобы намочить водой платяную салфетку. Вернувшись он кратко попросил: — Гэгэ, сядь. Се Лянь послушно опустился на табуретку. Хуа Чэн наклонился и осторожными бережными движениями начал стирать краску с его лица, обнажая кровоподтёк. Салфетка приятно холодила кожу, а мысли Се Ляня путались. Краем сознания он понимал, что скорее всего ему сейчас снова придется говорить о вещах, о которых он предпочел бы молчать. Что должно быть, Сань Лан на него зол. Но это все каким-то образом меркло перед тем, как длинные пальцы придерживали его подбородок. Когда демон закончил, он отстранился и ещё раз оглядел его лицо. Потом зажмурился на несколько мгновений, словно стараясь совладать с чем-то внутри себя. Се Лянь непроизвольно сжался Но когда Хуа Чэн открыл глаза, в них не было ни намека на злость, только грусть и что-то похожее на… беспомощность? Хуа Чэн тихо спросил: — Вороненок, это ведь не была простая неосторожность? Се Лянь уставился в пол и отрицательно помотал головой. Все равно он не мог врать Сань Лану. — Хочешь ли ты об этом поговорить? Се Лянь на мгновение застыл, но потом снова повторил свой молчаливый жест. Хуа Чэн прочистил горло и сипло произнес: — Хочешь я тебя обниму? Се Лянь поднял на него глаза и два раза быстро кивнул. Да, пожалуйста. Не успел он толком встать, как вокруг него сомкнулись большие прохладные руки, закрыв его от всего этого переполненного событиями и шумом мира, от всех его сложных разговоров, плохих снов и острых лезвий. Се Лянь вдохнул знакомый запах и обнял Сань Лана в ответ. Только сейчас он понял, как он устал. Через несколько мгновений напряжение начало медленно отпускать его тело, пока оно не стало совсем мягким и тяжёлым, и ему не захотелось спать. Но в следующий же миг внутри него вспыхнула тревога. Сколько можно брать и брать, ничего не давая в ответ. Се Лянь отстранился и потер лицо. — Прости Сань Лан, опять я расклеился, наверняка у тебя есть дела поважнее, чем возиться тут со мной. — Для меня нет ничего важнее, чем быть рядом с гэгэ. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Се Лянь отнял руки от лица и удивлённо уставился на демона, отыскивая признаки того, что сказанное — всего лишь ещё одна шутка Князя Демонов. Но ни в голосе Хуа Чэна, ни в выражении его лица, не было и тени привычной игривости. Напротив, он редко звучал так же серьезно. Он звучал так, будто и правда имел это в виду. — Но Сань Лан… — беспомощно произнес Се Лянь. — Гэгэ. На Се Ляня в ответ смотрел единственный черный глаз, и в нем была спокойная решимость человека, который давным-давно выбрал свою судьбу, и больше не потратил ни дня на сомнения. Се Ляня накрыло жаркой волной. Что-то из самой сердцевины его существа отозвалось мольбой: Прошу, тогда будь рядом со мной, обними меня, раздели со мной сон, кровать, глоток воздуха, кожа-к-коже, уста-к-устам, не отпускай меня. Се Лянь открыл рот, сам не понимая, что хочет, что готов сказать. — Сань Лан… — Воронёнок? — Я тоже всегда рад быть рядом. Демон внимательно посмотрел на него и мягко улыбнулся. В груди Се Ляня стало жарко и тесно: он был уверен, что Сань Лан разобрал тихое эхо несказанных слов. — Разрешит ли тогда гэгэ проводить его до дома? *** Се Лянь нерешительно стоял в проеме двери собственной комнаты. Он не хотел расставаться с Сань Ланом и одновременно тревожился, что стоит ему заснуть, к нему вернётся тот же самый сон. Руки прижаты к полу, чужой вес, холодные глаза напротив. Его передёрнуло. — Хочет ли Сань Лан зайти на чай? *** Двое сидели за низким столиком друг напротив друга. От чашек шел пар, а воздух напитался теплым и терпким запахом чая. Двое вели негромкий разговор, и если бы кто-то взглянул на них со стороны, он бы сразу понял его суть, ибо взгляды значили в нем куда больше слов. “Я готов стать для тебя всем, что ты пожелаешь”, — смотрели черные как смоль глаза. А зелёные им отвечали: “Я не желаю ничего кроме тебя”. И когда их пальцы встретились посередине стола, никто не отнял руки. Но вот чашки уже опустели, а чайник совсем остыл. Хуа Чэн поднялся со своего места: — Если я задержу гэгэ ещё больше, он не успеет выспаться. Разве что он не хочет взять завтра выходной… Се Лянь пропустил предложение демона мимо ушей и вздохнул: как бы он не хотел это признавать, Сань Лан прав, ему пора спать. Се Лянь проводил демона до двери и остановился. В его памяти промелькнули все ночи, которые они провели вместе в Доме Блаженства, пока он выздоравливал. Мог ли он как-то предложить Сань Лану остаться, но чтобы это звучало непосредственно? Он прокрутил в голове несколько вариантов, но ни один из них не звучал “непосредственно”, а пара из них звучали подозрительно похоже на признание в любви. Он вздохнул. — Сань Лан, спасибо тебе. Правда. То, что ты делаешь для меня — невероятно щедро, и хоть я и не могу отплатить тебе тем же, знай, пожалуйста, что я это очень ценю. Сань Лан наклонил голову: — Не знаю, о чем гэгэ говорит. Этот бестолковый только пришел, попил его чай, помешал ему спать и теперь уходит. — Это совсем не так. Ты заметил, что со мной что-то не в порядке, и был рядом, не заставляя меня говорить о том, о чем я не хотел. Это очень много. — Но гэгэ знает, что может рассказать мне, если захочет? — Я знаю. Но и Сань Лан тоже. Хорошо? Хуа Чэн улыбнулся, в глазах его искрилась нежность: — Хорошо, гэгэ. Между ними повисла тишина. Се Лянь немного натянуто улыбнулся, и произнес, стараясь не выдавать своего расстройства из-за предстоящего расставания: — Ну что же, тогда хороших снов тебе, Сань Лан! И ещё раз спасибо! Сань Лан мягко отозвался: — Спокойной ночи, гэгэ. И, наклонившись, поцеловал правую скулу Се Ляня. После чего сжал его пальцы, добавил: — Не бойся звать меня на помощь, — и вышел за дверь. Се Лянь так и остался стоять с широко распахнутыми глазами, приложив руку к месту, где мгновение назад были прохладные губы. Позже, умываясь, Се Лянь поймал свое отражение в зеркале, и понял, что несмотря на то, что кровоподтек никуда не делся, теперь он стал не виден. Ему больше не придется тревожить Лань Чан. Этой ночью ему снились непослушные кудри, в которых путались его пальцы, черные глаза с затаенным внутри жаром, а ещё красные тонкие губы, которые раз за разом ловили его собственные. И ему не было противно, ему не было больно и все, чего он хотел — чтобы сон никогда не кончался.