Птица

Lord I'm one,

Lord I'm two,

Lord I'm three,

Lord I'm four,

Lord I'm five hundred miles

from my home.

На горе Тайцан всегда была очень особенная тишина: прозрачная, прохладная и полная покоя. В ней даже дыхание выравнивалось и становилось невесомым. И откуда она только бралась в этом месте, наполненном молодыми послушниками? Юные сердца, как ни трудились наставники, да и сами ученики, все равно бились громко, а головы были горячи. Соперничество и симпатии владели их мыслями, порой порождая вполне себе мирские страсти и стычки. Шума на горе Тайцан хватало. Но и он ранним утром, а иногда и прямо посреди дня, вдруг уступал место этой тишине. Сейчас же многочисленные здания и пристройки монастыря опустели, и ее больше ничего не смущало. Однако получив в распоряжение все время от рассвета до рассвета, она вместо того, чтобы торжествовать, стала печальной и пустой, словно скучала по прежнему смеху, звону мечей и мерным лекциям преподавателей. Звук, с которым сапоги Се Ляня соприкасались с камнем дорожки, в этой тишине был почти оглушительным. Пройдя через монастырские ворота и мимо жилья прислуги, он и не заметил, как оказался около маленького неприметного домика, где во всегда безукоризненной чистоте жил его наставник. То есть когда-то жил. Се Лянь так никогда и не узнал, как оборвалась его судьба. Прошелестела загородка, и Се Лянь ступил в залу, где он не единожды представал перед строгим взглядом Мэй Няньцина. Расшитая подушка для медитаций и набор для чаепития так и лежали сиротливо на своем месте, навсегда потеряв своего хозяина. Почему-то их одинокий вид тронул Се Ляня больше, чем сам опустевший монастырь. Он опустился на корточки и ласково погладил кончиками пальцев голубой чайник с тонким и сложным узором. Порой вещи живут дольше своего срока, и, никому не нужные, теряют свое предназначение, становясь не больше чем воспоминанием. Порой такое случается и с людьми. Обычно Боги от этого защищены, умирая вместе со своими последователями. Обычно. Он тряхнул головой, отгоняя печальные мысли. Из личных покоев наставника донёсся какой-то стук. Вслед за ним из-за загородки послышался приглушенный голос. Се Лянь медленно поднялся и, стараясь не шуметь, осторожно приблизился к комнате, напрягая слух. Слова все равно было трудно разобрать, но он безошибочно узнал голос Мэй Няньцина. —... упускать ….Его Высочество… Сердце Се Ляня споткнулось, и он резко распахнул загородки. По стенам метнулись тени, и голос оборвался. Его взгляду предстала пустая комната: голые стены да выскобленный пол, только солнце квадратами лежит на полу. Советник растворился в воздухе так же стремительно, как и после падения Сяньлэ. Неожиданно для своего владельца, сердце Се Ляня кольнула детская обида. Давным-давно, когда он совсем потерялся и никакая звезда не могла указать ему путь, его наставник, на каждый случай знающий мудрость, на каждую вольность Се Ляня находивший упрек, пропал, будто никогда и не смотрели на Се Ляня с укоризной его пристальные фиалковые глаза. Се Лянь и не думал, что эта обида до сих пор, затаившись, живет где-то в его груди. Наставник ее не заслужил: скорее всего Мэй Няньцин безвестно погиб под обломками рушащегося государства, точно так же как и тысячи других невиновных. Не стоило омрачать этим недостойным чувством его память. Се Лянь вышел и тихо прикрыл за собой загородки. Поле для тренировок, сады, учебные комнаты. Долгие годы память берегла воспоминания об этом месте, чтобы достать их сейчас на свет почти нетронутыми. Он как наяву ощущал запах благовоний, плывущий из комнат для медитаций и молелен, уши помнили звон гонга, объявлявшего начало занятий, а сладкий вкус вишни, растущей на южном склоне, так и катался на языке. Только когда он пытался вспомнить того избалованного юного принца, которым он когда-то был, ничего путем не выходило. То есть он знал многое про него: что тот много улыбался, что он больше всего обожал мечи и поединки и не допускал ни единой мысли о том, что у него что-то не выйдет. Ведь надо только постараться и продолжать верить в лучшее, правда? Се Лянь все это помнил, но все еще не мог понять, как он и этот юный принц могут делить одно имя и одну память. По ощущениям, Се Лянь будто жил в его, до сих пор семнадцатилетнем, теле, заменив собой давно погибшего хозяина. Тот же был всего лишь ещё одним призраком горы Тайцан. Только больше запутавшись в самом себе, он бросил эти попытки. Через некоторое время бесцельного блуждания Се Лянь обнаружил себя перед другой деревянной дверью. Когда-то она вела во внутренние покои Наследного принца. Он нерешительно поднял руку. В груди что-то болезненно сжалось. Наконец, собравшись с духом, он с силой дёрнул на себя ручку. В ответ на это в комнате со стуком распахнулось окно, обдав его сквозняком. Он огляделся. В отличие от всех остальных помещений, встреченных им в монастыре — они выглядели так, будто их обитатели покинули их мгновение назад и вот-вот вернутся — здесь все выглядело заброшенным. Паутина на балдахине и по углам, почерневшая от времени амальгама зеркал, пыль, взвившаяся в воздух от его шагов. Се Лянь нерешительно сделал пару шагов и присел на край кровати и огляделся, позволив разуму блуждать дорогой воспоминаний. Вот первое: Му Цин с утра заплетает ему волосы. Фэн Синь в это время ещё как правило досыпал, и Се Лянь любил эти их тихие утренние мгновения наедине. Му Цин был умным и начитанным, хоть и саркастичным, собеседником. Беседовать с ним вполголоса о прочитанных свитках было большим удовольствием. А ещё тот был на удивление бережен и аккуратен: не дёргал Се Ляня за волосы, как бы он сам ни вертелся на месте, и не заплетал косы чересчур туго, в отличие от дворцовых слуг, от причёсок которых порой болела голова. А вот и другое воспоминание: они втроём повторяют что-то к экзамену. В комнате только неярко горят свечи, окрашивая ее в теплые тона, окна плотно законопачены на зиму. Ся Лянь лежит навзничь поперек кровати, широко раскинув руки, а Му Цин, усевшийся за стол, строго спрашивает его по списку. Один из вопросов Се Лянь перекидывает Фэн Синю, но тот, оказывается, уже прикорнул на сундуке. Му Цин закатывает глаза, а Се Лянь смеётся в кулак. Вот Се Лянь в одном сапоге показывает какой-то прием, а Фэн Синь со смехом ловит его, уговаривая угомониться. Фэн Синь вообще никогда не жалел смех, иногда до слез хохоча над какой-нибудь шуткой Се Ляня, которая и ему самому не казалась такой уж удачной. Дошло до того, что если Фэн Синь над чем-то особенно громко смеялся, Се Лянь начинал задумываться, так ли это смешно. Но щедрость Фэн Синя была не только в этом: он всегда был готов помочь тем, кому нужна была помощь: успокаивал младших послушников, скучающих по дому, водил под руку стариков-монахов, потерявших былую силу, и всегда давал списывать домашнее задание (хотя само оно зачастую было списано у Се Ляня или Му Цина). Он не скупился ни на бранное слово, ни на похвалу, ни на преданность. Особенно на преданность. Они были очень разные, его друзья. С Фэн Синем всегда было легко, с ним можно было и драться в полушутку, валяя друг друга по полу, и сбегать воровать ягоды из императорского сада (будто эти же ягоды не подадут им на обед), и делиться своими самыми невероятными планами на вознесение — он поддержит их без тени сомнения. С Му Цином все было совсем по-другому. С ним было сложно. Как сложно бывает идеально начертать кистью иероглиф, как сложным бывает вкус дорогого чая. Не плохо сложно. Хотя иногда его скрытность и мнительность все же допекали и принца. Зато если все же смочь не спугнуть редкий момент, когда тот опускал свои защиты, можно было увидеть очень внимательного юношу с чутким и умным сердцем. Эти мгновения доверия Се Лянь особенно ценил, ведь каждое из них было завоёвано с трудом, и затаивал дыхание, чтобы их не спугнуть. Он был рад считать друзьями каждого из них. Но они сами, к отчаянию Се Ляня, ругались по каждому сколь угодно малому поводу, и с таким жаром, будто от исхода спора зависела по меньшей мере судьба всего Сяньлэ. Забавно, что они часто ссорились как бы из-за него, но в эти моменты он ощущал себя в комнате совершенно лишним. Иногда Се Ляню казалось, что он упускает что-то, происходящее между этими двумя, как будто они повязаны какой-то тайной, что стянула их вместе, и никак не могут из нее выпутаться, и чем больше стараются, тем больше ранят друг друга. Но тогда он был уверен, что однажды это сгладится, Фэн Синь с Му Цином распутаются и поймут друг друга, и они втроём они смогут перевернуть мир. Сделать его лучше и разумнее. О них будут слагать легенды и песни. Кто бы мог угадать, что только двое из них войдут в историю как Боги Войны, а вот третий — как посмешище Трёх Миров и Духа Поветрия. И что этим третьим окажется именно Се Лянь, обожаемый всеми принц, возлюбленный ученик, надежда всего Сяньлэ. Но пока они жили здесь, за высокими стенами монастыря, такое не могло привидеться никому и в страшном сне. Здесь все шло своим чередом, они ходили на занятия, пропадали на тренировочном поле, учились управлять своей ци и, незаметно для себя, взрослели. Хотя им самим казалось, что юность никогда не кончится. И никуда не денутся ни ворчливые наставления советника, ни эта комната, ни их — одна на троих — дружба. Война и его изгнание вывернуло все, что у них было, под каким-то уродливым углом. Все тогда стало болезненным и воспаленным, и каждый ходил по собственному краю. Се Лянь то впадал в полное безразличие, то яростно ненавидел себя, то с таким же жаром — весь мир, который оказался гораздо жёстче и проще, чем он ожидал, который плевал на добро, красоту и самые чистые и разумные намерения, перемалывая людей и государства в костяную пыль с одинаковым безразличием мельничных жерновов. Он настолько был зол, несчастен и поглощён собой, что не замечал ни растущей нервозности Му Цина, вынужденного бросить свои чаяния и амбиции, только чтобы снова окунуться в нищету, ни все растущей пропасти между представлениями Фэн Синя о благонравном принце Сяньлэ, и тем, в кого превращался Се Лянь. Он принимал своих друзей как должное. Никогда, никогда нельзя думать, что окружающие тебя люди — просто разумеются сами собой и никуда не исчезнут. Жизнь имеет обыкновение быстро доказывать обратное. Был ли у них шанс сохранить хоть толику тепла (если оно вообще ему не привиделось) или изначально их не связывало ничего кроме обязательств, которые он по наивности принял за привязанность? Помнят ли они их союз, как помнит он? Улыбаются ли, вспоминая давнишние шутки? Искали ли они когда-нибудь его?.. Слышали ли его моли… Се Лянь потряс головой и насилу улыбнулся. Такими мыслями можно довести себя до безумия. Фэн Синь и Му Цин как Боги Войны наверняка жили гораздо более яркую жизнь, чем он, и вряд ли в ней было место для воспоминаний о давнем прошлом. Так, наверное, и лучше — чтобы они его забыли, неудачливого принца, который всех подвел. А он будет помнить — один за троих. И неверящую улыбку Му Цина, когда его первый раз поставили в пример другим ученикам, и Фэн Синя, глядящего на него с гордостью, и ночи перед экзаменами, так легко переходящие в рассветное утро, и всю-всю-всю их быстрокрылую нежную юность. Вот она: и болит, и ликует, и отдает монастырской кашей. Он ее сохранит в тепле своей груди и словах своей памяти. Ему стало как-то легко и просто, и тут боковым зрением Се Лянь заметил какое-то движение, и потом только понял что письменный стол, неуверенно, как неуклюжая птица, воспаряет вверх, и ножки оторвались от пола уже на цунь. Он вскочил с кровати и с удивлением заметил, что и все другие предметы в комнате тоже начали подниматься, включая и огромную кровать, и тяжёлые сундуки. И спустя несколько мгновений он был окружён собственными вещами, медленно, как фонарики на Празднике Осени, рвущимися куда-то вверх. Этому порыву наконец поддалась и крыша, и через образовавшиеся голубые отверстия комната устремилась в небо. И пол, и стены, и весь монастырь, и даже камни горы Тайцан вскоре были в воздухе, уплывая от него все дальше и дальше, выше и выше, оставляя его внизу — одного. Се Лянь проснулся с высохшими дорожками слез на щеках. Рядом кто-то пошевелился, Се Лянь повернулся и встретился глазами с сонным Сань Ланом. Тот оглядел его, нахмурился и хрипло спросил: — Опять плохой сон, гэгэ? Се Лянь улыбнулся, устраиваясь рядом на подушке: — Нет, нет, Сань Лан. Это был хороший сон. Печальный, но хороший. — Прямо как гэгэ, — все ещё сонно промурчал Сань Лан. Се Лянь засмеялся: — Так вот значит какой я! Печальный, но хороший! Сань Лан жалобно пробормотал: — Не обижайся, гэгэ, твой глупый последователь ещё не проснулся и говорит чушь… — Я не думаю, что это такая уж чушь. Не знаю, хороший ли я… Но, наверное, и правда печальный… Правда рядом с тобой об этом легко забыть. — Гэгэ… — простонал Сань Лан. — Сань Лан, — улыбаясь, откликнулся Се Лянь. А через мгновение его губы встретились с губами демона, и все печали и правда забылись сами собой.