Птица

Папа, у меня с утра

Болит ключица

Где-то посреди двора

Зарыта птица

Shortparis — Туту

Душно, душно, темно, его сжимает плотный кокон гроба, Се Лянь упёрся ладонями в крышку и толкнул ее изо всех сил… … и вылетел спиной вперёд на свет, вписавшись во что-то, что сдавленно ойкнуло. Се Лянь замер, тяжело и часто дыша, картинка постепенно вставала на место. Наконец он смог разобрать перед собой крошечную кладовку с рядами пыльных бутылок. Одна упала и разбилась, теперь от нее растекалась темно-красная лужа. Он был в одном из извилистых коридоров Дома. Кто-то держал его за плечи. Се Лянь резко отпрянул и развернулся, чтобы встретиться лицом к лицу с юношей, в котором он лишь через несколько мгновений узнал Тан Ли. Розоволосый демон, скривившись, держался за живот: — Ох-хо-хо. Пташка, ты когда-нибудь меня всё-таки прикончишь. Эти твои острые локти — оружие похлеще клинков, — тот заглянул за спину Се Ляня в кладовку. — А чего ты оттуда так вылетел? — И вдруг с испуганно схватил Се Ляня за плечи: — Паук, да, там паук?! Если так, то даже не проси меня его убрать! Се Лянь взял себя в руки, но сердце ещё билось где-то в горле, и поток речи Тан Ли долетал до него будто из-за стены. Он смог выдавить только: — Прости, Тан Ли… Нет, не паук… Стены пошатнулись перед глазами, и он зажмурился, но от темноты стало ещё хуже, и Се Лянь их снова распахнул. Тут Тан Ли вгляделся в его лицо: — Эй, диди, чего это с тобой? Бел как мел! Краше только в гроб кладут! При слове «гроб» внутренности Се Ляня свело, и стены коридора надвинулись на него всей своей тяжестью, он вцепился в руку Тан Ли и взмолился: — Выведи, пожалуйста, выведи меня отсюда… — Э… Хорошо, хорошо, диди, только спокойно, пойдем отсюда! Демон схватил его за запястье и потащил куда-то по узким коридорам. Се Лянь был готов осыпать Тан Ли благодарностями за то, что тот шагал быстро, почти переходя на бег. Каждое мгновение в замкнутом пространстве, казалось, растягивалось мукой на несколько ке. Наконец преодолев последний поворот, они вывалились наружу через невзрачную дверь. Уличный воздух и ширь неба выплеснулись на Се Ляня как ушат холодной воды. Немного протрезвев, он обессиленно опустился на скамейку рядом со входом. Ощущение липких стенок гроба отступило, но не ушло насовсем. Мир все ещё цвёл неестественными цветами, но он уже мог через вуаль паники рассмотреть задний двор Дома, куда они попали — тупик, заваленный хламом и со всех сторон огороженный заборчиками разной степени кривости. Тан Ли нерешительно переминался с ноги на ногу: — Эмм… Тебе может помочь как-то? Се Лянь помотал головой и слабо улыбнулся: — Я просто немного посижу, не обращай внимания. Все уже в порядке, можешь меня не сторожить. — Ну нет уж, пожалуй, посторожу. Не хочу узнавать, что сделает твой Сань Лан, если я брошу тебя такого одного. Се Лянь только кивнул — у него не было сил спорить — и прикрыл глаза. Вдох — длинный выдох, вдох… Летний воздух, в котором к запаху кухни примешивался слабый запах гнилых помоев, был ему слаще всех благовоний — тот не напоминал ни о земле, ни о крови, ни о миндале. Се Лянь кончиками пальцев гладил скамейку, сосредотачиваясь на неровной текстуре дерева, трещинках и температуре — так Тинг Ме-Юнг научила его напоминать себе, что прошлое осталось в прошлом, а сейчас — сейчас, и он выжил. Это медленно, но работало. Выполняя все такие ритуалы, он чувствовал на себе взгляд Тан Ли. Се Лянь очень не любил, чтобы во время приступов кто-то оказывался рядом, чтобы его видели таким больным и жалким. Но в этом, как и во многом другом, у него не было права выбора. Наконец он открыл глаза и улыбнулся, на этот раз более убедительно: — Спасибо, Тан Ли, ты мне очень помог. Не хочу отвлекать тебя от дел, я уже в порядке. Тан Ли нерешительно замер: — Точно? Может, мне кого-то позвать? Дин Лин? Или я могу попробовать достать тебе Сань Лана? — Точно. И я правда в порядке, можешь никого не звать. Тан Ли было дернулся к двери, но тут же вернулся обратно. Демон покусывал губу, и на лице отражалась внутренняя борьба, потом оно разгладилось, и тот со вздохом плюхнулся рядом с ним на скамейку: — Знаешь, птенчик, я вообще не врач и не… ну, из тех, кто хорошо разбирается в настроениях, но даже я вижу, что ни хрена ты не в порядке. Только это… я не умею утешать и все такое… Демон зажал руки между коленок и выглядел так, будто предпочел бы быть где угодно, кроме как рядом со все ещё бледным Се Лянем. Было очевидно, что соприкосновение с чужой немощью всегда весёлому и шутливому пареньку не давалось легко. Однако почему-то тот оставался. Се Лянь махнул рукой: — Мне и не нужно утешение. И, пожалуйста, не зови Сань Лана, ему и так приходится со мной много возиться. Тан Ли немного оживился, поймав за хвост любимую тему: — Видел я тут, как Градоначальник тебя до двери провожал. Знаешь, выглядело так, будто ему очень даже нравится с тобой возиться! Се Лянь понял, к какому моменту отсылался Тан Ли, закрыл руками пылающее лицо (серьезно, им с Сань Ланом надо быть скромнее!) и слабо застонал. — Ахах, диди, да ладно тебе! Эти глаза и не такое видели! К тому же, если бы я встречался с кем-то вроде Хуа Чэна… я бы посреди Дома поставил помост и там бы с ним… Се Лянь издал второй полузадушенный стон. Тан Ли довольно засмеялся и толкнул его в плечо. Через несколько мгновений Се Лянь отнял руки от лица и уставился перед собой. Сил подняться пока не было. Среди поломанных стульев и разбитых цветочных горшков пробежала довольная жирная крыса и, пискнув, исчезла под забором. Тан Ли тоже проводил ее взглядом и передёрнул плечами: — Брр. Ну и мерзость. А, насчёт твоего, эээ, парня? Хмм, не могу называть его парнем, язык не поворачивается. Молодой человек? Тоже никуда не годится, какой он молодой? Короче, насчёт Градоначальника не беспокойся, пташка, если бы на меня хоть один мой любовничек так смотрел, я бы тут же бросил все свое блядство, стал бы примерным семьянином и родил ему троих детишек. Троих как минимум. Се Лянь удивлённо уставился на Тан Ли: — Ты можешь рожать? Тан Ли махнул рукой: — Нет, это художественный образ! Суть же ты понял! Эх, не цените вы мой врождённый артистизм! Я хочу сказать, что твой Сань Лан тебя обожает. Я аж в настоящую любовь снова начинаю верить. Не будь это ты, я бы обзавидовался. Ладно, я и так завидую, просто если уж кто такое и заслужил, так это ты. Се Лянь, сначала смутившийся, под конец нахмурился: — Спасибо тебе, Тан Ли… Но почему ты решил, что именно я этого заслуживаю? — Эээ… Я даже не знаю, как сказать. Нас тут жизнь не пожалела, мы все из-за этого немного двинутые. Ты не обижайся, но с тобой у нее будто личные счеты. Так что хочется, чтоб с тобой хоть что-то хорошее случилось. Се Лянь печально улыбнулся: — Спасибо тебе за доброту, Тан Ли. Насчёт жизни, пожалуй, ты прав. Но я не думаю, что пережитое делает меня более достойным чьей-либо любви. Некоторые вещи просто уродуют, не давая ничего взамен. Чтобы быть рядом с кем-то искалеченным, нужно гораздо больше сил и терпения, чем со здоровым. Не всегда это того стоит. — Ну… Если из всех здоровых и больных Хуа Чэн выбрал тебя, значит, считает, что ты этого стоишь. А Князя Демонов трудно в чем-то переубедить, это весь Город знает. Так что будь спокоен и порадуйся уже за себя наконец. Се Лянь изо всех сил хотел бы в это поверить и отпустить тревоги, но… — Надеюсь, ты прав, Тан Ли… Тан Ли, было затихший, встрепенулся: — Я-то прав, тут не сомневайся! Да и кроме всех этих страданий, ты весь такой добрый, почти святой, оказалось, что Хуа Чэну именно это нравится! Неудивительно, что он не мог никого себе в Городе найти! Се Лянь посерьезнел: — Я совсем не добрый, и уж точно не святой, Тан Ли. Пожалуйста, не стоит меня таковым считать. Многие, кто думал так, в итоге от этого пострадали. Я убил за свою жизнь сотни людей и демонов, в том числе тех, кто на меня полагался. На мне много крови. Тан Ли недоверчиво уставился на него, а потом расплылся в ухмылке: — Черт, диди, это звучит охренеть как горячо! Наш Сун Йе имеет темную сторону! Се Лянь только вскинул брови и захлопал глазами, стоило ли говорить, что меньше всего он ожидал такой реакции. — Эээ, спасибо?.. Я не уверен, что это хорошо, что ты так об этом думаешь… Тан Ли широко улыбнулся: — Уже слишком поздно пытаться исправить мой сомнительный вкус в мужчинах. А вообще говорят, что все достойны любви! Может даже я ее встречу! Се Лянь слабо улыбнулся: — Я искренне желаю тебе ее встретить на своем пути. Мне тоже хотелось бы, чтобы у тебя было больше хорошего. Но насчёт того, что ты сказал раньше… Я не думаю, что любви достойны все. Возможно, как раз наоборот, ее не достоин никто. Тан Ли удивлённо поднял брови: — Чего? Вот уж не ожидал, что ты такое скажешь! Се Лянь пожал плечами: — Я много странствовал и видел, как самой чистой любовью любят насильников, а людей с добрым и любящим сердцем сторонятся и презирают. Не думаю, что любовь справедлива — она просто есть. Или ее нет. И если уж она пришла к тебе, неважно в каком обличье, то нужно быть ей благодарным за этот дар, но не стоит думать, что ты его достоин. Тан Ли потёр подбородок: — Хм, это красивая, но какая-то грустная мысль, диди. Се Лянь только развел руками: мол, что есть, то есть. Тан Ли потянулся: — Ну и разговорчики у нас с тобой. Не думал, что кто-то может меня заставить философствовать. Но ты как всегда особенный. Ну как, пришел в себя? Се Лянь кивнул: — Да, спасибо, что посидел со мной. Я был рад нашей беседе. Можем пойти, если хочешь. — Такой ты всегда вежливый, — Тан Ли привстал, но потом опустился обратно на лавочку. — И на правах твоего спасителя хотел спросить: чего ты от кладовок шарахаешься? Се Лянь поерзал на скамейке, это было совсем не то, чем ему хотелось поделиться, но, пожалуй, он и правда задолжал Тан Ли объяснение: — А, ничего интересного, был один случай, когда пришлось долго просидеть в тесноте. Тан Ли скрестил руки на груди: — Ну, нет, это не ответ. Что это за теснота? Шкаф, темница, гроб, пещера? Се Лянь болезненно поморщился: — Гроб. Это был гроб. — Ааа, ну тогда понятно. У меня был бывший, которого похоронили заживо. Не любил темноту и спал даже зимой с открытым настежь окном, все душно ему было, а на то, что мне холодно — плевать! Но это неважно. Так вот как ты умер, а я все гадал! Се Лянь неловко рассмеялся: — Ха-ха, да, что-то вроде того. (Он действительно умер в том гробу и не раз. Так что это не было ложью.) Тан Ли нахмурился: — Только я думал, под землёй быстро мрут, а ты говоришь долго. — Гроб был зачарован, я потом не мог долго выбраться, — просто ответил Се Лянь. Тан Ли уставился на него с ужасом: — И сколько ты там был? — Если честно, я не знаю. Может пять лет. Может десять. Может больше. Скорее всего больше. В какой-то момент время распадается. Тан Ли потрясённо воскликнул: — Лет? — Боюсь, что так. — Диди… Что за… Се Лянь развел руками в извиняющимся жесте. Тут дверь со скрипом распахнулась, и во дворик заглянула Дин Лин: — Вот вы где! Я везде вас ищу, а вы тут рассиживаетесь! Диди, тебя только за смертью посылать! Пришлось самой за этим хересом идти, а там ещё и бутылка разбитая. Тан Ли, это ты так плохо на него влияешь? Се Лянь только тут вспомнил, почему вообще оказался в кладовке. Точно, Дин Лин попросила взять его херес для демона, который под закрытие заказал забрать с собой крепленый напиток! А он разбил бутылку и пропал. Он тут же бросился с извинениями, от которых Дин Лин сразу стала отмахиваться. — Да ну тебя, прекрати извиняться, лучше сходи со мной на базар, а то тебя в последнее время из объятий Градоначальника не вытащить. Да и ты, Тан Ли, пойдешь с нами, раз уж под руку подвернулся. Они прошли через зал Дома, чтобы выйти на боковую улицу, откуда было ближе до базара. Все это время Тан Ли, шедший впереди, нет-нет да оглядывался на Се Ляня с ошарашенным видом. Се Лянь расстроенно вздохнул. Именно поэтому он не любил рассказывать о таких вещах. Ему бы не хотелось, чтобы люди смотрели на него и представляли беспомощным и истекающим кровью в гробу. Достаточно и того, что он сам это помнит. Он ускорил шаг, обогнав розоволосого демона, и оказался наравне с Дин Лин, чтобы больше не сталкиваться с ним взглядом. *** Базар как всегда бурлил, шумел, кичился своим товаром и жадно звенел монетами всех когда-либо бывших государств. Часть этих монет неизбежно оседала в карманах здешних воришек, но Се Лянь уже воспринимал это как своеобразную дань за посещение. Правда карманы приходилось беречь не только от воришек, но и от самого себя: в этой кутерьме легко было заразиться охватившей всех торговой лихорадкой и выйти с базара без единого гроша, зато с кучей ненужных безделушек. *** Тан Ли и Дин Лин стояли чуть поодаль посудной лавки и не сводили глаз с тонкой фигуры своего друга, который, оживлённо жестикулируя, торговался с зелёным верзилой, чья голова, вместо того, чтобы покоиться на шее, лежала прямо на прилавке с товаром. Когда нужно было на что-то внимательно посмотреть, демон ее поднимал и подносил поближе к рассматриваемому предмету. Сейчас же глаза головы недоверчиво прищурились. Се Лянь держал в руках небольшую чашку с изображением изящно изогнувшегося тигра. Он щёлкнул по краю чашки, издавшей негромкий звон: — Слышите? Это совсем не тот звук. Вы говорите, она вышла из мастерской мастера Хокуа, но он за такой фарфор погнал бы подмастерье взашей, а вслед ещё и камень запустил бы. Его настоящие чашки должны совсем по-другому звучать, выше и звонче. А это… извините меня за прямоту, у моей покойной матушки в буфете была посуда получше. Продавец недоверчиво глядел на него: — Складно ты стелешь, да только откуда мне знать, что ты это на месте не выдумал? Не буду я тебе цену сбрасывать. Се Лянь прижал руки к груди и слегка поклонился: — Понимаю ваши сомнения. Однако каждое сказанное мною слово — чистая правда. Кроме того, я думаю, у вашей лавки есть все шансы действительно прославиться, а вам — разбогатеть. Но если кто-то прознает, что вы продаете подделки… Поверьте, у меня есть связи среди ценителей антиквариата, вряд ли кто-то из уважаемого сообщества станет терпеть подобное. Доверие — хрупкая штука, а репутация в таком деле — все. Через ещё половину ке Се Лянь присоединился к своим друзьям с завёрнутой в тряпочку чашкой и парой ложек в придачу. Ложки были компромиссом, но стоимость чашки он сбил вчетверо. Когда они удалились от лавки, Тан Ли удивлённо заявил: — Не ожидал я от тебя, диди, что ты торгуешься не на жизнь, а на смерть. Дин Лин ухмыльнулась: — А ты думал, почему я его на базар беру? Тан Ли откликнулся: — Ааа, вот оно что. — И повернулся к Се Ляню: — Скажи, чашка-то настоящая? Я весь извёлся, гадая! Се Лянь пожал плечами: — Смотря что считать настоящим. Расписывал ли ее сам Хокуа? Нет. Но таких чашек уже мало осталось, и они в большинстве хранятся во дворцах или у богачей. Основная часть чашек расписана его подмастерьями, но они все равно высоко ценятся. Эта — одна из них. Тан Ли присвистнул: — Ну и наплел ты ему с три короба! Се Лянь поднял палец: — Ничуть! Все, что я сказал — чистая правда, ну, кроме лести. Звук и правда не тот — слишком низкий. Хокуа предпочитал хрупкий фарфор, несмотря на то, что тот так легко бьётся. Все мастера, в том числе и знаменитые, не хуже его, делали посуду из более подходящего прочного фарфора. Он, кроме звука, от хрупкого мало чем отличается. Но этот безумец настаивал, что если чашки крепкие — их не будут ценить. Что же, в чем-то он был прав, именно поэтому сейчас его чашки так редко встречаются и стоят целое состояние. С другой стороны, бо́льшая часть его наследия погибла безвозвратно. Не знаю, стоило ли оно того. Но как по мне, чашка, которая не бьётся, будет получше той, что треснет от слишком крутого кипятка. — Так, я запутался. Чашка всё-таки его или нет? — Из его мастерской. Только это брак. И про подмастерье я не соврал — смешавшего такой фарфор ученика и правда выгнали взашей. — А это-то ты откуда знаешь? Ладно ещё про фарфор — ты умный, но это? Ты что, там свечку держал? Се Лянь неловко улыбнулся: — Я и был этим подмастерьем. И про камень тоже не шучу, характер у мастера был скверный. А звон я тот никогда не забуду, он мне целый сичэнь, наверное, за него выговаривал и все по чашке стучал. Мол, целую партию чашек испортил, столько денег и материала зря, а главное — осквернил его мастерскую неправильным составом. Не знаю уж, кто эту чашку расписал, но, похоже, он с мастером был не согласен или хотел продать ее из-под полы. Но техника росписи правильная, школы Хокуа, ее ещё никому не удалось подделать. — Но про матушку ты хотя бы соврал? Се Лянь рассмеялся: — Это и правда скользкий момент, так как определение красоты у каждого свое. Но у матушки были красивые чашки, многие из них выполнены знаменитыми мастерами и стоили целое состояние. Были ли они лучше? Мне, например, стиль Чжан Дацун несколько ближе школы Хокуа. Так что с моей точки зрения я не соврал, там были чашки получше, но кто-то другой мог бы со мной не согласиться. — А что, что-то осталось из этих твоих дорогущих чашек? — Нет, нет, ничего не осталось. Торговаться меня не богатство научило, бедность и голод в этом — лучшие учителя. Я сначала все никак не мог себя заставить, уж очень было непривычно, я раньше ведь даже сдачу никогда не брал. Да и стыдно. — Се Лянь поднял вверх палец, — Но потом понял, что это тоже искусство, как и бой, а состязаться — совсем не стыдно. Дин Лин подергала его за рукав и ткнула пальцем: — Диди, смотри какая заколка, посостязаешься за нее? Се Лянь прищурился: — Думаю, пять серебряных выйдет скинуть. Тан Ли воскликнул: — А слабо восемь? На спор! Се Лянь ещё раз оценивающе глянул на заколку: — Семь, пожалуй, смогу. Кто проиграет — угощает в «Тихом бамбуке». — По рукам! Дин Лин, разбей! *** Они вернулись с рынка уставшие, но довольные и с полными руками. Даже Тан Ли, стенавший насчёт своего проигрыша, явно был рад — тому с помощью Се Ляня удалось выбить расписанное пионами кимоно по дешевке. У Се Ляня от препираний охрипло горло, но он был горд собой. Торговаться за других, а не за себя было гораздо приятнее. А радостные лица друзей только больше распаляли азарт. Несмотря на годы усмирения страстей, в способности увлечься он походил на своего учителя. Сам он нес небогатый улов — ту чашку с ложками, да маленький алтарик — сейчас фигурки Му Цина и Фэн Синя стояли на полке, но почему бы не устроить им отдельный уголок? Попрощавшись с друзьями, он быстро смыл с себя базарную пыль и улёгся. Притянутый усталостью сон не заставил себя ждать. *** Се Лянь стремительно шагал по коридору дворца, за ним развевались полы длинного темно-фиолетового одеяния. Он нервным движением одернул рукава и огляделся: — Цяньцю, урок уже начался! Где ты? Звук собственного голоса вызвал новую волну головной боли, и он на мгновение зажмурился, пользуясь тем, что на него никто не смотрит. Все, чего хотел сейчас государственный советник Юнъани, — заползти под одеяло и свернуться калачиком в блаженной темноте. Но он должен был вести урок каллиграфии. Наверное, как и в прошлый раз, он просто поручит Цяньцю переписывать Дао дэ Цзин, а сам замрёт в позе для медитации. Малодушно и недостойно титула наставника, но это лучшее, на что он сейчас годится. Но чтобы воплотить свой план в жизнь, куда-то запропастившегося мальчика нужно было найти. Се Лянь, миновав ещё пару комнат, снова позвал ученика: — Цяньцю, где ты? В его сердце медленно начинала разгораться тревога. Несмотря на рассеянность, юный принц никогда не опаздывал на уроки. Вдруг с мальчиком что-то приключилось? — Цяньцю? Только слабое эхо и головная боль в ответ. Ещё пара комнат. Ни следа принца. Се Лянь ускорил шаг, продолжая выкрикивать имя своего ученика. Что-то внутри твердило, что ему следует поторопиться. Что он может не успеть. Не успеть куда?.. Длинный коридор изгибался как змея, мимо проносились ряды одинаковых дверей, сердце жгла уже не тревога, а самый настоящий страх, Се Лянь перешёл на бег: — А-Цяньцю? Где ты? Тут коридор изогнулся в очередной раз и показалась обычная деревянная дверь. Се Лянь с разбегу толкнул ее и влетел в чёрное пустое пространство. Прямо напротив сидел на коленях мальчик лет двенадцати. Его фигурка была четко видна в смоляной темноте, точно подсвеченная театральным фонарем. Цяньцю держал в сложенных лодочкой руках какой-то предмет и не отводил от того глаз. Выбившиеся из прически рыжеватые пряди скрывали лицо. Се Лянь шагнул к мальчику и, наклонившись, выдохнул: — Цяньцю! Ты в порядке? В это мгновение мальчик поднял на него взгляд, и Се Лянь тут же отшатнулся, словно ошпаренный. Щеки Цяньцю блестели от слез, а в обращённых на него глазах черным пламенем горела ненависть. Мальчик выставил перед собой какой-то ворох бело-красных перьев, лицо исказилось судорогой гнева и боли, голос срывался: — Это ты ее убил! Се Лянь в ужасе уставился на то, что протягивал ему принц. Это была мертвая белая птица. Она застыла в картинной жертвенной позе, раскинув крылья, словно сама подставила смерти свою грудь. Из сердца птицы торчал деревянный гвоздь. Руки Цяньцю были измазаны красным. Красное мерно капало с пальцев мальчика. Се Лянь выпрямился и зачем-то натянул на лицо улыбку, хотя зрелище было жалким и жутким, и совершенно, ни капли, не смешным: — Цяньцю, где ты ее взял? Зачем она тебе? — Зачем ты убил ее?! — по лицу мальчика снова поползли слезы. — Цяньцю, я не… Мальчик поднялся на ноги, протягивая ему птицу и повторяя как безумный: — Это ты! Убил! Убил! Ты убил ее! Се Лянь сделал шаг назад и замахал перед собой руками: — Нет, нет, я не убивал! Это неправда! Я не знаю этой птицы! — Ты врешь! — Я правда… — его голос оборвался, он метнул ещё один быстрый взгляд на птицу, — Цяньцю, я не хотел! — Почему?! Скажи, почему?! — Я не хотел… Я не знал, как ещё… Я не мог по-другому… Лан Цяньцю только замотал головой, не принимая его оправданий, и как любимую игрушку прижал к плечу мертвую птицу, пачкая кровью одежды. Сердце Се Ляня свело от жалости, он протянул было к Цяньцю руки, но мальчик резко отпрянул, прижимая птицу к себе, ещё сильнее пачкаясь ее кровью, и сверкнул на него глазами: — Не трогай ее! Се Лянь замер, беспомощно наблюдая за тем, как давится горем его ученик. Бесполезный. Не способный ни унять чужую боль, ни даже просто побыть рядом. Словно в ответ на его мысли, из тьмы появилась рука. Она ласково погладила мальчика по голове, затем по щеке, смахивая слезы, а тихий голос произнес слова утешения: — Ничего, ничего, не плачь, мой милый, мы накажем его. Он заплатит за все. Лан Цяньцю закрыл глаза и стал всхлипывать реже, доверившись этим холеным бледным пальцам. Се Ляня затошнило — происходило что-то чудовищно неправильное, он чувствовал это, это надо было остановить! Он рванулся вперёд, но не смог сдвинуться ни на цунь. — Не трогай его! Из мрака появилась вторая рука и принялась шарить по груди мальчика. Се Лянь заметался, стараясь преодолеть невидимый барьер: — Нет-нет-нет, Цяньцю! Пойдем домой! — Не слушай его, он предатель, он тебя покинул. Слушай меня. Я буду лучше его, я никуда не уйду, я буду рядом. Я буду любить тебя, Цяньцю, как никогда не любил он. Как он не смог. Уже обе руки скользили по телу мальчика, то и дело ныряя под одежду, а тот только беззащитно откинул назад голову, обнажая тонкую шею. Се Лянь вцепился в волосы: — Нет! Над плечом принца появилось белое пятно. Маска. Половина ее плакала в горе, другая улыбалась в радости. Глаза Се Ляня расширились от ужаса, и он в отчаянии бросился вперёд и закричал, срывая голос: — Цяньцю, Цяньцю, беги, пожалуйста! Беги!!! Он наконец поймал взгляд принца. Хотя бы Цяньцю должен спастись! Хотя бы Цяньцю это не должно коснуться! Пожалуйста… Се Лянь взмолился: — Цяньцю, не слушай его! Он не хочет тебе добра, он не любит тебя, он… он хочет… Но тут его голос оборвался, сменившись булькающим звуком, а сердце взорвалась болью. Он медленно опустил голову. Из его груди торчал деревянный гвоздь. Он снова вскинул взгляд на Цяньцю и фигуру, обхватившую мальчика. В глазах все плыло. Пожалуйста, пожалуйста, только не Цяньцю, нет!!! Только не Цяньцю… Он собрал все оставшиеся силы для крика. Но вместо слов изо рта полилась кровь. Се Лянь рывком сел на кровати.