Птица

Все слёзы текут в реки Реки текут в море Море в океан Но океан не переполняется По меркам Призрачного Города было утро — Розовая звезда медленно заходила за горизонт, нехотя уступая улицы темноте и вспыхивающим тут и там красным фонарям. Се Лянь сидел напротив Тинг Ме-Юнг в ее просторном светлом кабинете. Почему-то в нем всегда было немного зябко. После того, как он покинул Дом Блаженств и возвратился к своей обычной жизни, целительница настояла, чтобы он заходил к ней каждые две недели, и это был один из его обычных визитов. Если спросить Се Ляня, то в них не было никакой нужды — ведь с ним все было хорошо. Вернее, с ним ничего нельзя поделать, а с практической точки зрения это как раз равняется тому, что все хорошо. Но Се Ляня никто не спрашивал, и в положенный день бывший Бог послушно пришел в больницу. Тинг Ме-Юнг как всегда вовремя встретила его у входа, провела его через людные коридоры в свой кабинет, и попросила немного подождать, пока она закончит свои записи. Так что целительница быстро водила кистью по бумаге, а он ерзал на стуле, то и дело заламывая пальцы. На самом деле поводов для тревоги у него было немного: Тинг Ме-Юнг всегда была с ним спокойна и приветлива, она не наседала на него с вопросами, если он не был готов о чем-то говорить, у нее были умные глаза и руки, в конце концов она ему и правда помогла! Но иногда она окидывала его этим внимательным взглядом, от которого Се Ляню казалось, что он стоит перед ней совершенно голый на холодном полу и стыдливо прижимает к груди все свои грязные секреты. И хотя она обычно спрашивала какие-то несложные вещи, каким-то образом они почти всегда подводили разговор ко Дворцу. То есть к тому, что там случилось. К тому, что с ним делали. Се Лянь зябко повел плечами и с тоской подумал: Неужели все в итоге вело туда, и в нем не осталось ни одного незапятнанного краешка? Шелест, с которым Тинг Ме-Юнг отложила бумаги, вырвал его из невесёлых размышлений, и он выпрямился и сложил беспокойные руки на коленях. Она устало потерла глаза: — Прошу прощения за то, что вам пришлось ждать, господин Се, я всегда стараюсь заполнять бумаги про пациентов сразу после приема, чтобы ничего не забыть. Се Лянь, вежливо улыбнувшись, ответил: — Право, внимание к своим подопечным не требует извинений, к тому же мне было совсем не трудно подождать. Тинг Ме-Юнг вздохнула: — Если бы все относились к ожиданию с таким же терпением как вы, моя работа стала бы куда приятнее. Но пока хватит обо мне. Лучше расскажите, как ваше самочувствие? Се Лянь улыбнулся ещё шире: — Все хорошо, спасибо! Воистину, мне неудобно занимать ваше время, ведь мне даже не на что пожаловаться! Тинг Ме-Юнг кивнула так, что было совершенно понятно, что она его услышала, но не поверила ни единому его слову. — А как ваши кошмары? — Мммм… Их вроде стало поменьше? — Как часто вы их сейчас видите? Се Лянь начал теребить рукав, его улыбка стала натянутой: — Ммм… Плохие или обычные? Она взглянула на него с каким-то нечитаемым выражением в зеленовато-карих глазах: — Боюсь, вам придется объяснить мне разницу. Он замахал перед собой руками: — Ах, да, простите, что говорю загадками! Обычные, они похожи просто на дурные сны, и проснувшись после них, я могу заснуть. А плохие… — он замялся и отвёл глаза, — после них мне нужно время, чтобы вспомнить, где я. И заснуть уже не получится. Он чувствовал себя таким дураком, произнося эти вещи вслух. Это же все полная, никому не важная ерунда! Но одновременно от разговоров об этой ерунде у него вспотели ладони и зачастило сердце. — Спасибо, теперь я вас поняла. И все же, как часто бывают и те, и те? Се Лянь вздохнул, уставился на свои пальцы и долго молчал, стараясь выстроить в ряд и подсчитать все эти душные ночи, мокрые от пота простыни и мучительные ожидания утра. Когда бывший Бог наконец вынырнул из глубин своей памяти, его голос звучал очень устало: — Обычные каждую ночь, плохие раз или два в неделю, — он замолк и продолжил ещё тише. — Недавно и плохие были почти каждую ночь, но теперь лучше. Тинг Ме-Юнг мягко спросила: — Была годовщина? Се Лянь непонимающе вскинул на нее глаза. Годовщина? Что она… И тут его пронзило догадкой, он широко распахнул глаза. И правда, недавно была годовщина (какая по счету? он не знал…) того… когда это случилось с ним в первый раз... Так вот почему он видел тот сон снова и снова… Он должен был догадаться сам… — Да… — удивленно ответил он. — Была годовщина. Тинг Ме-Юнг понимающе кивнула головой: — Такое часто случается с теми, кто перенес нечто ужасное. То же время года, та же погода — все это становится зацепкой для воспоминаний. Из хорошего — такие обострения проходят сами, когда обстановка немного меняется. Се Лянь кивнул, пытаясь уложить в голове новое знание. Странно, но почему-то от того, что у этих кошмаров есть название, даже объяснение, становилось… немножко легче? Теперь они подчинялись понятным, земным законам, таким же, как и весь остальной мир, и их холодный ужас немного отступал. Тинг Ме-Юнг задала ему ещё несколько вопросов: про сон, про аппетит, про настроение. На них отвечать было проще, и он немного успокоился. — Господин Се, я вам назначу снотворный настой, чтобы было легче засыпать после кошмаров, но, боюсь, на этом возможности лекарств заканчиваются. Он благодарно улыбнулся: — Спасибо вам, это уже очень много. На большее я и не смею рассчитывать. Тинг Ме-Юнг тяжело вздохнула и посмотрела ему прямо в глаза: — Господин Се, я очень прошу вас рассчитывать на большее. Потому что вы его заслуживаете. Потому что на этом пути важна надежда. И я верю, что однажды вы оглянетесь на этот самый момент, и поразитесь тому, какую тяжесть вам приходилось выносить изо дня в день, и тому как смело вы держались. Поразитесь, потому что вам станет гораздо лучше. Да, будут хорошие и плохие дни, но будет лучше. Се Лянь совсем не ожидал таких слов и отвёл вдруг намокшие глаза: — Спасибо…за веру в меня, — он горько улыбнулся. — Но, боюсь, у меня просто нет другого выбора, кроме как держаться. Как вы знаете, право сдаться у меня отняли. — Может это и так. Но то, что вы остаетесь после пережитого добрым и участливым человеком — это точно ваш выбор. Ровно как и ваша готовность дать этому миру и его обитателям ещё один шанс, несмотря на то, как они вас сильно, непростительно подвели. Открыть свое сердце после того, как оно было ранено — одна из самых смелых вещей, на которые только способен человек. Не преуменьшайте себя и свои усилия, господин Се. Се Лянь поднял на нее взгляд: целительница смотрела на него спокойно и уверенно. Ей хотелось верить. Она предлагала ему увидеть этот незапятнанный краешек самого себя, о котором он только недавно так просил. И все же ему было необъяснимо, до дрожи, страшно ей поверить. Он снова уставился на свои руки, неспособный найти ответные слова. Кажется, Тинг Ме-Юнг их и не ждала. — Но путь исцеления — не из тех, что можно пройти в одиночку. Вы уже рассказывали кому-то о том, что вами произошло? Се Лянь дернул плечом и тихо ответил: — Нет… — Я понимаю, что сейчас такой разговор может казаться чем-то немыслимым. Но рано или поздно вам придется облечь случившееся в слова. Пока воспоминания хранятся в виде отдельных сильных впечатлений, не имеющих названия, не переведенных в человеческий язык, они так и будут над вами властвовать. Знаете, не зря, когда хотят описать что-то очень страшное, говорят “безымянный ужас”. Страх, которому дали имя, уже лишается части своей силы. Сначала надо найти правильные слова, потом связать историю. А каждой истории рано или поздно нужен слушатель. Умеющий оставаться рядом, не перебивать и верить рассказчику. Но для начала будет хорошо, если вы расскажете эту историю целиком, от начала до конца, хотя бы себе. Она встала и отошла к стеллажу с книгами и свитками: — Я дам вам одну книгу, она может помочь вам лучше понять то, что с вами происходило. Вот она. — она ловко выудила с полки небольшую книгу в светлом тканевом переплете, видно, что совсем свежем, и протянула ему. Он опасливо взял ее, как берут в руки незнакомое животное, от которого не знаешь чего ожидать: ласки или укуса. — Не торопите себя, читайте в своем темпе. А если почувствуете, что не готовы — и вовсе отложите ее пока в сторону, — она вернулась за стол и устало улыбнулась: — Ну все, я не буду вас сегодня больше мучать, можете идти и наслаждаться выходным. — Спасибо, но вы вовсе… Тинг Ме-Юнг замахала рукой: — Господин Се, я знаю, что вы вежливый человек, а ещё я знаю особенности своей работы, так что давайте не будем тратить время на обмен любезностями — вы все равно меня не переубедите. Тогда Се Лянь встал и глубоко поклонился: — И все же спасибо вам. Вы делаете для меня очень многое. Целительница ещё раз улыбнулась ему в ответ — от уголков проницательных глаз залучились морщинки: — Идите уже. А, хотя погодите немного, — она порылась в ящике стола, достала оттуда маленькую коробочку, перевязанную бечевкой, и протянула ее ему. Се Лянь принял коробочку и вопросительно поднял взгляд. — Печенье. Не забывайте, пожалуйста, есть, — Се Лянь удивлённо захлопал глазами: он только сейчас сообразил, что не ел со вчерашнего утра. Бывший Бог было открыл рот, чтобы ее отблагодарить, но целительница замахала руками, прогоняя его из кабинета, — До встречи, господин Се. *** Се Лянь сидел на своей кровати с книгой Тинг Ме-Юнг на коленях, и не отрывал от нее взгляд, как заколдованный. Там, в белоснежной мягкой плоти тонких страниц, могли быть, как черные жемчужины, спрятаны слова, которые наконец объяснят ему, что с ним происходит. Может быть, даже помогут ему выздороветь. Ему же стало легче, после того, как лекарка рассказала ему про годовщину? Просто открой ее. Но другая его часть до слепого ужаса боялась этой светлой обложки, будто раскрыв ее он отопрет коробку с тараканами, которые разбегутся и их уже никогда, никогда нельзя будет выловить и загнать назад. Вдруг он найдет подтверждение своим страхам? Вдруг выведенные черным по белому иероглифы сообщат ему, что он сам виноват, что он втайне хотел всего, что с ним делал Император, хотел толчков чужой горячей плоти внутри, руки между ног, липкого семени на коже? Вдруг то, что он не боролся до конца, говорил с Цзюнь У и сидел с ним за одним столом, лишило его права на прощение? Сяньлэ, я же вижу — тебе нравится. Его передернуло. Что же, тогда он хотя бы убедится в своей вине и перестанет гадать. Се Лянь набрал воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, и открыл книгу на случайной странице, где крупными знаками было выведено: Как понять, что то, что с вами произошло — изнасилование? и чуть ниже начинался список: — вас удерживали силой: связывали, держали за руки и ноги, другим способом обездвиживали… …на слове “обездвиживали” он резко втянул воздух, словно его ударили кулаком в живот, перед глазами все помутилось и следующие строчки он не смог прочитать из-за выступивших слез. Се Лянь отложил книгу, зачем-то встал, сделал два неверных шага, в глазах потемнело, и он осел на пол, чтобы не упасть. Больше попыток подняться он не предпринимал: так и сидел на прохладном полу, вытирая беззвучно катившиеся по щекам слезы. Этот сон, то, что случилось с ним тогда, — это было насилием. Его изнасиловали. Когда он наконец произнес это про себя, внутри что-то порвалось, как струна, а в следующее мгновение его захлестнула такая волна горя, что он на мгновение забыл как дышать. А потом согнулся пополам, и слезы полились рекой. Бывший Бог рыдал, полностью отдав свое тело в распоряжение боли. Она то прибывала, и он захлебывался слезами, тихо воя, то немного отступала, давая отдышаться. Ее было так много. Казалось, она никогда не закончится. Но ни одна боль не длится вечно. И когда слезы иссякли, Се Лянь обессиленно перевернулся на спину и раскинул руки в стороны. Было тихо, только слышно как негромко разговаривают соседи снизу, да ветер за окном шелестит по листве своей пятерней. Се Лянь рассматривал потолок: на губах был соленый привкус, а в голове — ясная пустота. И, может он сам этого пока не заметил, но его ноша — та, о которой говорила Тинг Ме-Юнг, та, которую он нес с собой день за днем, — пусть чуть-чуть, но стала легче. От благостного созерцания результатов труда городских плотников Се Ляня оторвало жалобное урчание живота. Он сел. Точно, он ведь так ничего и не поел! Из снеди, к своему стыду, у него была только коробка печенья, которую дала ему Тинг Ме-Юнг. Взъерошенный и заплаканный, похожий на растрепанного воробья, Се Лянь забрался на кровать с ногами, накинул на себя покрывало и принялся уминать печенье. В момент, когда от содержимого коробочки осталась едва четверть, бабочка на его запястье завибрировала, и он поспешно прижал к ней пальцы. В голове раздался мурлыкающий голос: — Гэгэ. Се Лянь улыбнулся: с Хуа Чэна сталось бы воспользоваться связью, просто чтобы назвать его так. Он ответил с забитым носом: — Сань Лан. Голос Хуа Чэна в мгновение сбросил всю свою игривость, став обеспокоенным: — Гэгэ звучит так, будто заболел. Нужна ли ему помощь? Суп? Или чай? Или варенье? Вызвать Тинг Ме-Юнг? Или… Се Лянь засмеялся, ему вдруг стало очень легко и весело: — Так вот как я звучу со стороны, когда начинаю тараторить. На том конце связи повисла недолгая пауза. Немного обиженный голос произнес: — Этот недостойный рад стать поводом, над которым гэгэ может посмеяться, но все же просит его ответить, все ли с ним в порядке? — Все хорошо, Сань Лан. Спасибо, что ты спросил, — в отличие от утреннего разговора с Тинг Ме-Юнг, теперь он звучал вполне искренне. Голос Хуа Чэна вернулся к первоначальной интонации: — Может быть тогда гэгэ согласится провести со мной вечер? В обмен на драгоценное время гэгэ этот несчастный может предложить еду, компанию одного наглого и надоедливого демона и солнце. Брови Се Ляня изумлённо взлетели вверх: — Что? — Компанию наглого демона. Се Лянь опять рассмеялся: — Нет, это я расслышал, хотя мне не кажется, что демон наглый или надоедливый. Если я правильно понимаю, о ком речь, по мне так он вполне хорошо воспитан… ну, а там где нет, это только добавляет ему обаяния. И не было ни разу, чтобы этот демон мне надоел, — тут Се Лянь густо покраснел, но всё-таки продолжил, используя непонятно откуда взявшуюся смелость, — возможно, я бы хотел, чтобы демон был более надоедливым. Голос Хуа Чэна опустился еще ниже, отчего по коже бывшего Бога пробежали мурашки: — Гэгэ… Но Се Лянь его тут же перебил: — Но я, конечно, спрашивал про солнце! На пару мгновений между ними повисла тишина, но потом Сань Лан, уже прежним тоном, рассказал, что сегодня, по счастливому стечению обстоятельств, в саду Дома Блаженства светит солнце, такое же яркое и летнее, как в мире смертных. Солнце! Он ужасно по нему соскучился. Когда он в последний раз его видел? Се Лянь с радостью согласился. По правде, он бы с радостью согласился на почти любое предложение Сань Лана. (В “почти”, впрочем, мало что входило. Разрушение государств, например, было в голове Се Ляня все ещё допустимым предложением, хотя он и пообещал себе больше таким не заниматься.) Отняв пальцы от серебряной бабочки, Се Лянь, не переставая улыбаться, пошел смывать с себя соленые следы от слез. Книга в светлой обложке так и осталась лежать на кровати.