Самоубийство ради секса с мёртвым учителем

      Дальше в Гермионе будто включился автомат, она чётко следовала вспышкам воспоминаний — многократно просмотренные, они остались фотокарточками на сетчатке, и стоило обстановке совпасть, девушка уже знала, что ей делать: воображаемый щелчок, картинка «встала в паз», и вот Гермиона недрогнувшей рукой стирает себя из жизни родителей. Следующий щелчок – берёт дурацкую сумочку, расшитую бисером, и кладёт туда джинсы парней. Видит, как Патронус Кингсли Бруствера открывает рот, и сразу же хватает Гарри и Рона за руки, трансгрессируя. «Работяги» делают синхронное движение волшебными палочками, а она вместе с Роном падает на скамью. Кладёт портрет Финеаса Найджелуса в сумочку, туда, где на дне уже лежит браслет Снейпа. И так от момента к моменту, без колебаний, без сопротивления, чётко «по инструкции», не думая, не сомневаясь, механически осуществляя должное и соответствуя чьему-то замыслу. Гермиона технично существовала от воспоминания к воспоминанию, присутствуя в реальности, но будто окружённая пузырём предзнания. Единственная слабость, возможно, не входившая в планы Генриетты – на прощание Гермиона обняла Живоглота:       – Я вернусь следующим летом, обещаю! Дождись меня!         Понял ли её полукнизл, осталось загадкой, она надеялась, что да. С родителями ему точно безопаснее. А она обязательно вернётся за ним. Чего бы это ни стоило. Она больше не будет предавать друзей. Ни ради кого.

***

      Рон. Рон был добр, непривычно внимателен, заботлив. Иногда ей казалось, что он что-то замечает, иногда, что просто так проявляет интерес. В любом случае, греться у чьего-то плеча лучше, чем мёрзнуть в одиночестве. Нечестно, но жизненно необходимо. Хотя бы для того, чтобы не забыть, что не все врут, не все используют, не все всё считают наперёд. В том числе цену присутствия, дружбы, привязанности. Друзьям можно доверять. Никто не может этого у неё отнять. Никто не смог этого изменить.       Гермиона с Роном опять сблизились, пока не настало время перевозить Гарри от родственников («Опять фестралы!»), они строили планы, обсуждали. Ей это было нужно — выговориться, пусть не о том, о чём хотелось на самом деле. Просто говорить, не пытаться угадать чужие мысли, подстроиться, угодить. Говорить. Много, взахлёб, не боясь показаться слишком юной, недостаточно знающей, несоответствующей. Конечно, в основном говорила она, но дело было не только в её потребности выложить хотя бы часть надуманного за месяцы до. Не слишком активное участие в разговоре Рона было обусловлено ещё и разницей взглядов на будущее. Рон кивал и мечтал, похоже, ему казалось, что впереди кратковременное приключение, что на Рождество он уже воссоединится с семьёй, а до этого будет жить если не в отелях, то с комфортом, чуть не находя каждый день по крестражу. Её видение было другим, но он был ей нужен. Такой комфортный, тёплый, связанный с семьёй, в отличие от всех остальных из её окружения. Да, пусть друг был не всегда догадлив, зато без второго, третьего, четвёртого дна. Поэтому до поры она молчала. Рон снова стал ей другом, опорой, как всегда больше, чем занятый своими проблемами Гарри.       И тем неожиданней и болезненней был для неё его уход. Она была совсем не готова. Она только поверила, что здесь можно не играть, не удерживать, не бояться разрыва и вида на удаляющуюся без слова прощания спину. Надеялась на тихую гавань, убедила себя, что в этот раз, наконец, выбрала правильно. Друзья — это навсегда! Как он мог уйти? Как мог заставить её выбирать? Она снова совершила ту же ошибку: связала человека и миссию в одну нить, не учла, что для других личное и общественное — параллельные прямые, которым только в этом отрезке времени оказалось удобно находиться рядом и двигаться в одном направлении. Личное она уже выбирала, теперь надо было выбрать общественное. Она не хотела выбирать. Ни Рона, ни крестражи! Чёрт возьми, она ничего не хотела решать, все её выборы делают только хуже! Она просто следует плану, просто идёт по проторённой дороге, разве это не должно быть легко?! Идти там, где кто-то уже прошёл до тебя, развесил флажки и метки. Тогда почему это так сложно? Всё ещё слишком запутанно, непонятно и требует чёртовых решений?!       Даже мысли о том, что на Роне сказалось действие крестража, не помогали. В груди снова было пусто. Они не умели поддерживать друг друга с Гарри, могли лишь думать вместе, но их совместный мозговой штурм привёл только к новой неизбежной картинке: она берёт с полки книгу в яркой обложке, и вот уже огромная змея обвивает своими кольцами Гарри, они вылетают в окно, Гарри остаётся без палочки. Гермиона вцепилась в свои волосы, беспамятный Гарри, связанный заклинанием, мечется на кровати, она смотрит в пустоту. Так и должно было быть? Так правильно? Зачем эта дурацкая книга? Как Гарри без палочки? Уход Рона показался Генриетте незначительным событием, нестоящим воспоминания?! Гермиона металась по палатке и выла, переплетая свой голос с бредящим Гарри. Была ли сама она хоть сколько-то лучше, выкрикивая проклятия до хрипоты, воя и скребя ногтями пол, на который упала? Когда? Она не помнила.       Вокруг неизбежность. Любой выбор — лишь иллюзия. Так есть ли смысл вообще напрягаться? Потолок палатки слева стал светлеть. Рассвет, такой же неизбежный, как и всё в её жизни, наступал своей неотвратимостью на её несчастное тёмное сознание, но даже он не мог разогнать внутреннюю вечную ночь.

***

      Новый «щёлк» – и она ненадолго «включается», вспоминая, что важно произнести «Королевский лес Дин» именно при открытой сумочке. Для него. Чтобы он мог прийти. Не к ней. К Гарри. Сегодня ночью. Рука впервые с лета потянулась к сумочке, чтобы достать браслет. И отдёрнулась. Она не пойдёт к нему. Она будет спать. По крайней мере не выйдет из палатки. Тогда почему она уже снаружи? По крайней мере не пойдёт за Гарри. Но ноги сами принесли её к самому краю зачарованного круга. «Стоп». Усилие показалось таким большим, а нужно было всего-навсего остановить поднятую ногу. Но инерция оказалась слишком велика, ведущая её сила воспротивилась вмешательству, и равновесие потерялось. Как кукла, лишившаяся завода, Гермиона села на снег. Ноги просто подломились и она сложилась во всех суставах сразу. Замёрзшая, полуживая, разбитая. Кажется, она начинает понимать то, что чувствовала Генриетта. В других обстоятельствах, но вот это же. Это оно. Сломленное, полуживое бытие в темноте. Когда не помнишь последний солнечный день. Был он вчера или месяц назад. Не помнишь тепла, как лучи скользили по лицу, как нагревалась кожа. Если сегодня есть солнце, то оно только режет глаза миллионами искр от снега, если его нет, то кажется, и не было никогда. Нет ничего кроме бесконечного сегодня, а в нём только холод и мгла. Как давно она так живёт? Кажется, давно. А для чего? Вот придёт он, а она? Будет ждать его? Жить от встречи до встречи, как Генриетта? Нужная ему не больше неё? Нет, она не даст себе стать ею. Ни сейчас, ни позже. Он этого не дождётся.       Уже позже она подумала, что могла бы и не позвать Снейпа, но победа Гарри всё ещё была выше её мелких личных несчастий. А ведь меньше года назад, разрабатывая планы этих «приключений», она серьёзно верила, что они со Снейпом будут чуть не ежедневно обмениваться новостями, согласовывать действия, поддерживать друг друга! Если так посмотреть, чем её мечтания более реалистичны, чем чаяния того же Рона? Должно ли было её насторожить, что сам бывший профессор ни разу не упомянул какие бы то ни было сношения в дальнейшем? Снейп строил свои схемы независимо от неё, помогая кое-где Гермионе в её раздумьях, но ведь ни разу не обещал, что будет помогать и дальше, став директором и поднявшись на высшие ступени Пожирательской иерархии. Похоже, самой «умной» ученице курса стоило уже тогда догадаться, что её нет в планах мужчины на следующий год.       Рон вернулся. Грустный смех почти сорвался с губ девушки. Она ждала другого мужчину. Она думала о другом. Ну что ж. Выбор очевиден.

***

      Снова «щелчок» и Гермиона прячет Рона под мантию, оставаясь на виду с Гарри, два заклинания: одно для Ксенофилиуса Лавгуда, второе — и вот они, как будто в отрепетированной сцене, предстали пред Пожирателями смерти. Точно до миллиметра. Постановочно до фальши. Картинно. Идеально. И единственное, что действительно имеет смысл.       Гермиона улыбалась своему новому, воспроизведённому в реальности, воспоминанию. Оно было первым за столько времени, которое было понятным, нужным и в её духе. Не ради общего блага, не для совпадения пазлов истории, а просто потому, что так было правильно. Было правильно показаться тем, кто замучает отца Полумны в противном случае. В этом была человечность, а не холодный расчёт. Какое-то подобие чувства. И Гермиона радовалась этой крупице узнавания себя в Генриетте.

***

      И «Поттеровский дозор» – да, это была вторая вещь, заставившая Гермиону почувствовать биение жизни. Напоминание о том, что кто-то ещё жив, они не одни, кто-то помнит о них — это было очень много, почти до слёз! Зима подходила к концу, и на душе девушки наконец появились какие-то признаки весны.       Возможно, дело было и в Роне. Он будто воспрял, беря на себя обязанности лидера, гоняя их по всей стране, изобретая самые невероятные тайники. Гермиона с улыбкой соглашалась на всё. У неё выдалось что-то вроде каникул от ответственности, долга и взрослости. Просто путешествие с друзьями. Казалось, ещё немного и они начнут посещать фестивали и концерты под видом поиска крестражей. Но чем дольше они занимались ерундой, тем меньше её терзали мысли о следующих воспоминаниях: она направляет палочку в лицо другу, и он меняется до неузнаваемости. Женщина с тяжёлыми веками и безумным взглядом склоняется над ней.       Но будущее снова доказало свою неотвратимость. Единственная мысль, державшая Гермиону на плаву почти до самого появления Гарри и Рона в гостиной Малфоев – «Как он мог не прийти?!», ярость, обида и желание выжить, чтобы прокричать ему это в лицо, пусть и на смертном одре — это заставляло Гермиону бороться со спасительным забытьём, готовым укрыть её от боли.       То немногое, что оттаяло и ожило за эти короткие месяцы воссоединения, пусть и окрашенные бесплодностью поисков, рассыпалось, было вырвано с корнем и унесено в небытие порывом урагана имени Беллатрисы. К ней вернулось чувство незащищённости, бессилия.       Гермиона знала, что скоро увидит эту же женщину, ставшую надолго её ночным кошмаром, в зеркале, но к этому невозможно было отнестись легко. Скорее всего, Генриетта просто хотела подсказать изящный способ похода в Косой переулок, но интуиция говорила нынешней Гермионе, что её «предшественница» пыталась морально подготовить девушку к этому зрелищу. Не слишком помогло. Стать тем... Той... Пусть даже только внешне, но превратиться в... Можно ли серьёзно считать Генриетту сумасшедшей, будучи знакомым с Беллатрисой Лестрейндж?       Гермиона никогда не упоминала воспоминание о превращении в главную последовательницу Волдеморта при разработке планов со Снейпом. В отличие от пыток в Мэноре, которые они максимально холодно и отстранённо, но неоднократно обсуждали, отсчитывая время, гадая о причинах, и даже просчитывали возможность этого избегнуть, предполагая, что именно для этого воспоминание в урезанном виде было дано и Снейпу. Что ж, возможно, с его стороны это тоже был метод соблазнения – обещание помощи, которую заведомо не собираешься оказывать. Когда-то она убеждала себя, что нет причин думать о бывшем профессоре так плохо, как привиделось ей во сне, но он показал себя не таким плохим, иным, в меньшем масштабе, да, гораздо меньшем. Он не искалечил и не убил многих невинных людей. Только её доверие. Но много ли это в масштабах Истории? Ничтожно. Как и она сама.

***

      К полёту на драконе у Гермионы тоже было двоякое отношение: знание о необходимости получить этот «опыт» не сделало его приятнее, если Генриетта на это рассчитывала.       Но зато следующий «щёлк» «преемница» выполнила филигранно, направив трансгрессию друзей так, чтобы оказаться вблизи «Кабаньей головы», она не знала, зачем это нужно, просто видела название как вспышку, сразу после «поездки» на крылатом чудовище. Кто бы ещё предупредил её, что с этого момента она не будет знать ни минуты покоя?! Хотя она уже давно не назвала бы свою жизнь хоть как-то ассоциирующейся с покоем!

***

      В самой гуще событий ориентироваться было куда сложнее, а воспоминаний осталось всего два, очень странные расставленными акцентами, как потом подумала Гермиона. Почему кульминация изобретательности Рона в виде получения зубов василиска была показана вскользь, хотя на нынешнюю Гермиону произвела неизгладимое впечатление? Вся накопленная и невостребованная нежность выплеснулась через край. Все совместные скитания, ощущение поддержки, благодарность за старания в заглаживании вины вылились в тот спонтанный поцелуй! Но Генриетта не посчитала главную «завязку» отношений с Роном важным событием. Зато, как и в случае с Лавгудом, проявила внезапную человечность во втором и последнем воспоминании: стоило Гермионе увидеть изумруды Слизерина, катящиеся по полу, как в голове прозвучал привычный «щёлк», и она резко обернулась к верхней галерее. Генриетта не хотела дать умереть Лаванде Браун, и Гермиона была с ней согласна. Твёрдой рукой она направила палочку в Сивого, отправляя его точно под шар Трелони.       Она свободна.       Эта мысль пришла Гермионе в голову только за дверями замка. Дальше не было проклятия знанием. Не было подсказок, больше напоминавших ожившие кошмары, которых не избежать. Не было намеченного пути. Гермиона Грейнджер была свободна.       Вокруг стоял грохот, Хагрида уносили пауки, великанья драка грозила размозжить им головы, дементоры… Никому и никогда она бы не рассказала, что пережила под влиянием этих отвратительных существ, сознаться Гермиона готова была лишь в одном: прошедший год вошёл в список её худших воспоминаний почти целиком. И глядя на приближающиеся безлицые силуэты, Гермиона попала под квинтэссенцию всего того удушающего, ужасающего, неподъёмного, что испытала и пережила в своих скитаниях.       Но стоило им отойти от членов ОД на пару шагов, как Гермиону накрыло осознание свободы. Этого контраста между пережитым ужасом и пониманием окончания трехлетнего кошмара оказалось достаточно, чтобы девушка согнулась в истерическом хохоте. Она свободна! Больше не нужно ждать за каждым поворотом тех самых оживших видений, неизменно понимая, что сбежать не удастся. Не нужно с гриффиндорской отвагой раз за разом смотреть в лицо неминуемого зла и знать, что впереди есть ещё. Раз за разом отрекаться от крика «Я не хочу! Не сейчас! Я больше не могу!», а идти и делать. Собирать силы для того, чтобы выступить навстречу неизбежному. Снова и снова. Выбирать раз за разом более трудное, потому что это правильно. По-гриффиндорски встречаться лоб в лоб с непобедимым врагом — собственным страхом, когда внутри всё кричит о побеге. Да, для этого требовалось очень много веры и силы воли. Но теперь всё. Всё выполнено. Долги отданы, ставки сделаны, ходы просчитаны, выполнены, инструкции прочтены и соблюдены слово в слово. Можно снова стать собой. Остался последний рубеж. И этот рубеж ждёт её там, куда бегут Гарри и Рон. Друзья не заметили странного поведения Гермионы за грохотом битвы. А она продолжала смеялась от облегчения уже на бегу, не замечая, как по лицу текут слёзы. Истерика перешла в эйфорию. Она бежала только потому, что это было её последним шагом к долгожданной свободе. И в тёмном тоннеле она поняла, следуя за Гарри, что ей плевать, что там дальше в «прекрасном» нарисованном Генриеттой будущем. То, к чему вела её Генриетта, то из-за чего она появилась как вторая личность, то ради чего «старая» Грейнджер готова была рискнуть всем, было в этой комнате. Осталось решить, так ли много это значило для новой Гермионы. С этой мыслью она вошла в залитую кровью хижину.       Её сознание казалось каким-то затуманенным, потрясения, заново (в третий раз!) пережитые с помощью дементоров, ударили по голове тяжёлым обухом, и каждая новая мысль выплывала в сознание, как через вязкую глину, медленно вылепливалась, выстраивалась в какую-то форму, но срывалась с круга внимания, выскальзывала из рук при любом неловком движении. Чтобы сконцентрироваться на последнем оставшемся рубеже, приходилось прилагать усилия, как в лихорадке.       Однако, все остальные участники кульминационной сцены были профессионалами, играли строго по тексту, а значит, Гермиона не могла их подвести. Ей показалось, что уголок губ профессора дрогнул, она в ответ приветственно кивнула. «Какая неожиданная встреча, профессор». Безумие ли это, что сцена виделась девушке такой постановочной? Ей приходилось сдерживать рвущийся из груди смех, от неимоверного чувства дежавю хотелось трясти Гарри за плечо и спрашивать: «Ну классно же сыграно, правда?» На её глазах второй раз умирал любимый человек, а она, в соответствии со сценарием, стояла на коленях рядом с другом, подавая заготовленный заранее пузырёк. Отрепетированно и механически, ожидая сигнала суфлёра для перехода к следующей реплике. «У каждого своя роль в этом представлении, не так ли, сэр?» И снова внутренний смех. Скрипучий, совсем немного злой.       – Взгляни… на… меня…       Гермиона с усилием отвернулась. Эта история про не её любовь. Она бы предпочла вырезать эту реплику из сценария. Рука мужчины упала на пол.       «Стоп. Снято. Аплодисменты. Занавес. Полагаю, Вас наверняка вызовут на бис, профессор. А у остальных впереди ещё пара сцен, кое-где задействована и я, поэтому не могу остаться, простите» – слова внутреннего диалога как бред, как опутывающая пустоту в груди боль, как явь, которую не можешь принять. И она шла внутри своей головы как сквозь воду, пробиралась с трудом, задыхаясь от смеха. Безумный, безрадостный, переходящий в вой, до ужаса напоминающий Беллатрису, заслоняющий реальность, смех снова звучал в её голове.       Девушка вышла из Хижины вслед за мальчиками, не обернувшись на прощание. В голове было гулко. Она действительно уйдёт? Что происходило в мыслях мальчиков, Гермиона не знала, до боли сжимая зубы, чтобы не начать говорить вслух, как помешанная. «Он не умер. Он не мог умереть. Он был готов. Это постановка. Это роль. Он жив» – как мантра отдавалось в сознании. И тишина была ей ответом. Смех иссяк. То, что секунду назад казалось игрой, прорывало плотину неприглядной реальностью. Она была там. И не помогла. Просто стояла, просто присутствовала, была, как и весь этот год. Безучастная, соответствующая, механическая. Возможно ли, что она сознательно выбрала месть, а не любовь?       Путь к замку Гермиона не запомнила. Она бы не заметила сейчас, даже если бы вместо Гарри рядом с ней шёл сам Волдеморт. «Ступор – вот как это называется» – отрешённо подумала девушка. – «А впереди осознание и боль». Медленно, по капле, яд, который она носила в себе весь этот год, начинал разъедать её внутренности. Волна осознания. «Умер. На моих глазах. Снова.» Слёзы вдруг полились из глаз, Гермиона не заметила, когда, но никому не было дела. Все вокруг стенали и плакали. Затуманенное сознание отмывалось слезами, зрение было мутным от солёных капель, но яснее, чем, кажется, когда-либо со смерти Дамблдора. Она отошла от семьи Уизли, огляделась до боли внимательным взглядом, и поняла, что всем в зале есть кого искать, оплакивать и хоронить, а её самый нужный человек лежит там, в Хижине, один. Как она могла уйти?! Шаг назад. Что с ней было?! Ещё шаг. Она сошла с ума? По-настоящему! И никто, никто не заметил! Гермиона огляделась. Никому нет дела. Она бросилась бегом, оскальзываясь на крови и трупах. «Только бы не опоздать! Только бы это была игра! Только бы не взаправду! Только не умирай! Только живи! Не для меня! Но живи! Я рискну всем ради тебя!» Обламывая ногти и вырывая волосы о корни, она выползла из тоннеля.       В комнате было пусто. Трупа не было. Но и Снейпа тоже. Выбрался ли он сам? Вернулись ли за ним приспешники Лорда, чтобы достойно похоронить по приказу своего повелителя, смилостивившегося над самым «верным», но мёртвым приспешником? Вряд ли. Волдеморт боится смерти, он не стал бы создавать могилу кому-либо. Смерть для него - слабость.       Гермиона кружила по комнате, как ищейка. Следов перемещения тела или отпечатков ног в пыли и крови, ведущих не к тоннелю, не было. Только у самой двери поблёскивала застёжка браслета, будто зацепившаяся за косяк при выносе «тела». Браслет лежал ещё чуть дальше. Снейп, очевидно, не снимал его весь год и сейчас у живого мужчины тем более не было причин менять это решение.