Тень над его сердцем

Зал для переговоров был заполнен людьми, но казался почти пустым — настолько гнетущая тишина царила в нём. В воздухе стояло нечто тяжёлое, липкое, словно грозовая туча, повисшая над всеми и вот-вот готовая разразиться. Вдоль длинного стола сидели все — старая верхушка, заместители, кураторы, доверенные представители всех отделов. Перед каждым — стакан воды и тонкая папка. Никаких лишних предметов, никакой рассеянности. На лицах — усталость. Измождённые, бледные взгляды, нервно сжатые губы, тени под глазами, которые не скроет ни один свет. Но была ещё одна вещь, которую Феликс не мог сразу определить. Что-то, что исходило от этих людей сквозь тишину. Ожидание? Осторожность? Холодный, расчётливый анализ? Возможно, всё сразу. Что-то, что балансировало на самой грани человечности. Чонин молча переплёл пальцы перед собой, вдохнул. Начал говорить с краткого доклада — чётко, немного сухо, хотя в голосе ощущалась усталость, не от бессонной ночи, а глубже — изнутри. — Поисковая операция завершена сегодня утром. — Его голос был спокойным, но лишённым надежды. — Водолазы обследовали весь радиус вокруг точки падения. Проверили течение на несколько километров ниже. Никаких результатов. Никаких следов. Никаких тел. Только… вода. Феликс сидел, уставившись в стол. Всё это он уже слышал раньше — Чонин рассказал ему до совещания. Но услышать это второй раз, при всех, в этой тишине — было больнее. Будто каждое слово срезало тонкую нить, на которой ещё держалась вера. Он не знал, как реагировать. Внутри — пустота. Все давно опустили руки, и это было видно. Не нужно было даже оглядываться — достаточно было почувствовать: никто больше не верил в спасение. В зале не прозвучало ни слова. Но молчание звучало громче любого приговора. В глазах — окончательность. Большинство присутствующих уже приняли для себя решение: Соа мертва. И Кристофер — тоже. Без истерик, без сожалений. Кто-то просто склонил голову, кто-то чуть подался вперёд, словно соглашаясь. Особенно выразительной была реакция старой верхушки — те, кто ещё вчера держался в стороне, сегодня выглядели почти облегчёнными. А может, это просто усталость стерла с их лиц всё, кроме равнодушия. Или это Феликс так видел — в таком состоянии трудно было доверять собственным глазам. — Официальная версия, — продолжил Чонин, поднимая взгляд, — смерть в результате несчастного случая. Оба унесены течением. При таких обстоятельствах шансов на выживание практически нет. Он замолчал, давая присутствующим несколько секунд. В этих словах прозвучало всё: конец, утрата, подтверждение. И одновременно — начало чего-то другого. Новой реальности, где Соа больше не существовало. Где никто больше не ожидал, что пустое кресло во главе стола снова будет кем-то занято. И тогда они заговорили. Голоса — низкие, сдержанные, осторожные, как в комнате, где уже прозвучало слишком много приговоров. Говорили старые — те, кто когда-то управлял «Коброй» и знал её изнутри лучше других. Формально в отставке, но всё ещё влиятельные, всё ещё присутствующие в важнейшие моменты. — Нужно организовать похороны, — произнёс Пак Намгиль, бывший руководитель отдела безопасности, седой, с лицом, измученным годами, но твёрдым, как камень. Его голос не был лишён эмоций — скорее в нём звучало уважение, смешанное с неотвратимой необходимостью. — Масштабные. Такие, которых она заслуживает. Даже если тела нет. Люди должны увидеть, что её помнят. Что она — не просто исчезла. — Согласен, — откликнулся Квон Донгхун, бывший глава отдела внешних связей, сутулый, но не менее собранный. Его голос был сдержанным, но в нём ощущались вес опыта и понимание ситуации. — Без этого мы не сможем двигаться дальше. Все ждут реакции. Похороны — это символ. И он нужен не только нам. Он нужен каждому, кто всё ещё держит оружие от её имени. Каждому, кто боится, что «Кобра» пала. Феликс поднял глаза. Его пальцы судорожно сжимали подлокотник кресла, костяшки побелели. Он молчал всё это время — сдерживал боль в груди, сжимал в себе тревогу, предательскую надежду, страх, что становился всё громче. Но эти слова, спокойные, взвешенные, словно сказанные о ком-то давно ушедшем, стали последней каплей. — Они числятся пропавшими без вести, — его голос был тихим, но ледяным. — Не погибшими. Так почему вы уже говорите о похоронах? В зале повисло напряжённое молчание. Взгляды дрогнули: одни — удивлённые, другие — настороженные, ещё несколько — с лёгкой тенью сожаления или осуждения. Седовласые переглянулись между собой — осторожно, будто сверялись без слов. — Феликс, — наконец произнёс один из них, мягко, почти по-отцовски, — мы тоже не хотим в это верить. Но нужно оставаться реалистами. Прошло уже немало времени. Шансов почти не осталось. А мы обязаны думать о тех, кто остался. — Это не «неверие», — добавил другой, снова с той же усталой твёрдостью. — Это — ответственность. Порой самое тяжёлое — не сама утрата, а отказ её признать. Пустые иллюзии — роскошь, которую мы сейчас себе позволить не можем. — Худшее, что мы можем сделать, — подключился Пак Минсок, взгляд которого оставался прикован к столу, — это держать организацию в подвешенном состоянии. Все ждут решения. Определённости. А похороны — это уважение. К ней. К наследию, которое она оставила. К структуре, которую она собрала по крупицам и сделала сильной. В голове шумело. Все эти слова были логичны. Обоснованны. Холодны. Но внутри что-то упорно цеплялось за другое. За чувство, что ещё не всё кончено. Что где-то — среди той воды, что их поглотила, среди пустоты, что осталась — ещё тлеет искра. Имя которой — надежда. Феликс хотел что-то сказать, прервать их речь о смерти, о похоронах, о короне… Но рядом Чонин едва коснулся его локтя — почти незаметно, но этот жест заставил его остановиться. Голос Чонина был спокойным, приглушённым, будто сквозь усталость последних дней: — Сейчас не время для споров. Информация об исчезновении уже просачивается. Нужно действовать быстро. Если другие организации почувствуют, что у нас нет головы — они ударят. И именно в этот момент, когда в голове пульсировала только одна мысль — нет, ещё нет, ещё рано — в густой тишине раздался голос одного из самых старших. Он сидел чуть в стороне, в светло-сером костюме, с тяжёлым серебряным перстнем на пальце — Йо Джинвон, бывший глава информационного отдела. Его голос был ровным, спокойным, почти обыденным: — Тогда у нас остаётся только один вариант. «Кобра» не может быть без короны. А сейчас она — лишь у одного из нас. На несколько секунд в зале повисла мёртвая тишина. А потом, словно по невидимому сигналу, все взгляды медленно, неотвратимо повернулись к Феликсу. Он не сразу понял. Просто сидел, не мигая, вглядываясь в морщинистые лица, в молчаливые взгляды, в тишину. И только когда поймал взгляд Чонина — почти извиняющийся, с чем-то, похожим на сочувствие — внутри него что-то опустилось. Щёлкнуло. Застыло. — Нет… — прошептал он, с трудом втягивая воздух. — Вы не можете быть серьёзны. — Это решили не мы, — тихо ответил один из старших. — Это логика. Ты — ближе всех к семье Чхве. А «Кобра» — это семья. Так было всегда. И среди всех нас только твоя кобра носит корону. Феликс молчал, почти не дыша. Потом, будто заставляя себя, медленно расстегнул верхние пуговицы рубашки и оттянул ворот — так, чтобы все могли видеть. У него на ключице, чуть ближе к левому плечу, выделялась татуировка: кобра, а на самом кончике её хвоста — будто балансируя на грани — висела корона. — Но я… я не подхожу, — прохрипел он. — Это не то же тату, что у Селесты. Оно означает другое. Я не тот… Его голос дрожал, как и руки. Он ещё хотел что-то добавить, возразить, найти хоть какой-нибудь аргумент, что всё это ошибка. Что он никогда по-настоящему не принадлежал этому миру, не был готов к таким решениям, к такой ответственности. Всё внутри него кричало — нет, нет, нет. Но никого из присутствующих не удивило это тату. Все просто смотрели — и ждали. Кто-то — с лёгким скепсисом. Кто-то — с тревогой. Но большинство — с молчаливой решимостью. И именно это было самым страшным. Не гнев. Не осуждение. А тишина. Согласие. После того как решение было принято, Феликс чувствовал, будто весь мир сдвинулся на несколько миллиметров — едва-едва, но достаточно, чтобы всё вокруг стало чужим. Реальность как будто осталась на месте, а он — нет. Но ноги, по инерции, несли его привычным маршрутом. Туда, куда всегда. В её пространство. В кабинет Соа. Теперь он — глава «Кобры». Формально. По мнению других. Босс. Это слово звучало так, будто его произносили о ком-то другом. Он не искал этой роли, не жаждал власти, не готовил себя к ней. Всё ещё звучал в голове её голос. Она стояла перед глазами: взгляд, улыбка, походка, жесты — в памяти жило всё. Соа держала всех. И, казалось, саму реальность. А теперь её не было. Он не хотел принимать это окончательно, но с каждым часом надежда в нём угасала. Как свеча, что догорает медленно, но неотвратимо. Больно. Невыносимо больно — потерять её вот так, внезапно. Он не успел. Не успел насладиться её смехом, прикосновениями, самой ею. И, возможно, даже если бы у него была вся жизнь — её бы не хватило. Потому что он никогда не любил так, как любил её. Да, были девушки. Была Хаюн. Когда-то он верил, что проживёт с ней до старости, что она — его «навсегда». Но жизнь, как всегда, распорядилась иначе. Хаюн ушла. И в конце концов уступила место Соа — той, что стала его вселенной. Погружённый в мысли, он не сразу заметил, что за ним кто-то идёт. Только когда потянулся к дверной ручке, ощутил чьё-то присутствие за спиной. Обернулся — и увидел Чонина. Тот стоял в полутьме коридора, спокойный, будто всегда был там, будто вырос из этой тишины. Феликс не вздрогнул, не удивился. Просто молча взглянул на него — и вошёл внутрь. Дверь не закрыл. Этим самым дал молчаливое приглашение. Чонин вошёл следом и только тогда, не торопясь, прикрыл за ними дверь. Ни один из них не заговорил сразу. Тишина вытянулась между ними естественно, без напряжения. Феликс подошёл к окну. За стеклом город жил своей обычной жизнью: поток машин, мерцание фар, привычный ритм ночного мегаполиса. Как будто ничего не произошло. — Ну что, босс? — тихо спросил Чонин с лёгким наклоном интонации, в которой не было насмешки, а нечто ближе к заботе. Феликс едва заметно дёрнулся, словно от внезапного холода. — Не называй меня так, — пробормотал он, не отводя взгляда от ночного города. Плечи его чуть опустились. — Я не чувствую себя им. Это не моё. Я… — он выдохнул медленно, глубоко. — Я никогда не представлял кого-то другого на её месте. Тем более — себя. Я не смогу руководить. Его взгляд скользнул по кабинету. Всё казалось до боли знакомым. Её стол. Её лампа. Любимые книги, которые она перечитывала. Кресло, в котором она засыпала, не сняв каблуков. Её аромат всё ещё витал в воздухе — едва уловимый, но такой настоящий. — Но я останусь, — добавил он тихо. — Из-за неё. Ради неё — я буду держать «Кобру» на плаву. Это мой долг. Она получила её от отца. И я не позволю всему рассыпаться. Не сейчас. Повисла молчаливая пауза. Та, что не давит — просто есть. Как ночь за окном. А потом Феликс краем глаза заметил: губы Чонина чуть дрогнули. Улыбка. Едва заметная, почти тень. Не та, что для других. Не самодовольная. Болезненная. Человеческая. Феликс снова посмотрел в окно. Город всё ещё светился. Жизнь продолжалась. Но ему казалось — будто мир погас. И теперь в этой темноте он должен идти один. Чонин подошёл почти неслышно и молча положил руку ему на плечо. — Я в этом даже не сомневаюсь, — тихо сказал он. — И всегда готов поддержать. Он помолчал, давая словам осесть. — И всё же... Я докопаюсь до правды. Что бы там ни было той ночью — я узнаю, что случилось с Соа. Чхве Соа. В криминальном мире её знали под именем Селеста — как призрак, как гром среди ясного неба. О ней ходили легенды, слухи, шёпот. У неё не было права на обычную жизнь — с самого рождения её судьбой было стать боссом мафии, продолжить дело отца. И она сделала это — без страха, без колебаний. Сдержанная, умная, холодная, когда требовала ситуация, и в то же время невероятно харизматичная — Соа обладала редким даром заставлять людей одновременно ей доверять, бояться и любить. В её взгляде всегда жила отстранённая твёрдость, но тот, кто знал её ближе, видел и то, что скрывалось за бронёй — тень боли, потерь, изломанной нежности, которую она тщательно прятала. Феликс часто думал, что проведёт с ней всю жизнь. Не как тень, нет — как часть её мира. Рядом, но не впереди. Быть тем, кто поддержит, защитит, но никогда не возглавит. И вот теперь… он — на её месте. Босс мафии. Если бы кто-то сказал ему это хотя бы полгода назад — он бы рассмеялся в лицо. Или счёл бы того сумасшедшим. Куда ему до такого? Он был просто парень, который слишком рано понял: мир — жесток, и выживает тот, кто учится быстро. Он никогда не стремился к власти. Его жизнь — это потери, борьба, любовь. Но не трон. И всё же он стоит на этом пьедестале. Не потому, что захотел, а потому, что должен. Из-за неё. Для неё. Следующие два дня Феликс прожил словно сквозь туман. Мир вокруг стал расплывчатым, растянутым, словно чужим. Работы было невероятно много — ежедневные дела Соа оказались слишком громоздкими, слишком сложными. Каждое задание требовало решений, к которым он и близко не был готов. Чонин не отходил от него — помогал, советовал, порой брал часть ответственности на себя. Старшая верхушка организации тоже проявила редкую активность: без приглашения, почти силой, они взяли на себя ключевые обязанности. Формально — чтобы дать ему возможность прийти в себя, не сваливать всё сразу. Но Феликс видел: за этим стояло не только сочувствие. И всё же он не сопротивлялся. Понимал — если попытается тянуть всё в одиночку, сломается. В вихре событий не оставалось ни минуты для себя. День за днём он жил будто на автопилоте — подписывал, слушал, приказывал, отвечал. Работал до изнеможения, потому что иначе было страшно. Страшно остаться наедине с тишиной. Но тишина всё равно приходила. Внезапно. Без предупреждения. И тогда — словно холодная вода — накрывала. Она заполняла каждую трещину, каждый сантиметр его внутреннего пространства. И в ней, как тень на белом фоне, вновь появлялось её имя. Соа. Простое, чёткое. Как выстрел. Как дыхание, застрявшее в груди. Она была повсюду — в её вещах, в ежедневнике, лежащем на краю стола, в тембре голоса помощницы, в аромате кофе на фарфоровой чашке. Её тень медленно, неумолимо разрасталась, охватывая всё вокруг. Он не хотел верить. Не мог. И не умел. Отчаянно, на грани саморазрушения, цеплялся за любую крошку: за то, что не видел тела; за то, что у него всё ещё оставался её ключ; за то, что во сне она приходила к нему молчаливой, но живой. Эти сны были невыносимы — и вместе с тем единственным, чем он ещё жил. Но мир молча смирился. Люди вокруг уже говорили о ней в прошедшем времени. Даже Чонин. Даже те, кто клялся ей в верности. Даже старики, стоявшие рядом с ней с первого дня. В их глазах уже не было сомнений. Лишь морщины утрат. И Феликс… тоже молча сдавался. Потихоньку. Без истерик, без криков. Просто сжимал кулаки сильнее. Просто перестал искать её взгляд в толпе. Просто научился просыпаться в пустой квартире и не звать её мысленно. Похоронами занималась старая верхушка. Без него. Сказали, что так надо — чтобы отдать должное. Чтобы провести её достойно. Он знал — не только потому. Это был их способ сохранить лицо организации, не ожидая, пока его сломает горе. Они видели, как он качается на ногах, как трещит изнутри. И решили взять это на себя. И он не возражал. Просто молчал, позволяя им действовать. Потому что знал: ещё одна такая ноша… ещё один тяжёлый выбор… ещё один шаг — и он не выдержит. Всё тело уже было надломлено, держалось только на усилии воли. И даже она начала подводить. День похорон наступил так быстро, что Феликс даже не успел осознать, что происходит. Всё словно промелькнуло в какой-то чужой, посторонней ленте событий — бумаги, договорённости, звонки, наряды, охрана, список гостей. Его почти никто не спрашивал. Просто уведомляли. Тело Соа не нашли. Она оставалась официально числящейся пропавшей без вести. Но все понимали. В их мире это уже была точка. И никто не задавал лишних вопросов. Такие вещи не требуют доказательств. Если не вернулась — значит, не вернётся никогда. Церемония была показной, величественной и холодной. Слишком правильной. Идеальной внешне — и абсолютно мёртвой внутри. Белое убранство, лотосы и хризантемы, классические речи, ровные ряды чёрных костюмов, звонкий хрусталь бокалов у входа. Даже тишина казалась тщательно подобранной — красивой, словно в театре. Здесь всё выглядело как глубокая дань уважения, но Феликс чувствовал — это лишь безупречная маска. Ритуал. Формальность. Похорон Кристофера не проводили. О нём почти не вспоминали. Его имя не звучало — ни в тостах, ни в разговорах после. И даже те, кто прежде делал вид лояльности, теперь с облегчением отворачивались. Его молчаливо вычеркнули — из памяти, из круга, из организации. Феликс стоял у портрета Соа, посреди безупречной композиции из белых цветов. Лицо на фотографии было спокойным, почти с улыбкой. Его пальцы непослушно сжимались и разжимались — он не помнил, сколько уже стоит. Время растворилось. Ощущения — тоже. Он должен был принимать соболезнования, пожимать руки, кивать в ответ, что-то говорить, благодарить. И он делал это. Автоматически. Как часовой механизм. Его новый титул — лидер «Кобры», наследник, преемник — словно висел над плечами, давил на затылок. Всем телом он ощущал тяжесть ожиданий: стоять ровно, говорить твёрдо, выглядеть собранно. Но в душе было совсем иначе. Внутри — пустота. Чёрная, плотная, словно мир свернулся в точку. Он не плакал. Не мог. Даже слёзы, казалось, убежали от него. Было лишь странное, глухое ощущение, что он больше не существует полностью. Что часть его осталась там, где в последний раз слышали её голос. Где звучали тормоза, металл и вода. Там, где она исчезла. Феликс едва держался на ногах. Но стоял. Потому что не имел права упасть. Потому что это была её церемония. Её прощание. Её тень — которая навсегда легла на его сердце. И он не позволял себе ни дрожи, ни лишнего вдоха. Лишь молча смотрел на портрет. И молча горел. Чонин не отходил от него ни на шаг. Был молчалив, с каменным лицом, но глаза выдавали: он тоже едва держался. В его взгляде что-то надломленное, слишком человеческое для этого холодного, жестокого мира. Он потерял не просто босса — Соа была для него почти семьёй. Они знали друг друга с юности, выросли плечом к плечу, научились держать оружие вместе, прятать эмоции, жить так, будто каждый день — последний. Она была частью его жизни, частью души. И теперь её не стало. Его присутствие было незаметным, но важным. Он шёл за Феликсом, словно тень, всегда чуть позади, всегда настороженный. Не отводил глаз ни на минуту — особенно когда к ним подходили другие. Его взгляд скользил по каждому лицу, оценивал, изучал, угадывал скрытые намерения. Ведь в такие моменты даже сочувствие могло иметь двойное дно. И приходили все. Все, кто имел вес в этом подпольном мире — лидеры группировок, давние союзники, бизнес-партнёры, шаткие нейтралы, даже те, с кем ещё вчера были на грани войны. Все были здесь. С улыбками или без, с цветами или без, с чёрными лентами или без них — но были. Приветствовались, пожимали руки, кивали, говорили правильные, отточенные фразы. Некоторые даже обнимали. Но в ни одном взгляде Феликс не видел настоящей боли. Ни сочувствия, ни утраты — лишь холодную выгоду. Он понимал: для многих из них смерть Соа — это возможность. Карта, сброшенная со стола, освободившая место для новой партии. А на её месте теперь стоял он — двадцатидвухлетний парень, который ещё несколько месяцев назад даже не мечтал о таком. Неопытный, эмоционально разбитый, новый. И многие уже успели сложить уравнение: молодой = слабый. Они уже рассчитывали варианты, куда нажать, что забрать, с кем договориться за его спиной. Феликс видел это. Схватывал на лету. И одновременно чувствовал, как внутри него нарастает лёд. Усталость он уже не замечал. Боль — заглушал. Сердце ещё плакало по Соа, ещё кричало, но лицо было каменным. Он стоял прямо, несмотря на то, что внутри всё рушилось. Держался исключительно волей — как на последней ниточке. Ведь показать слабость сейчас означало подписать себе приговор. И он не собирался этого делать. Не собирался ломаться. Не собирался давать им ни единого шанса. Соа не простила бы этого. И он отлично это знал. Одной из последних к нему подошла девушка. Она была в длинном чёрном платье — сдержанном и почти полностью закрытом, что подчёркивало её изящество и одновременно оберегало от лишних взглядов. Тонкая чёрная вуаль едва касалась контура лица, скрывая черты, словно охраняя тайну, которую она никогда не собиралась раскрывать. Её соболезнования прозвучали коротко и сухо — словно формальная ритуальная фраза, лишённая настоящих чувств. В её словах не было ни жалости, ни печали — только холодная вежливость, произнесённая словно по долгу. Феликс едва поднял бровь и тихо кивнул в ответ, не понимая, что делать с этой встречей. Он не имел ни малейшего представления, кто она, какое место занимает в этом сложном мире, где каждый шаг — шахматный ход, а каждое слово — продуманный манёвр. Но голос девушки показался ему знакомым. Он словно коснулся далёкой ниточки памяти, вызвал лёгкий отзвук, почти забытый образ. Но Феликс не успел углубиться в это чувство: его внимание мгновенно отвлёк следующий гость, который приближался к нему с улыбкой. И едва Феликс заметил его, холодный ужас прокатился по спине, словно ледяной ветер. Тэшик. Тот самый, кто когда-то похитил его, почти лишил жизни, лишь ради шантажа Соа. Как он здесь оказался? Это невозможно. Ведь Чонин недавно уверял, что Тэшик под стражей. Феликс бросил быстрый, внимательный взгляд через плечо на Чонина. Ответ не был утешающим — в глазах товарища вновь засверкала испуганная тревога. Казалось, и он этого не ожидал. Их взгляды на миг встретились, молчаливый вопрос пролетел между ними: «Что здесь происходит?» Тэшик, словно услышав этот безмолвный диалог, шагал к Феликсу с холодной, почти театральной уверенностью. Когда он заговорил, его голос звучал искусственно уравновешенно, почти формально, словно он исполнял роль в плохо написанном спектакле: — Прими мои соболезнования. Феликс ощутил, как улыбка, растянувшая губы мужчины, вспыхнула зловещей иронией — словно он одновременно издевался и манипулировал ею. В груди Феликса застыло. Сначала — ужас, который постепенно превратился в пылающий гнев и горькую обиду. Собрав всю волю, он едва слышно, почти сквозь зубы, произнёс: — Что ты тут забыл? Тэшик поднял руки, словно в знак беззащитности, и с наигранной детской обидой ответил: — Я пришёл проститься с Селестой — дочерью моего лучшего друга. Она выросла на моих глазах. Феликс не повысил голос, но в каждом слове звучала лидерская холодность и острый вызов. Он осторожно оглядывался вокруг, чтобы посторонние уши не уловили напряжение. — Ты про того друга? — голос был холодным, острым, как лезвие. — Которого ты сам убил? Тэшик медленно пожал плечами, словно жертвуя себя на алтарь собственных оправданий. Его взгляд был пустым, словно у того, кто давно потерял совесть. — Это была необходимость, — произнёс он тихо, холодно, словно объясняя какую-то непостижимую истину. — Тебе, человеку со стороны, этого не понять. Феликс стоял молча, не отводя взгляда. Внутренний огонь ненависти разгораясь, пылал ярче с каждой минутой — он чувствовал, как пламя стремится испепелить всё вокруг, уничтожить не только Тэшика, но и всё, что тот воплощал. Но слово, холодный взгляд и внутренняя сила сдерживали его. Ведь он — не тот, кто сломается. Не тот, кто потеряет контроль. И несмотря ни на что, он знал: это лишь начало. Тэшик прошёл дальше, будто ничего не случилось, не задерживаясь и не оглядываясь. Его шаги были медленными, спокойными, даже торжественными, как у почётного гостя, а не врага. Он без малейшего стыда присоединился к другим присутствующим — тем, кто пришёл проститься с Селестой. Общался с ними легко, уверенно, с улыбкой — будто находился на вечере знакомств, а не на траурной церемонии. И в каждом его движении читалось: он здесь не случайно. Феликс стоял чуть в стороне, молчаливый и настороженный, не отводя глаз от него. Внутри всё сжималось. Гнев, тревога, смятение. Он наблюдал за Тэшиком, словно за ядовитой змеёй, которая вползла прямо в центр их дома, гордо подняв голову, как ни в чём не бывало. Но он ничего не делал. Не сейчас. Не на глазах у всех. Это был не время и не место. Чонин тоже не ожидал его появления. Его лицо напряглось, глаза метали искры — и уже через мгновение он отошёл, доставая телефон. Вероятно, пытаясь выяснить, что вообще происходит. Когда церемония подошла к концу, люди постепенно начали расходиться. Воздух в зале стал свободнее, но не менее гнетущим. Громкие голоса утихли, остались только члены «Кобры» — старая верхушка, несколько охранников… и Тэшик, который всё ещё оставался, словно имел на это право. Феликс собрался уже уходить. Хотел просто выйти — выдохнуть, прийти в себя. Но едва он сделал несколько шагов, перед ним вырос один из охранников — крепкий, в тёмном, с застывшим, равнодушным лицом. — Отойди, — холодно бросил Феликс, не останавливаясь. Но охранник не сдвинулся с места. Стоял, словно гранитная глыба. — Я сказал, отойди, — уже жёстче повторил Феликс, голос его стал низким и резким. В ответ — тишина. Глухая и упрямая. Его пальцы сжались в кулак. Что-то было не так. Охранник — из «Кобры». Должен был подчиняться ему — или хотя бы не мешать. И уж точно не стоять перед ним, как стена. — В чём дело? — резко спросил он, отступая на шаг. Он уже хотел обойти его сбоку, когда из глубины зала раздался спокойный, вязкий голос: — Они не выпустят тебя, даже не пытайся. Феликс резко обернулся. Со стены в теневой части помещения медленно возникла фигура Намгиля. За ним — ещё несколько лиц. Старая верхушка. И среди них стоял он — Тэшик. Всё ещё здесь. Всё ещё улыбается. Феликс застыл. Ощущение холода прокатилось по позвоночнику. Словно что-то медленно вставало на свои места — пазл, складывавшийся в угрожающую картину.