Птица

Once I had a child He was wilder than the moonlight He could do it all Like he'd been here before ТВ: смерть второстепенного персонажа (не пугайтесь, он новый), горевание, суицидальные мысли В Городе уверенно правила разгульная ночь — такая же как и сотни других ее сестер-близняшек: качаются красные фонари, толкается и ругается толпа на базаре, распахнуты двери борделей и кабаков. Все в движении, все шумит и вертится. Но в самом сердце Призрачного города — в саду Дома блаженства — было светло и тихо. В лучах юного солнца первого месяца лета слегка покачивались травы, перебираемые лёгкими пальцами ветра, и гудели насекомые. Хуа Чэн, прихватив принадлежности для рисования, расположился в тени раскидистого платана. Он уже успел сделать пару мимолетных зарисовок, но сейчас мелок сангины замер на листке, так и не завершив штриха. Художник не смог оторваться от мгновения, чтобы его запечатлеть. Се Лянь сидел чуть поодаль и вырезал из бамбука флейту. Свет солнца дробился о поверхность пруда, будто сотни золотых рыбок играли на его поверхности. Это, голубая эмаль неба, светлое одеяние принца, его растрепанный каштановый пучок и босые ноги… Впервые за последние недели разум Хуа Чэна полностью оставил мысли о мести, и был полностью тут — в этом пропитанном солнцем видении. И демон замер, боясь его спугнуть. Тем более сангина все равно тут была ему не помощница: эту историю нужно было рассказывать цветом. *** Спустя ке Хуа Чэн все же взял себя в руки и начал делать наброски. В его голове начала ворочаться одна идея, как можно было переложить это безмятежное легкое чувство на холст. Се Лянь же все так же работал над флейтой, иногда откладывая инструменты, чтобы просто посидеть немного, подставив лицо теплым лучам. Иногда юноши перебрасывались парой фраз, но в остальном им было достаточно простого общества друг друга. Не вся тишина должна быть заполнена словами. Зачастую она хороша сама по себе. Они только один раз отвлеклись от своих занятий — для небольшого пикника. Хуа Чэн принес с собой корзину, полную свежих фруктов, сыра и сладостей. За едой они обсуждали предпочтения в погоде: что лучше: холод или жара, что противнее в северной зиме: темнота или мороз, какое самое красивое природное явление каждый из них наблюдал… Хуа Чэн всегда считал такие разговоры пустой тратой времени, но рядом с принцем все было иначе: его присутствие делало каждую мелочь, каждое случайное воспоминание значимым и осмысленным. И Хуа Чэн с удивлением замечал, что рассказывает какие-то ненужные необязательные детали из собственной жизни, которые даже для него самого никогда не представляли никакого интереса, а принц его слушает так, будто это самая важная история на свете. А самое странное — они теперь и Хуа Чэну казались достойными внимания. В какой-то момент разговора Хуа Чэн принялся подкидывать ягоды и хвастливо ловить их ртом, стараясь скорее рассмешить, чем впечатлить принца. Но судя по улыбке и румянцу, он преуспел и в том, и в том. Самому же демону стало совсем не до шуток, когда Се Лянь совершенно невинно слизнул со своей руки сбежавшую вниз от сладкого персика капельку сока. Если бы в груди Хуа Чэна ещё билось сердце, в этот момент оно бы точно сбилось со счета. Но вот игрушечное солнце потихоньку начало клониться к закату, окрашивая все в мечтательные розовый и оранжевый. Се Лянь сдул с узорчатой флейты древесную пыль, внимательно оглядел получившийся инструмент, ещё раз проверил его звучание короткой трелью, и, удовлетворенно кивнув, принялся его полировать, негромко напевая себе что-то под нос. Хуа Чэн улыбнулся этому проявлению одной из множества привычек принца (возможность знать их — дар, который он не заслужил). Но стоило первым нотам сложиться в мелодию, воздух застрял у него в горле, грудь сдавило словно железным ободом, а зеленый сад померк. Он знал слова этой песни. *** В няньки я себе взяла Солнце, ветра и орла Улетел орёл домой, Солнце скрылось за горой После ветер трёх ночей Вернулся к матушке своей… — Ты спишь, моя звездочка? Мама сидела на краю его кроватки. И, хотя глаза Хунхун-эра уже слипались, он отчаянно замотал головой и обнял ее колени, прижавшись к ним щекой. Она было засмеялась его порыву, но тут же прикрыла рот рукой и тяжело закашлялась. Мальчик встревоженно вскинул кудрявую головку. Даже в неверном свете единственной свечи было видно, что у мамы жар: ее черные глаза влажно блестели, а впалые щеки полыхали красным. Мама и раньше простужалась, особенно когда на улице подмораживало и ей приходилось стирать чужую одежку в холодной воде за пару грошей, которые им были так нужны — но никогда дома не залеживалась: уже через пару дней была снова на ногах и бодро, пусть даже хлюпая носом, вертелась и кружилась по делам, мелькая своими пестрыми юбками то в доме купчихи, которой не хватило прислуги к празднику, то в лавке у старьевщика, где можно выменять расшитый платок на мешок муки, то еще боги весть где, в безумном ритме, подвластном лишь женщине, которая имела смелость или неудачу растить в одиночку ребенка. Казалось, никакая хворь в конце концов не властна над этой невысокой упрямой женщиной с буйными кудрями и всегда, несмотря на нищету, яркими нарядами. Но сейчас, и Хунхун-эр откуда-то точно это знал, все было иначе: что-то злое и страшное засело у мамы в груди и грызло ее оттуда, как лисенок мальчика в старой сказке: она постоянно долго и надрывно кашляла, а иногда на платочке, которым она прикрывала рот, оставались ярко-красные рябиновые капли. И Хунхун-эру было страшно. Страшно так, как за все его шесть лет ему не бывало ни разу. Ни темнота подпола, ни гурьба мальчишек, набивших карманы камнями специально для него, ни гулкая черная глубина колодца не пугали его так, как мысль, что с мамой может случиться что-то плохое. Что она… *** Так вышло, что он родился непохожим на остальных. Уродом, выблядком, калекой, демоном, тварью… Сколько он помнил себя, столько он помнил все эти прозвища, которыми ему напоминали, что он другой, ему здесь не место, что ему вообще нигде не место. Возможно, будь он улыбчивым ребёнком, из тех, что не обижаются не подначки и смеются над собой вместе со всеми, ему бы простили его инаковость. В конце концов хоть это и было зловеще — мальчишка с одним черным, другим красным глазом, бывают вещи и похуже. Но, как назло, Хунхун-эр рос гордым, болезненно чувствительным мальчиком. Его было легко задеть — стоило всего лишь сказать что-то про его мать — и заморыш уже рвется в бой, ощеря зубы как волчонок. Этим, конечно, пользовались соседские мальчишки — вместе поиздеваться над уродцем было одной из их любимых забав. Предоставленный сам себе, пока мама искала им пропитание, худенький и в одежке перешитой из лоскутов, он был лёгкой добычей для соседской детворы. Редки были дни, когда ему удавалось дойти до вечера, так и не добавив к старым синякам новые. Но и взрослые тоже его не жаловали. Даже сердобольные тетки на рынке, если и предлагали ему ягодку, тут же отдергивали руку, стоило ему поднять свои глаза. И только для мамы он не был ни уродцем, ни ошибкой, ни зверенышем. Он был её любимый сын, малыш, звёздочка, её мальчик с пламенным сердцем — её Хунхун-эр. Она обожала сына и проводила с ним все время, что только могла. А он ходил за ней везде хвостиком, помогая по хозяйству, и жадно ловил каждое ее слово и жест, словно они были золотыми монетками. Мама могла легко превратить даже самое скучное дело в игру, любую горесть — в шутку, самую пустячную историю — в сказку. Рядом с ней все было цветное, волшебное как карнавал. И даже одежду ей всегда удавалось добыть яркую (ну и что, что ее приходилось сшивать из лоскутов). Красный был ее любимым цветом — она рядила в него Хунхун-эра, и сама же смеялась: “Какой жених растет! Ну чего ты хмуришься, Хунхун-эр, от тебя так невеста сбежит!”. Сказки она сочиняла самые разные: про демонов, богов, про древние государства и дальние края, про лесных духов и монахов-странников, и, конечно, про прекрасных принцев, побеждающих чудовищ — его любимые, и Хунхун-эр слушал ее с открытым ртом и широко распахнутыми глазами. Иногда они фантазировали вместе — так, например они выдумали город, где никогда не заканчивался праздник, было много-много вкусной еды — тут они оба давали разгуляться воображению, описывая лакомства, которые ни разу в жизни не пробовали — и каждому, даже самому странному и отвергнутому всеми существу, был свой дом и место. Так шли дни. Им было хорошо вдвоем. Единственный раз, когда Хунхун-эр спросил про отца — это было тоже перед сном, он лежал в кроватке — она шепотом, как самый страшный секрет, рассказала ему, как поздней осенью она гуляла одна по лесу и вдруг маленькая звезда соскользнула с неба и упала ей в ладошку. Мама ее проглотила, а спустя девять лун у нее появился Хунхун-эр — её звездочка. — Поэтому ты весь, весь мой, никому не отдам! — мама скорчила страшную рожицу и принялась его щекотать, а когда он залился смехом и начал отбрыкиваться, она его крепко обняла и поцеловала в макушку, нос и каждую щечку. Больше Хунхун-эр об отце не спрашивал. Он был согласен быть только маминым, маминым и больше ничьим. Если бы одной любовью можно было бы прокормиться, эти двое были бы всегда сыты и беззаботны. Любовь была у них в крови: жгучая, яркая, почти одержимая. Мамина мама была из ромов — бродячего народа, чей дом — дорога. Но она полюбила местного удалого паренька и без раздумий бросила свой табор, навсегда привязав себя к земле и бревенчатым стенам. Как рассказывала мама, бабушка часто скучала по вольной жизни, но никогда не позволяла себе жалеть о сделанном выборе — мужа она любила страстно и ревниво, с ссорами и примерениями на всю улицу, и до самой смерти. Тот же отвечал ей слепым обожанием: постоянно таскал с трактира, где работал на кухне, подарки и лакомства — сначала только ей, а потом и дочке. Они и умерли в один день — от поветрия, которое выкосило полстолицы, оставив маму одну в просторном доме. Ей было четырнадцать, и с тех пор она была сама за себя. Своенравная и гордая, мужчину она так себе и не нашла, вернее не захотела — претенденты были. Но непонятно где нагулянного сына любила с той же пугающей силой, что была написана у них на роду. И хоть Хунхун-эру было всего семь, она уже могла сказать, что он унаследовал от бабки это их пылкое и беспокойное сердце. Да и не только его. Бабушкина ромская кровь была сильнее столичной дедушкиной, поэтому и мама и Хунхун-эр вполне могли сойти за своих в таборе: черные кудри, черные же брови вразлет, нос с горбинкой. Только глаза у Хунхун-эра были местные — раскосые, да черты лица потоньше. Мама и одевала их не на здешний манер — ярко, пёстро, нарядно. И крутила себе из рыболовных крючков длинные серьги — Хунхун-эр с младенчества обожал их звон, говоривший ему что все хорошо, что мама рядом. Но в этом мире смертным чтобы выжить приходится добывать себе пропитание, поэтому большую часть дня они проводили порознь. Мама бегала по столице и бралась за любую подвернувшуюся работу, а он в меру своих пока небольших сил вел хозяйство: убирался, кормил кур, носил воду. Мама говорила, что из-за того, что они одни друг у друга, им надо быть сильными, ведь положиться больше не на кого. И он как мог старался быть сильным. Часто можно было увидеть, как этот маленький для своего возраста мальчишка тащит на себе ведро с водой, которое чуть не с него размером, и если кто-то из соседских мальчишек подставлял ему подножку, он молча поднимался из грязной лужи, поднимал ведро, и снова шел к колодцу. Взрослые осеняли себя священным знаком, когда видели такую упертость — и правда, только демоненок может быть на такое способен. Они просто не знали и толики той душевной силы, с которой уже тогда мог любить этот мальчик. Он видел потрескавшиеся от стирки мамины руки, знал, что вернувшись домой после особенно тяжёлого рабочего дня она порой не могла донести сама до рта ложку, так тряслись от напряжения руки, и кормил ее сам, хотя она отшучивался и говорила, что не хочет есть. И когда они с мамой приходили в местный небольшой храм, посвященный Небесному Императору, он молился об одном — чтобы он вырос поскорее, стал по-настоящему сильным, и мог защищать маму. Чтобы она отдохнула. И хорошо поела. Большего он и не просил. Этого было бы достаточно, Владыка. Но деревянная статуя перед ним смотрела вдаль своим неподвижным взглядом и хранила молчание. *** В крошечной комнатке горела свеча, он все так же не отпускал ее колени. Мама нежно погладила его по кудряшкам. — Ну что ты, малыш, я же вижу, что у тебя уже глазки сонные. Он несогласно промычал и зарылся лицом в ее юбку. — Звёздочка, я бы тоже хотела с тобой ещё посидеть, но мне надо рано вставать, завтра большая стирка в трактире у реки — опоздаю, никто мне работы не даст. Мальчик поднял голову: — Не ходи никуда Она потрепала его по голове: — Не могу, мой милый, не могу. Он снова уткнулся ей в колени и голосом, приглушённым тканью юбки предложил: — Тогда давай я пойду вместе с тобой. — Там нечего тебе делать, хороший, там только куча баб, да мокрого белья. — Я буду тебе помогать. Она засмеялась, но снова закашлялась. — Ты мой заботливый мальчик. Лучше отдохни завтра, день быстро пройдет, а вечером я тебе расскажу конец той истории про принца и демона, что тебе так понравилась, помнишь? Хунхун-эр поднял голову: конечно он помнил, он очень давно ждал продолжения, но мама все говорила, что пока что конец не складывается. Значит сложился. Но он не дал себя отвлечь этим обещанием. Он знал, что день без мамы будет пустым и долгим. Как и всегда. Сердце Хунхун-эра вдруг сдавили такие страх и тоска, что стало тяжело дышать. Ему почудилось как наяву, что где-то там — впереди, в мутной холодной воде, что-то неумолимое и страшное разевает свой черный голодный рот. Он обнял маму ещё крепче и прижался к ней, на его глазах выступили слезы. — Ох, Хунхун-эр, не так сильно, — она похлопала ладонью по его руке, и он нехотя ослабил хватку. — Что с тобой сегодня, звёздочка, не заболел? Она потрогала его лоб своей горячей и сухой ладонью. — Ну ладно, давай я тебе ещё немного попою, а ты постарайся заснуть, хорошо, малыш, сделаешь это ради меня? Ветра спрашивала мать Где изволил пропадать Волны ль по морю гонял Золоты ль звезды считал... Хунхун-эр дал себе слово, что не уснет, что дождется утра и всё-таки пойдет вместе с мамой, но ее голос, ее родной запах и ласковые пальцы, перебирающие его кудряшки, убаюкали его и тоска сменилась теплой как парное молоко сонливостью, он ещё попытался удержаться за слова песни, за какие-то свои мысли, но они ненадёжно выскальзывали из пальцев и сами превращались в сон. Наконец Хунхун-эр тихо засопел, так и не отпустив ее колени. Мама аккуратно встала, стараясь не потревожить мирно спящего ребенка, и замерла над его кроваткой. На ее измученном лице расцвела улыбка, полная такой живой и настоящей нежности, что от нее в убогой комнате стало светлее. На самом деле она была совсем молодая, ей было не больше двадцати пяти лет. У нее были чуть неправильные, но выразительные черты лица: упрямая линия губ, нос с едва заметной горбинкой, темные большие глаза, в который радужка сливалась со зрачком, копна черных буйных кудрей. Такие лица любят художники — не то чтобы красивые, но завораживающие, удерживающие взгляд. Жаль, что единственный художник, который когда-либо попытается ее изобразить, забудет ее черты ко времени, когда к нему в руки попадёт тушь и бумага. — Моя звездочка, я очень-очень тебя люблю, — она наклонилась и поцеловала Хунхун-эра в лоб. Затем прошептала: — Свидимся вечером, малыш, — затушила свечку и вышла из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Мальчик во сне нахмурился и перевернулся на другой бок. Наутро, когда он проснулся, мама уже ушла. Целый день он промаялся, пытаясь делами отогнать тяжёлое, темное, как предгрозовая туча, чувство. Но когда солнце коснулось горизонта, его вдруг охватил безотчетный страх, от которого разом похолодели руки и лицо. Он бросил мокрую тряпку и недомытый пол и побежал: к реке и вверх по течению. Он никогда не был в той стороне, но трактир, про который говорила накануне мама, должен быть там. Когда он, запыхавшись, домчался туда, солнце уже зашло, а на деревянном настиле у реки уже никого не было, только плескалась в темноте черная вода. В трактире тетка, к которой он пристал с расспросами, сначала испугалась его уродства и хотела погнать вон, но потом всё-таки сжалилась над заморышем, который явно не хотел ничего худого — только найти свою маму, порасспрашивала других работниц и выяснилось, что кудрявая женщина в пестрых тряпках тут и правда была и нанялась на стирку, но вечером за деньгами так и не пришла. Когда Хунхун-эр это услышал, мир будто сжался до размеров донышка кружки, тетка пыталась ему что-то сказать, но он, не разобрав ни слова, выбежал на улицу и только там встал, не зная куда бежать и что делать. Куда могла деться мама? Она никуда больше не собиралась, она бы ему сказала, нельзя так стоять, вдруг она где-то рядом, ей нужна помощь, надо бежать, искать, мама, мама, мама где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты где ты Если сначала он ещё пытался понять, куда она могла пойти, то потом он просто бежал не зная куда, приставая к людям, спрашивая видели ли они его маму. Многие отшатывались, увидев его уродство, тогда он оторвал лоскут от своей одежки и замотал ей правый глаз. И снова он бежал по грязным переулкам и шумным улицам столицы, кишевшими людьми, не знающими, где его мама, ему сочувственно разводили руками, от него отмахивались, пару раз за шиворот выбросили за порог, но он сразу вскакивал, не отряхиваясь от пыли, и снова начинал свой отчаянный бег. Он метался как в горячке по городу до полуночи, и после полуночи и всю ночь до самого утра, все втуне, мамы не было нигде, не было даже ее следа, словно она вообще никогда не существовала. В одном из бесчисленных переулков Хунхун-эр споткнулся о камень, и упал ничком, лишившись чувств. Маленькое тело не выдержало безумной гонки. Проснулся он от того, что кто-то его толкал в бок. В первые мгновения ему показалось, что он дома и все хорошо, мама будит его, уходя на работу, но потом увидел перед собой незнакомое морщинистое лицо и резко сел. Над ним стоял старик потрепанного вида с крючковатый палкой — ею он и тыкал Хунхун-эра в бок. — Эй, мальчик, тебе тут не место, ты чего разлёгся. Я уж думал помер, Ан нет, смотрю — живехонек. — Я не… я ищу маму, не хотел спать, — он сердито потряс головой, пытаясь проснуться. — И куда ж делась твоя мамка? Хунхун-эр с пересохшим горлом — когда он в последний раз пил? — пересказал ему свою короткую историю. — Так она ж тебя небось дома ждёт, мало ли какие дела были. Наверняка извелась вся, а ты тут лежишь. Ты откудовский будешь? — Из Гоу-юй, — отстраненно назвал Хунхун-эр свой район. В голове у него пыталась улечься мысль: точно, мама дома, как он не догадался, конечно, она дома, ждёт его. В груди у него пламенем взмылась надежда, он вскочил на ноги. Хунхун-эр повернулся к старику: — Куда мне бежать к Гоу-юй? — Ишь какой шустрый. Да туда до рынка, через него пройдешь, потом налево и будет твой Гоу-юй. Хунхун-эр сложил руки кругом, глубоко поклонился и рванул со всех ног туда, где через пару кварталов начинался рынок, только сверкали босые пятки. Его ждала мама. Разгоряченный он влетел в дом, дверь громко стукнула о стену. Внутри его встретила тишина и приглушённый дневной свет. На полу осиротело стояло ведро и лежала оставленная им тряпка, теперь совсем сухая. Сердце мальчика оборвалось. Мама никогда бы не оставила ведро стоять посреди комнаты. Хунхун-эр на ватных ногах и с бешено, до боли, колотящимся сердцем заглянул сначала в мамину, потом в свою комнату, уже зная, что его ждёт — пустые, аккуратно застеленные кровати. Он вышел на кухню, бездумно прошел еще пару шагов и бессильно рухнул на колени. Он сидел так, уставившись перед собой невидящим взглядом то ли пару мгновений то ли пару сиченей, он не знал. В ушах звенело, в голове было оглушительно пусто. Но рано или поздно его взгляд упал на домашний алтарь с маленькой статуэткой Небесного Императора. Хунхун-эр из последних сил поднялся и непослушными руками постарался зажечь благовоние. Наконец тонкой струйкой заявился дымок и Хунхун-эр сел на колени и отвесил ей три поклона, касаясь лбом пола, а потом и замер так, молитвенно сложив ладошки. Он никогда не вспомнит те слова, которые шептал тогда, бредя и умоляя молчаливую деревяшку. Он вообще на долгие годы забудет и этот день и несколько следующих. — Эээ… Зунзун-эр? — донёсся неуверенный мужской голос у двери. Хунхун-эр тут же вскинул голову, от резкого движения голова пошла кругом. — Тут это… твоя мамка… Он вскочил, не веря своим ушам. Молитва сработала!! — Спасибо, спасибо!! — кинул он деревянной фигурке, прежде чем броситься на улицу. Она лежала прямо у их дома на мешковине, в которой, видно, ее и принесли. Её поза была неправильной, безжизненной как у куклы, точнее все было неправильным: и песок в мокрых волосах и холодная кожа и запах реки и то, что она отказывалась открыть глаза, отказывалась поговорить с ним: мам, пожалуйста, проснись, это я, это Хунхун-эр, посмотри на меня, ты же меня слышишь, ну, пожалуйста, мам… Столпившиеся соседи кто с суеверным ужасом, кто с сочувствием смотрели как мальчик, давясь судорожными рыданиями, уговаривает маму проснуться, не понимая, что уже ни одна сила ни на земле, ни на небе не вернёт ему ни маму, ни прошлое утро, когда все ещё было в порядке, ни их трудную, но радостную жизнь, которую они жили честно, как делят хлеб — одну на двоих. Наконец Хунхун-эр прекратил свои отчаянные попытки докричаться туда, где живым нет места, по-волчьи вскинул голову к небу, обнажив тонкое горло и завыл: горестно, безысходно, страшно. От этого явно нечеловечьего звука даже у самых толстокожих стыла кровь в жилах, толпа начала потихоньку расходится, а мальчик все выл и выл, прерываясь только рыданиями, оплакивая свою невыразимую потерю — огромнее всех слов, огромнее неба и уж точно гораздо больше его щуплого истощенного тельца. Он скоро замолк, упав без чувств тут же, на траве, рядом с холодным телом матери. Потом ему расскажут, что ее нашли рыбаки в прибрежных камышах: видать, от болезни голова закружилась и упала прямо в воду, бедняжка, а там и утонуть недолго. Бывает же. *** В их просторный дом въехали откуда-то взявшиеся родственники, которых Хунхун-эр прежде никогда не видел, и вскоре все, что напоминало о маме, было смыто волнами чужого прогорклого быта. Его здесь кормили и даже штопали его вечно разодранную одежду, но между ним и новыми обитателями дома не нашлось бы и крупинки тепла, сколько не ищи. Иногда казалось, что он делает все, чтобы его выгнали. Но это не было правдой. Скорее ему было все равно, выгонят ли его. С самого дня, когда маму закопали, его не оставляла жгучая ярость. Почему они живы, а мама — нет? Она была красивее, умнее, лучше каждого из них, так почему она под землёй, а они ходят и дышат и едят, будто ничего не случилось, будто ее и не было. Он не мог найти этому объяснения, он не думал, что есть хоть одно, которое может сделать ему легче. И от этого он озлобленно кидался на всех и на вся как волчонок на прутья клетки: ломая клыки и не замечая боли. Только клеткой был сам мир, где он больше никогда не услышит, как мама назовет его звёздочкой. Она была единственным, что было яркого, цветного, настоящего в этом сером глухом мире. А теперь ее не было. Осталась только серость, уродство и боль, после которой никогда не последует утешение. Приступы ярости начали сменяться периодами полного отупения, и последних становились все больше. Хунхун-эр чувствовал, что злость — это все, что у него осталось, и когда закончится она — то закончится и он, потухнув как перегоревший огонек. Но его это не пугало. Возможно, он этого даже хотел. Даже если смерть — это чернота, черный лучше чем серый. *** Он не помнил, что именно привело его на полные людей праздничные улицы в этот день: то ли надежда что-нибудь стащить, то ли память о маме, которая всегда водила его на праздники и сама же им по-детски радовалась. Но, оказалось, без мамы в празднике не было и крупицы радости — мир оставался таким же бесцветным, каким стал со дня ее смерти, и никакие украшения и лавки со сладостями были не в силах это исправить. Он постарался хотя бы стащить себе какое-нибудь лакомство, но лавочники держали ухо востро — беспризорной шпаны тут было полно и без него. Ему наконец удалось украсть себе горсть медовых каштанов, но как только он приютился с ними на обочине, его повалил на землю мальчишка с подбитым глазом, в два раза больше его, пару мгновений они ожесточенно возились в пыли, но силы были изначально неравные, и Хунхун-эр быстро остался без своей добычи и с парой новых ссадин и синяков. Тяжело дыша, он поднялся с земли и посмотрел на свои ладошки. Они перепачкалась в меду от каштана и теперь на них накрепко налип песок. Перед его глазами мелькнула картина: песок в мокрых черных кудрях. Вдруг его глаза наполнили слезы. Вообще-то он не проронил ни слезинки со дня похорон. Но что-то в этом празднике, в этих толпах, в этих дурацких каштанах — что-то наконец добралось до него. Нет, он не злился. Не сейчас. Сейчас ему было больно и пусто. Очень пусто. Ярость закончилась. У него больше нет сил, у него больше нет вообще ничего. Мама, я пытался быть сильным, прости меня. Он побрел, не зная, чего именно он ищет, какой возможности, в голове звенело и все мешалось перед глазами. Тут он услышал, как издалека: — Скоро принц будет тут! Слышите, началось! Люди загомонили и заторопились занять место у края стены повыгоднее, чтобы увидеть зрелище своими глазами. Вдруг в было потухшем сердце мальчика вспыхнуло последней искрой безумное желание. Он должен увидеть принца, и если он окажется настоящий, сказочный, как в маминых историях — тогда Хунхун-эр будет жить. Но если нет — он перестанет бороться. К чему продолжать есть, пить и разговаривать в мире где нет ни настоящих принцев, ни сказок, ни мамы. В охватившем его волнении он нырнул в толпу, ожесточенно орудуя локтями и толкаясь, пока наконец не оказался в самых первых рядах. Но его маленького роста не хватало, чтобы увидеть, что происходило внизу. Он едва мог заглянуть за бойницу. Тут толпа загалдела, возвещая появление повозки с принцем. И Хунхун-эр взобрался на бойницу, и замер там, в опасной близости от края. Когда он взглянул вниз, голова закружилась и он схватился поплотнее за камни, зато отсюда открывался прекрасный вид на праздничную улицу. Кто-то сзади возмутился тем, что мальчишка закрыл ему обзор и попытался его стянуть, но ничего не вышло — Хунхун-эр намертво впился в швы между камнями и неизвестный оставил свои попытки. Били барабаны, платформа приближалась. И вот он увидел две фигуры: черную и светлую. Между ними кипел бой. Меч и сабля порхали по воздуху словно невесомые, развивались одежды, каждое движение было исполнено силы и изящества. Толпа охнула как один и подалась вперёд. Кто-то надавил на Хунхун-эра сзади, тот пошатнулся, но удержался. Его, в отличие от всех, не интересовал бой, не сейчас. Его глаза были прикованы к светлой фигуре. Принц был облачен в многослойный наряд, он кружился и взмывал в прыжках над платформой очень красиво. Но его лицо скрывала маска, застывшая в равнодушной улыбке бога, которому нет дела до людей. Какое-то воспоминание шевельнулось в голове у Хунхун-эра и его затопило разочарование. Принц был ненастоящий. Ему, как и всем остальным, было плевать, жив Хунхун-эр или нет. Платформа приближалась, и в то время, как толпа напирала вперед, он развернулся, чтобы спрыгнуть назад и убраться из этого шума и толкотни. Не было смысла стоять тут и дальше. Но тут люди в слепом обожании хлынули ещё одной волной вперёд и Хунхун-эр пошатнулся и потерял равновесие. Время замедлилось, он увидел свои пальцы мазнувшие по камням, медленно удаляющуюся от него крепостную стену и почувствовал спиной пропасть, разверзавшуюся под ним. Как бы он не думал сегодня про бессмысленность жизни, сейчас тело объял ужас, он был готов, согласен бороться, но вокруг была только пустота, высота и совсем не за что было ухватиться, чтобы замедлить падение. Стена уплывала от него, ветер ударил по ушам, сейчас сейчас будет удар, все хрустнет и настанет темнота. Он зажмурился. И вместо мостовой его мягко подхватили сильные руки. В первое мгновение он подумал, что это и есть смерть. Но прошла пара мгновений, а он все ещё был отчетливо жив, а когда смерть перехватила его поудобнее и прижала к груди, он осмелился наконец открыть глаза. Равнодушная маска упала и открыла лицо принца. На него смотрели большие золотые глаза. И мир взорвался цветом. Хунхун-эр забыл как дышать от этого белого, золотого, красного, голубого, начисто смывших серость словно ее никогда и не было. Волшебное существо улыбнулось ему, и он вдруг очень ясно ощутил, что эта улыбка будет последним, что он будет помнить перед смертью. Но потом принц отвернулся, возвращаясь к бою, и цвета немного поутихли, просто тихонько встав на свои положенные места, а Хунхун-эр обвил своими ручками его шею и прижался всем своим маленьким телом к тому, кто возвратил миру тепло, цвет и смысл. Боясь, что его отпустят и зная, что его рано или поздно отпустят. Впервые за год ощущая себя под защитой, ощущая любовь. Пускай даже только с его стороны, это было неизмеримо больше чем прежде. С этим можно было жить. — Сань Лан? Хуа Чэн сфокусировал перед собой взгляд. На него смотрели золотые глаза его принца. Настоящего, прямо как в сказке.