Моё спасение

Смех, слегка растерянный и немного напуганный, звучал эхом в собственных ушах, ведь Кавеху казлось, что это шутка, а если нет, то наверняка ему послышалось. — Что? — обретя дар речи, только и может вымолвить он, уставившись на своего собеседника и растерянно хлопая глазами. Аль-Хайтаму становится неловко, он засовывает вспотевшие руки в карманы куртки, чуть медлит с ответом, зрительный контакт теряет, но при этом уже понимает, что от своих слов не откажется. Знать, что можешь помочь и не воспользоваться этим — показалось для него по меньшей мере эгоистичным. Верно, Хайтам знает этого человека меньше часа, чёрт возьми, и здравая сторона его рассудка справедливо вопит о том, чтобы он не делал этого, точно ведь пожалеет и ужасных последствий обретёт, а другая молча подталкивает к действиям. И если обычно Аль-Хайтам всегда слушал свою здравую сторону, то сейчас решил поступить иначе. Он знал, что рискованно, но он просто очень надеялся, что совершает правильный выбор. И сейчас поступит так, как чувствует. — Я живу тут недалеко один. Сожителей нет, животных тоже. Квартира хоть и однокомнатная, но довольно просторная. Могу предоставить тебе жильё. Я не представляю, насколько это паршиво жить почти что на улице, а ты… Ты просто не достоин этого, Кавех. Никто не достоин. Кавех смотрел на Аль-Хайтама как-то поражённо, немного по-глупому, глаза широко раскрыв. Всё ещё не верил, с ответом медлил, переваривая стремительно информацию. Аль-Хайтам же продолжил: — Ты можешь подумать, можешь отказаться. Волен выбирать, что для тебя лучше и комфортнее, заставлять не буду. Но считай, что это предложение и есть моя благодарность. Кавех сглатывает в горле ком и буквально заставляет себя выдавить ответ. А вернее, поток логичных вопросов: — Скажи, Аль-Хайтам... Ты бредишь? Шутишь? Знаешь, я так хочу поверить в то, что мне хоть в чём-то повезло, но знаешь, жизнь такая штука... Проще принять, что ты сейчас издеваешься и вот-вот скажешь, что всё это неправда, чем в искренность твоих намерений. — Знаю. — Аль-Хайтам понимает всё и без объяснений. Он бы и сам не сразу поверил, сам бы насторожился, может даже послал подобного безумца куда подальше. — Но я серьёзно. Кавех бормочет себе что-то под нос, кивает, принимая во внимания слова, и в ответ молвит: — Хорошо, эм, а что я тебе за это должен? Думаю, ты знаешь, что с деньгами у меня пока туго… — Ничего не должен. Просто… компания? Кавех смеётся: чуть нервно, однако больше ни опасности, ни подвоха не чувствует. Ему отчего-то казалось, что Хайтам точно не маньяк под прикрытием и ему можно довериться. Внутреннее чутье не сигнализировало об опасности, и Кавех очень хочет этому довериться. Он так устал спотыкаться и разочаровываться, что сейчас как никогда нуждается в чём-то светлом и подающем надежду. Он снова расплывается в улыбке, принимая по-настоящему судьбоносное решение: — Компаньон из меня что надо! — заявляет бодро он. — Но мне всё равно как-то неловко принимать твоё предложение. Может, я для тебя буду играть, что скажешь? Тебе же, вроде, нравится? — Ещё бы! Очень нравится, — лепечет восторженно Аль-Хайтам, надеясь, что не звучит со стороны чересчур взбалмошно и взволнованно. — Слушая, как ты играешь, я чувствую уют и спокойствие, — чуть смущённо добавляет он, потупив взгляд, ведь не смог выдержать проникновенного взгляда напротив, ведь Кавех глядел на него с надеждой и легким азартным огоньком в чуть расширенных зрачках. — Тогда отлично! Можешь просить меня сыграть когда угодно, даже ночью. Не стесняйся, ладно? Не хочу принимать помощь ничего не дав взамен, понимаешь? Аль-Хайтам кивает и Кавех счастливо улыбается, довольный тем, что может сделать хоть что-то в качестве благодарности. Аль-Хайтам улыбается в ответ. — Так… ты согласен? — уточняет. — Кончено, только… ой. А твои соседи не будут против, что я музицировать буду? — Нет. Шумоизоляция хорошая, да и к тому же, квартира сверху сдаётся и сейчас там никто не живёт, а снизу обитает бабуля. Она немного глуховата, поэтому скрипка её не потревожит. — Замечательно! — Кавех словно расцвёл. Ему всё ещё кажется, что это шутка. Не шутка, так сон, но ему так искренне во всё это хочется верить, что он охотно подыгрывает, отогнав сомнения подальше. — Тогда собирай вещи, и идём. — Хайтам немного мнётся, всё ещё чувствуя некоторую неловкость, однако вместе с тем ощущает какой-то покой и умиротворение. — Та мне и собирать-то нечего. Кавех действительно справляется быстро: убирает в карман заработанные деньги, складывает скрипку в футляр, берёт потрёпанный рюкзак, стоящий в углу и скрытый от посторонних глаз, и уверенно кивает Аль-Хайтаму, мол, готов. А у Аль-Хайтама невольно сжимается сердце. Он не знает, что пережил Кавех, но что-то ему подсказывает, что его жизнь не была лёгкой и безоблачной, однако он остался приветливым и улыбчивым, излучая и делясь с окружающими своим светом и безграничным и талантом, а это не могло не подкупать. Хайтаму хочется узнать о Кавехе как можно больше, но думает, что расспросы о прошлом сейчас будут не к месту, поэтому не сумев подобрать тему для разговора, умолкает, мысленно ругая себя за свою нерасторопность. Однако чем ближе они подбирались к квартире, тем дольше безмолвствовали: Кавех заинтересованно оглядывался по сторонам, думая о чём-то своём и запоминая маршрут, пока на его губах играла лёгкая улыбка, а Аль-Хайтам просто шёл рядом и украдкой наблюдал за ним. Они молчали, но это молчание, как оказалось, не было неловким — каждый чувствовал себя комфортно в компании друг друга, а для этого не всегда нужны слова. Подметив эту деталь, Аль-Хайтам выдохнул и ещё сильнее расслабился. Походка стала увереннее. Дорога не заняла слишком уж много времени, и только заходя вместе с Кавехом в лифт и слушая, как тот, скрипя, закрывает двери, Аль-Хайтам понимает, что впервые за долгое время шёл без музыки в наушниках. Улица гудела, люди сновали туда-сюда, ездили машины, шумел ветер, и даже слышались обрывки чьих-то фраз, а Хайтам, задумавшись о Кавехе, не боялся услышать лишнего. Не боялся, что паническая атака снова настигнет его внезапно. И это чувство оказалось до внезапного... прекрасным. Аль-Хайтам ещё не до конца понимал, из-за чего сегодня всё ощущалось как-то по-другому, но подозревал, что это из-за общества Кавеха. От осознания того, что есть более-менее знакомый человек рядом, чья аура словно отгораживает его от каких-либо триггеров. Возможно, Хайтам просто надумал себе это, а возможно — так оно и есть. Кто знает. Но ему хотелось думать, что прав. Его решение пригласить к себе гостя было до того неожиданным и спонтанным даже для него самого, что Аль-Хайтам просто не подумал о том, что его квартира была попросту не готова к приёму, ведь здесь полно кричащих признаков того, что здесь живёт человек, у которого не все в порядке: беспорядок, хаотично, расставлены и разбросаны предметы. Даже картины, которые он никому не показывал, убрать не успел, ведь не думал, что вернётся сюда уже не один. Однако Кавеха, кажется, все это абсолютно не волновало: он с восторгом оглядывался по сторонам, вежливо спрашивал, можно ли потрогать заинтересовавшую его вещицу и не переставал говорить о том, как здесь необычно и как ему это все нравится. Аль-Хайтам не мог определиться со своими чувствами. Он ожидал совершенно другой реакции, но то, что случилось на самом деле, удивило его, и он, если честно, не знал, как себя вести, потому что умел реагировать только на критику, но никак не на похвалу. — Ой, ты рисуешь? — раздалось внезапно. Рисовать — это громко сказано. Иногда Хайтам выплескивал на холст всю свою боль и ненависть к самому себе, чтобы уменьшить её, суметь вынести и пережить ещё один день. Иногда это помогало, и даже успокаивало, а иногда раздражало настолько, что хотелось уничтожить всё то, что только что было нарисовано, однако, чтобы воспрепятствовать и унять столь резкий порыв, Аль-Хайтам делал несколько глубоких вдохов, как учила его мисс Нахида, когда к нему поступала паническая атака, считал до десяти, и усердно сосредотачивал своё внимание на какой-нибудь незамысловатой вещице. Если это была книга, он пытался вспомнить её сюжет, персонажей, а если, допустим, утюг, Аль-Хайтам забивал голову тем, что ему стоит погладить свою одежду, и прочее и прочее, пока мысли о чём-то бытовом и обыденном полностью не вытесняли панические. Во многих случаях это работало и помогало, но иногда атака была настолько сильной, что Аль-Хайтаму приходилось забиваться в угол и просто переживать наваждение, после судорожно набирая номер Нахиды и пытаясь связать слова в предложения, дабы получить указания, что же ему делать дальше, пока в душе творился настоящий хаос и ненависть к самому себе, что позволил случиться срыву вновь. — Очень красивые картины! — из размышлений его снова вырывает бодрый, наполненный странной нежностью голос, так искренне воздающих похвалу его творчеству. — С-пасибо, — Аль-Хайтаму снова неловко смотреть на Кавеха, поэтому он смотрит на свой холст и чешет затылок, искренне не понимая, что может быть красивого в его мазне. То были незамысловатые пейзажи, которые сочетали в себе свет и тьму. Желаемое и действительное. Уродство и надежду. — И вообще у тебя довольно уютно. Полагаю, я буду спать здесь? — Кавех указывает на раскладной диван. — Нет, конечно! — Аль-Хайтам отвечает быстрее, чем успевает подумать. А ведь если не на диване, то где? Скрипач вздёргивает в недоумении бровь. Аль-Хайтам думает, что он сейчас пошутит про кровать, однако Кавех уже тише спрашивает, пока его взгляд неловко опускается, теряясь: – На полу, да? Прости, что сразу не подумал. Мне всё подходит, ты не думай, даже коврик у подъезда, — Кавех смеётся, а Аль-Хайтаму становится невероятно стыдно за свой ответ. Стыдно за то, что позволил Кавеху даже допустить мысль о том, что единственное место, где он может расположиться — это чёртов пол. — Господи, нет! — Спешит исправиться он. — Прости, прости, я бы никогда не позволил тебе спать на полу. Просто хотел отдать тебе свою кровать, а самому перебраться на диван. Всё равно мне там спится с трудом. Может быть, тут будет лучше. — Ну уж нет, не позволю, — теперь протестует Кавех, которого впервые за долгое время сумели смутить таким щедрым предложением. — Ты же хозяин этой квартиры, а я так, простой бродяжка. — Нет, ты мой друг. — Аль-Хайтам выпалил это быстро, без сожалений и сомнений. Если раньше он бы признал в человеке своего друга спустя продолжительное время знакомства, то Кавех сумел запасть к нему в душу и вызвать доверие всего за несколько часов. Возможно, заявление было броским, поспешным, но сейчас казалось наиболее правильным. — Д-друг? — Кавех не верит своим ушам, и, если честно, не знает, что чувствовать по этому поводу. Слишком много всего приключилось и приключается за один только день. Волшебство, не иначе. — Ну, кхм, полагаю, если мы будем жить вместе, то можем считаться друзьями? — неловко поясняет Хайтам и Кавех вдруг прыскает со смеху, выпуская всё своё напряжение и расслабляя этим Аль-Хайтама. А ведь правда: они словно прошли быстрый экспресс-курс по дружбе и вывели свои отношения на новый уровень. И дня не прошло! — Ну всё, теперь ты должен посвятить меня в свои самые страшные тайны. Поверь, я выдержу всё! Даже если окажется, что ты обожаешь чернослив, — Кавех удерживает драматическую паузу, — я тебя не покину. Аль-Хайтам тихо хихикает, а в его душе разливается тепло, и он снова чувствует тот самый комфорт. — Ты не любишь чернослив? — интересуется. — Ох, не в обиду тем, кто его обожает, но я терпеть не могу, бр-р — Кавех вздрагивает, невольно воспроизводя в памяти запах и вид сухофрукта, и ему становится нехорошо. — А что ты любишь? Кавех отвечает почти не задумываясь: — Обожаю яблоки, питаю слабость к сладкому. Но часто, увы, не могу себя подобным порадовать, но стараюсь играть усерднее и улучшать свои навыки, чтобы суметь заработать на полноценное питание. — пока Кавех делился своей историей, Хайтам украдкой на него поглядывал, отмечая впалость щёк, чёткую линию скул и понимал, что тот наверняка недоедает, ведь худоба проявлялась везде, пусть и была скрыта за слегка мешковатой одеждой. И пока Аль-Хайтам думает, что бы сказать, Кавех задаёт встречный вопрос: — А что любишь ты? Сейчас, на самом деле, мало что способно было порадовать и вызвать настоящее наслаждение. Еда стала для Хайтама просто тем, что нужно в себя впихнуть, чтобы не свалиться в обморок без сил. Он давно перестал себя «баловать» чем-то, что обожал. Однако ответ на вопрос знал: — Выпечку. Свежую, хрустящую и вкусно-пахнущую. Ближайшая пекарня находится довольно далеко, поэтому ем не часто, а сам не умею. — Вот как… Ясно. — Кивает Кавех, будто-бы приняв что-то во внимание. — Что ж, насчёт сладостей не знаю, но яблоки у меня ещё остались, но сначала предлагаю съесть что-нибудь другое. Будешь жаркое? — Спрашиваешь ещё! — Тогда располагайся, а я пойду подогрею. Кавех кивает, и Аль-Хайтам уходит на кухню. Из-за того, что они так и не сошлись, где кто будет спать, Кавех заранее занял диван, ведь отбирать у Аль-Хайтама ещё и кровать будет невероятной наглостью. Он и без того бесконечно благодарен ему за приют. К тому же, диван мягкий, лучше места и не придумаешь. Спустя некоторое время Аль-Хайтам зовёт его к столу. Кавех моет руки и присоединяется к нему. Он почти сразу набрасывается на еду, едва успевая её пережевывать. Только заметив обеспокоенный взгляд напротив, спешит извиниться: — Прости, я просто не успел ни позавтракать, ни пообедать. Решил оторваться на ужине, а тут ты так неожиданно подвернулся. — Не объясняйся, всё хорошо, я понимаю, — улыбается Аль-Хайтам. Он предусмотрительно насыпал Кавеху больше, чем себе, догадываясь, что тот голоден. — Приятного аппетита. — Приятного, Аль-Хайтам.