Глава 9.
23 сентября 2025 г., 17:11
Как бы это парадоксально не звучало, но в привычном и устоявшемся графике Аль-Хайтама таки наступает момент, когда ему хочется лечь и проспать весь день, укрывшись от гнетущей реальности и того ужасного события, которое никак не покидает его мыслей и не утоляет боли.
Этот день придёт завтра. Вернее, через несколько часов, как только наступит полночь. День, когда жизнь Аль-Хайтама изменилась навсегда, и он внезапно осознал, что всё имеет своё начало и конец.
Три года. Три года с момента смерти его семьи, его родителей, его самых близких людей, которых уже нет в этом мире так невыносимо долго.
Аль-Хайтаму не хотелось даже проживать этот день, ведь он наверняка знал, что ничего хорошего он ему не принесёт. Только лишь боль, отчаяние и неизмеримую тоску, которую он не сможет унять уже никогда.
Нахида ранее предлагала встретиться и поговорить, или просто посидеть в молчании некоторое время, но Хайтам отказывался. Только не в этот день.
Лёжа в кровати, он старается не думать о плохом и заснуть, окружённый мыслями о прекрасном. Окна плотно закрыты рулонными шторами, чтобы ему не помешал солнечный свет, телефон отключён и убран подальше, чтобы ничего не отвлекало. Хайтам очень постарается уснуть без посторонней помощи, но если что-то пойдёт не так, вынужден будет прибегнуть к снотворному, хотя не очень одобряет подобные методы.
Закрывая глаза, Хайтам рассеянно думает о Кавехе — единственном человеке, который смог покорить его не только своей музыкой, но и тем, каким искренним и комфортным тот может быть.
Порой, не до конца верилось в тот факт, что они знакомы, дружат, более того — живут вместе, при этом сближаясь с каждым днём всё сильнее и теснее. Аль-Хайтам без утайки может признаться самому себе, что Кавех за, пусть и короткий период времени, но уже сумел стать самым близким для него человеком. Он не знал, кого стоит благодарить за эту встречу: судьбу, случайность, или себя за смелость, поэтому Аль-Хайтам просто предпочёл быть благодарным и пообещал себе не разрушать собственноручно эту дружбу и до последнего верить в то, что это надолго.
Мысли о хорошем действительно успокаивают, и Хайтаму даже удаётся заснуть, но долго, к сожалению, эта роскошь не продлилась — он просыпается посреди глубокой ночи с глухим криком и мокрыми дорожками от слёз. Дыхание сбилось, Аль-Хайтам едва ли успевает делать вдохи, пытаясь привыкнуть к реальности и темноте, которая окружает его.
Оказалось, что закрывать наглухо окна, не давая допуска даже маленьким лучикам лунного света, было плохой затеей, очень плохой, ведь в груди разрастается паника. Постарался нашарить возле себя телефон, однако он лежал на столе, выключенный и беззвучный. Чёрт. Аль-Хайтам словно сам себя загнал в ловушку, лишив каких-либо вещей, за которые можно зацепиться, чтобы толком не сойти с ума.
Проблема в том, что он попросту не помнил, что делал и как переживал минувшие годовщины — они все словно стёрлись из памяти подчистую, поэтому у Аль-Хайтама даже не было отточенного алгоритма действий. Он каждый год старался что-то придумать так, чтобы не погружаться в воспоминания, чтобы убрать боль, хотя прекрасно понимал, что избежать её не удастся, но надеялся хотя-бы минимизировать.
А тем временем тьма в его воображении разрасталась и уже высвободилась, заполняя собой всё пространство. Аль-Хайтам вздрагивает и лишь усилием воли подавляет крик.
Образы минувшего сна всё ещё преследуют его, яркими вспышками всплывая в памяти: вот он — тот, кто запирает родителей в машине и поджигает её, издали глядя на то, как быстро и споро разгорается пламя, а огонь поглощает его родных. В прошлый и позапрошлый год Аль-Хайтаму тоже снилось, как он собственноручно убивает своих родителей, причём каждый раз по-разному, и не менее мучительно. Единственное, и самое мерзкое воспоминание из каждой годовщины, которое всем сердцем желаешь забыть, а оно словно назло заползает глубже, усваивается где-то на подкорках сознания и порой даёт о себе знать, всплывая короткими, однако яркими и чересчур реалистичными пятнами и моментами в голове.
— Дыши. — Аль-Хайтам шепчет это себе совсем тихо, пытаясь достучаться до собственного сознания, пока холодный пот струится по спине, а горячие слёзы опадают на одеяло. Он не замечает усилившейся дрожи, не чувствует, как начинают неметь пальцы и кружиться голова, пока в груди панически бьётся взвинчено сердце.
Аль-Хайтам отбрасывает одеяло, вылазит из постели, и едва обретает почву под ногами, падает на пол, ведь ноги его держать отказывались.
В голове вновь всплывает воспоминание, на сей раз реальное, оттого и самое кошмарное: он сидит в своей комнате, занят перепиской со своими друзьями. Они строят планы на выходные, травят шутки и спорят между собой, почти никогда не приходя к едногласному решению. И вот на дисплее высвечивается входящий вызов: «Мама». Аль-Хайтам закатывает глаза, ведь он как раз печатал сообщение, а звонок его сбил с мысли. Он берёт трубку не сразу, несколько секунд смотрит в экран, и прежде, чем таки нажать на «принять», думает о том, почему мама решила позвонить в столь поздний час.
— Нет… — Аль-Хайтам мотает головой, бьёт себя по вискам, пытается отвлечься, чтобы выкинуть это, чтобы не вспоминать, не думать дальше, однако чем ръяннее пытаешься забыть о чём-то, тем сильнее обратное сопротивление, тем больше мыслей и ярче образы.
Вот Аль-Хайтам нехотя говорит «Алло». Он желал бы добавить что-то вроде: «ты помешала мне, мам», но не успевает, ведь слышит частое дыхание и обеспокоенный шёпот:
«Быстрее, Рэй, не нравится мне это». Затем мама наконец переключается на голос сына и её голос становится нормальным.
— Пожалуйста, — Аль-Хайтам почти что захлёбывается в своих рыданиях, скрючившись на полу. Мрак, окутавший всю комнату, словно добивает его, помещая в место, откуда нет выхода. Где есть только боль, страдания и воспоминания.
«Солнышко, не переживай, всё будет хорошо» — вторит мама, пока в её глазах отчётливо читается страх.
«Мам, что лучилось?»
«Ничего, сынок, мы скоро будет дома» — отвечает она, и прежде, чем Аль-Хайтам успевает сказать ещё что-либо, он слышит громкий удар, затем визг шин, который смешался с криками его родителей. Было слышно, как управление подбитой машины стараются выровнять, однако дождь, темнота и скользкие дороги не прощают ошибок, и машина срывается с обрыва.
Конечно же Хайтам не мог разобрать конкретики во всём этом ворохе ужасающих звуков, это потом ему сообщили о том, что случилось с его родителями, однако он навсегда запомнит крушение, смявшийся металл, глухие удары, а после шипение выходящего дыма.
Он жалел, что не смог закрыть тогда уши, однако перестать слушать тоже был не в силах. Аль-Хайтам вцепился в свой телефон до побелевших костяшек. Смартфон разрывало от потока сообщений, а он не мог двинуться, всё слушал и слушал, с надеждой уповая на то, что услышит голос матери, или отца, однако до ушей доходило лишь стрекотание сверчков и звук проезжающих мимо машин.
Спустя некоторое время он услышал звук сирен, которые неумолимо приближались, становясь всё громче и невыносимее, и просто бросил трубку. А после наступила темнота. Из воспоминаний только непрекращающийся крик, разрывной плач, удар, удар и вкус крови на губах.
— Нет. Нет! НЕТ! — Хайтам хватается за волосы, сжимая их у корней. Он орёт, только слабо может разобрать, вслух это, или всё происходит у него в голове. Слёзы так и продолжают течь, Аль-Хайтам не знает, куда себя деть, как заглушить себя. Он снова пытается подняться, но падает обратно, на сей раз ударившись коленями. Прячет мокрые глаза под ладонями, а потом трёт, трёт и трёт. Снова и снова, пытаясь остановить слёзы, однако чувствует лишь раздражение и чесотку.
— Аль-Хайтам?.. — Плеча аккуратно касается подрагивающая ладонь, боясь спугнуть.
Слыша где-то отдалённо, знакомый, но такой родной голос, Хайтам распахивает глаза и размытая картинка показывает ему испуганного Кавеха, который внимательно смотрит на него, боясь шевельнуться.
Он разбудил и напугал Кавеха своими криками. От осознания этого факта, Аль-Хайтам всхлипывает и позволяет себе разрыдаться ещё сильнее, чувствуя на дрожащих губах солёный привкус. Ему так хотелось спрятаться, закрыться, не показываться, чтобы Кавех не видел его таким: разбитым, слабым, немощным и совершенно подавленным. Но с тем его окутывало непреодолимое желание броситься к нему в объятия, попросить о помощи и не отпускать больше никогда.
Но Кавех и сам всё понял без слов, только спросил тихо:
— Я могу тебя обнять? — и видя несколько кивков в ответ, спешит обвить свои руки вокруг чужой шеи и притянуть к себе, медленными и аккуратными движениями поглаживая трясущуюся спину. — Ты не один, Аль-Хайтам, слышишь? Я рядом. Сижу с тобой, и никуда не уйду, веришь мне?
Хайтам пока что не был способен что-либо ответить, поэтому просто кивал, всё ещё стараясь унять свою истерику. Знакомый запах и тихий шёпот действительно успокаивали, а крепкие, но с тем нежные объятия укрепляли чувство безопасности и защищённости. Он слышал неровное дыхание Кавеха и безошибочно узнал, что тот сейчас переживает.
— П-п-прости, — с трудом выдавливает из себя Аль-Хайтам. — Я р-разб-будил т-тебя. За-а-ста-а-вил в-в-в-олно-о-ва-т-т-ься.
Кавех прижимает к себе Хайтама ещё ближе и вертит головой.
— Нет, тебе не за что извиняться. Мне всё равно не спалось.
Аль-Хайтам всхлипывает.
— Тише, тише, — Кавех гладит спутанные волосы, аккуратно убирает прилипшие ко лбу влажные пряди и пытается улыбнуться. Он совершенно не знает, какие слова подобрать, и что следует сказать, чтобы успокоить, ведь совершенно не смыслит в том, что же произошло, но старается сделать всё, что в его силах, чтобы помочь. — Может, тебе принести воды? Или включить что-нибудь успокаивающее. — Кавеха осеняет. — Или хочешь, я тебе сыграю?
Аль-Хайтам хотел. Действительно хотел. Но больше всего он хотел, чтобы Кавех оставался с ним, рядом, ведь теперь даже темнота собственной комнаты не была такой давящей и устрашающей.
— Побудь со мной ещё немного.
— Конечно, сколько угодно.
И Хайтам льнёт ближе, полной грудью вдыхая знакомый запах. Он почти перестал всхлипывать, а слёзы потихоньку высыхали, оставляя лишь дорожки на щеках.
Неизвестно, сколько прошло времени прежде, чем дыхание окончательно нормализовалось, но Кавех так и продолжал сжимать Хайтама в своих объятиях. Он напевал тихую мелодию на французском, одну из детских колыбельных. Аль-Хайтам не разбирал слов, но ему нравилось слушать мелодичный голос и представлять, как с тем уходят все его беспокойства.
— Brille, brille petite étoile. Dans la nuit qui se dévoile. Tout là-haut au firmament.
Аль-Хайтам не хотел засыпать, но был настолько вымотан, что глаза сами по себе слипались.
— Tu scintilles comme un diamant. Brille, brille petite étoile. Veille sur ceux qui dorment en bas.
***
Ему снился лес. Словно застывшая, но живая картинка происходящего: едва-едва закончился дождь, с листьев опадают прозрачные капли, где-то отдалённо щебечут птицы, отчётливо ощущается запах хвои. Аль-Хайтам стоит, спрятавшись за деревом, и наблюдает за тем, как по поляне носится и счастливо хохочет Кавех. Босые ноги щекочет трава, волосы распущены и промокли до нитки. Внезапно он останавливается и смотрит вверх, где ярко светит солнце, выглядывая из-под туч, подставляя довольное лицо под тёплые лучи и мечтательно прикрывает глаза. — Аль-Хайтам, иди сюда! Кавех вдруг разворачивается и точно смотрит в ту сторону, где стоит, укрывшись, Аль-Хайтам. Он бы и рад откликнуться на просьбу, подойти ближе, ощутить на коже приятное покалывание и сощуриться от света, но не может даже шевельнуться. Словно по щелчку Кавех оказывается совсем рядом, смотрит на него счастливо, почти зачарованно, и протягивает руку, зазывая с собой. — Ну же, здесь так хорошо! — Я… я не могу. — Конечно же можешь, ты просто боишься отпустить и покинуть своё прежнее место. В тени, где никто тебя не сможет увидеть, конечно, хорошо, но разве там не лучше? — Кавех указывает на залитую солнцем полянку. Там так скоро успели распуститься полевые цветы. — Тебе только нужно сделать шаг. Живи!***
Аль-Хайтам открывает глаза, ощущая на веках свет. Окна снова открыты, запускают частичку уличного гула и ярких бликов извне в комнату, как-бы демонстрируя, что жизнь продолжается, и вот уже наступило утро. Хайтам всё ещё лежал на полу, чувствуя вес на своём левом плече и мерное посапывание, отдающее куда-то в район шеи. Наверное, это Кавех приоткрыл занавески, но при этом так и не оставил Хайтама наедине, возвратившись к нему и уснув рядышком. Аккуратно, стараясь не разбудить, Аль-Хайтам слегка развернулся и взглянул на своего спящего соседа, невольно улыбнувшись: его трогательное выражение лица показывало безмятежность, а рука покоилась у него на животе. Видимо, Кавех не переставал обнимать Аль-Хайтам вплоть до того, пока сам не уснул, хотя даже во сне он старался прижаться как можно ближе, словно стараясь уберечь, забрать и впитать в себя все беспокойства и страхи, лишь бы Хайтаму стало чуточку легче. И ему действительно стало лучше. По крайней мере, не преследовали кошмары и спалось куда лучше. Настолько, что Хайтам впервые за очень долгое время ощутил, что он таки выспался. — Почему? Почему ты не ушёл? — шепчет с придыханием Аль-Хайтам, вглядываясь в спящее лицо рядом и прекрасно зная, что его не услышат. Однако ему всё ещё было невдомёк, почему Кавех остался с ним, даже когда истерика закончилась, почему оберегал его сон и уснул рядом на полу? — Ты не должен был видеть меня таким. Я был так ужасен. Наверняка напугал тебя до чёртиков. Что же ты теперь обо мне думаешь? — продолжал задавать вопросы Аль-Хайтам, чувствуя стыд за проявленную слабость, за срыв. — Прости. Мне так жаль… Кавех открывает глаза прежде, чем Аль-Хайтам успевает сказать ещё что-либо. — Пожалуйста, — шепчет он, заглядывая в грустные, наполненные виной глаза напротив, — не извиняйся. Мне невыносимо слушать, как ты коришь себя за проявление эмоций. Кавех усаживается удобнее, так, чтобы видеть Аль-Хайтама полностью, и берёт его за руки: — Ты не виноват, слышишь? Я догадываюсь, о чём ты думаешь, поэтому мне важно донести до тебя одну вещь: нет, моё мнение о тебе ни капельки не изменилось. Я всё ещё считаю тебя самым прекрасным, добрым, отзывчивым, забавным и чувственным человеком, с которым мне когда-либо доводилось встретиться. И хочу подчеркнуть, что я говорю это не потому, что хочу тебя как-то успокоить, нет. Я говорю это от чистого сердца, как вижу, как чувствую. В моих глазах ты именно такой. — Кавех говорит чуть ускоренно, наперебой, едва ли не путая местами слова. Его немного потряхивает от волнения, потому что он обычно не привык делиться чем-то подобным. — Меня раньше тоже посещали подобные срывы, но сейчас они в прошлом. — Правда? — К сожалению, правда — Кавех поджимает губы. — Наверное, сейчас такой неподходящий момент, но я мог бы рассказать тебе об этом. Слышал, многим чужие истории помогают что-то переосмыслить, найти в себе силы рассказать свою, двигаться к само исцелению, или что-то в этом роде… Прости, наверное, меня не туда понесло. — Нет-нет! — спешит остановить Аль-Хайтам. — На самом деле, я часто задумывался о том, что же с тобой произошло, раз ты лишился дома. — Признаётся следом он. — Знаю, что это личная история, поэтому не хотел спрашивать, заставлять рассказывать, если нет желания. Но если ты решился, я бы послушал. Кавех кивает, чувствуя облегчение. Ему казалось, что он навязывается, смещая фокус на себя, но ему действительно почему-то казалось, что его история сможет натолкнуть Аль-Хайтама на какие-то мысли. А возможно, таким образом они просто познакомятся поближе. — На самом деле, начало ты уже слышал: я родился во Франции и жил там до пяти лет. Но я не рассказывал, почему нам пришлось уехать. — Прежде, чем полностью погрузиться в историю своей непростой жизни, Кавех делает глубокий вдох, прикрывая на секунду глаза и подготавливаясь к будущим откровениям. — Причиной стал уход отца. Как позже я узнал от мамы, он был слишком свободолюбив, а семья его обременяла. Мама очень любила Монпелье, но из-за того, что она работала вместе с отцом в его компании, он был вынужден её уволить, чтобы «избежать неловкостей», а больше она не смогла найти работу. Поэтому приняла решение взять меня и уехать на свою родину пытать счастье. Так я и оказался в Америке. Мы поселились в доме моих бабушки и дедушки, которые давно умерли, но оставили моей маме дом в наследство. Нам повезло, что она не решила его продать, а оставить на память, иначе я бы оказался на улице раньше положенного. — Кавех издаёт короткий смешок, по достоинству оценив насмешку судьбы, которая ещё не в первый раз посмеётся над ним. — По итогу мама нашла работу, но зарплата была слишком маленькой, ведь здесь цены были совсем иные и чересчур для нас дорогие. К тому же, мама дала мне возможность продолжить играть на скрипке, и отдала в специальную школу, которая тоже обходилась в копеечку. Ещё в Монпелье за несколько месяцев до того, как отец решил уйти от нас, он предложил мне выбрать инструмент для обучения: фортепиано, барабаны, или скрипку. Ты уже знаешь, что я выбрал. Именно потому, что я делал успехи, мама решила не лишать меня занятий, и я благодарен ей за это. Аль-Хайтам слушал, не перебивая. Хотелось, конечно, задать уйму вопросов. К примеру, где же сейчас его мама, но он прекрасно понимал, насколько болезненными, порой, могут быть вопросы о родителях. А Кавех тем временем продолжал свой рассказ: — Из-за того, что переезд в другую страну дался очень тяжело, и ко всему прочему мама должна была обеспечивать меня, она сорвалась. Вернее не так, она нашла «решение своих проблем» в алкоголе. Будучи ребёнком, я совсем не понимал её, но сейчас, думаю, в спиртном она находила утешение. С ним могла забыться, уйти в отрыв и почувствовать такое нужное облегчение. Года два назад я ходил на собрание анонимных алкоголиков, и, знаешь, видел в лицах тех бедных людей повадки своей матери, которая вскоре не могла представить жизни без алкоголя. Сначала она пила вино, по утрам пиво, потом переходила на дешёвый коньяк, из-за чего часто страдала от отравления. Потом была водка. Именно на этой стадии её уволили с работы. Видимо, до этого терпели потому, что знали обо мне. Лишившись денег, мама долго не страдала и благодаря советам новой компании, которую обрела благодаря алкоголю, стала выносить и продавать вещи из дома. К тому времени я уже не ходил на скрипку, мой инструмент она продала. Сам я носил обноски и очень сильно исхудал, потому что на завтрак, обед и ужин была одна и та же клейкая овсянка. Когда у мамы появлялись деньги, она первым делом покупала новую бутылку. Конечно я пытался её остановить, отговорить, и будучи маленьким, наивно полагал, что смогу ей помочь. Но чем рьянее я пытался вытащить её из этого состояния, тем больше она пила. Однажды я воспользовался моментом, и когда мама отошла в ванную, вылил всё содержимое бутылки, которую она только что купила. — Кавех сделал непродолжительную паузу, чтобы перевести дух, и невольно вздрогнул. Он старался не вспоминать о тех днях, стараясь сохранить в своей памяти светлый и улыбчивый образ матери, которая называла его «любимый сыночек», и в её лексиконе никогда не существовало слов «неблагодарная дрянь». — Конечно же она сразу поняла, куда пропал весь алкоголь и кто в этом виноват. Криков тогда было много, и именно тогда она впервые подняла на меня руку. — Кавех невольно касается правой щеки, ближе к глазу, словно там всё ещё остался краснеющий след от её ладони. — Она сразу же поняла, что натворила, и словно протрезвела. Долго передо мной извинялась и после не пила несколько дней. Я думал, что всё наладилось, и даже гордился своим поступком. Даже готов был подставить вторую щёку для удара, знаешь, только бы она больше не возвращалась к этому. Так прошла неделя: мама очень плохо выглядела, её ломало, но она не пила, и я очень был этому рад. Но вот в один из таких дней она сама пришла забрать меня со школы, чего не делала уже давно. Сказала, что мы отправимся в одно очень интересное место. Там действительно было весело: дети моего возраста, которые знали так много игр, в которые можно поиграть, книги, и даже телевизор, которого у нас не было, потому что мама его сдала. Мне тогда было четырнадцать, мои одноклассники уже думали о свиданиях, хвастались тем, что уже пробовали курить, а я мечтал вернуть свою скрипку и посмотреть новые серии своих любимых мультиков. Не потому, что я был лучше их, нет. Просто это всё мне было неинтересно, а ещё я не хотел так быстро взрослеть. Я желал продлить своё детство настолько, насколько это возможно, потому что взрослые проблемы, ответственность и огромное количество обязанностей отталкивали меня. И вот, в том месте было всё, к чему лежала моя душа. Помню, как одна чудная дама сказала мне: «Твоя мама сообщила, что ты любишь скрипку? У нас есть музыкальный кружок, не желаешь присоединиться?». Я очень хотел, но решил спросить разрешения у мамы. И тогда я посмотрел на неё: она стояла неподалёку и со слезами на глазах наблюдала за мной. Я подбежал к ней, и тогда она крепко-крепко меня обняла, прошептав: «Я скоро вернусь, малыш, главное дождись меня, хорошо?». И я кивнул, без какой-либо задней мысли отпустил её, решив, что она вернётся вечером. Но вечером, и даже через день она не пришла, а мне вскоре сообщили, что я попал в интернат. Моя мама от меня отказалась, представляешь? У Аль-Хайтама отняло дар речи. Он не имел малейшего понятия, что ответить на это, но чувствовал, что должен как-то поддержать. И только сейчас осознал, что всё ещё держит Кавеха за руку, и даже поглаживает большим пальцем тёплую кожу, пуская волны мурашек. — Мне сказали об этом на следующий же день, а я не хотел верить, что моя мама меня бросила. Я надеялся, что она обязательно за мной вернётся, она обещала. Но шли годы, а она так и не появилась. Мне предлагали вместе с другими детьми присутствовать на смотринах, ведь у меня были большие шансы обрести новую семью: я был послушным, умным, а ещё умел играть на скрипке. Но я всегда отказывался и продолжал надеяться и ждать. Сейчас, оглядываясь назад, я не могу точно сказать, собиралась ли мама возвращаться за мной, ведь знаю, она любила меня. Предполагаю, что она изначально хотела вернуться в здравое состояние, окончательно завязать с алкоголем, найти такую работу, чтобы снова обеспечивать меня, а потом забрать меня из интерната. Но сорвалась и запила снова. Прошло восемь лет с тех пор, как я её не видел. Я даже не знаю, жива ли она, но, если честно, не хочу знать. Боюсь, если начну копать, меня ждут ужасные подробности. Но я всё равно благодарен ей, что решила дать мне будущее. Конечно, в интернате жизнь не идеальна, но мне повезло и надо мной и моими увлечениями не издевались, хотя и не очень охотно хотели дружить. Но меня это не беспокоило. Годы, которые я провёл там, прошли ровно, но я не мог оставаться в интернате вечно. Из-за того, что я так и не обрёл семью, по достижению совершеннолетия со мной вынуждены были попрощаться. — И вот, я был выброшен на улицу, во взрослую жизнь, толком не зная, за что взяться. На память мне подарили скрипку, на которой я совершенствовал свои умения. Она же и стала моей кормилицей. Сначала я пробовал работать официантом, но работа эта сложная и неблагодарная, а количество выписываемых штрафов едва покрывала зарплата. Я не мог работать себе в убыток, поэтому вынужден был уволиться. Уже тогда жил в метро и порой, когда было совсем плохо, играл на скрипке. Мне никто не запрещал. И когда мне кинули несколько долларов, я понял, что могу заработать на том, что умею лучше всего. Параллельно я искал место, где могу реализовать свой талант в более масштабных объемах, но я уже рассказывал, чем это всё закончилось, — Кавех пожимает плечами. — Вот я и застрял в том самом метро на долгое-долгое время, изредка меняя станции. Мне везло, что не выгоняли. Видимо, у меня был чудесный дар убеждения и очаровательная улыбка, — шутит он. — Как ты пережил всё это? Что не позволило тебе сломаться? — тихо спрашивает Аль-Хайтам, ведь будь он на месте Кавеха, точно бы сошёл с ума. Настолько, что не был бы наверняка уверен, дожил бы до сегодняшнего дня. Тело пробивает мелкая дрожь. — Наверно, прозвучит жутковато, но мне повезло. Я знаю, что именно интернат и прожитые там годы зачастую ломают детей, формируя внутри новые травмы и страхи. Но не в моём случае. В том месте были чудесные воспитатели, которые умели поддержать, всегда обращали внимание, если кому-то из воспитанников было плохо, и поддерживали все наши увлечения. Наверное, именно из-за воспитания ни я, ни кто-либо ещё не подвергался издевательствам. Возможно, ты скажешь, что безразличие и одиночество было бы хуже, но я так не думаю. Мне было комфортно. Плюс, я никогда не был один, меня поддерживали мои воспитатели, чему я безумно благодарен. Они сумели удержать моё ментальное здоровье и не дать скатиться в пропасть, загрызть себя чувством вины и тревожностью. — Кавех действительно вспоминал те времена с некоторой ностальгией и тоской. — А ещё там работал детский психолог. Он тоже внёс немалый вклад в формирование моей личности, а благодаря тому, что в интернате у меня не было друзей, мне было куда легче оказаться самому на улице. Верно, было паршиво, но не настолько ужасно, чтобы я переставал верить в лучшее. Верить в то, что однажды моя жизнь наладится. И знаешь, что? — Что?.. — выдыхает судорожно Аль-Хайтам, невольно поддаваясь ближе, словно Кавех вот-вот собирается поведать ему свой самый главный секрет. — Моя жизнь таки наладилась. Я встретил тебя, обрёл дом… Конечно, мне есть ещё к чему стремиться, я всё ещё без стабильного заработка, но хотя-бы уверен в завтрашнем дне. И всё благодаря тебе, Аль-Хайтам. На сей раз собственное имя, сорвавшееся с чужих губ, особенно сильно взбудоражило и взволновало. А искренность и открытость, с которой Кавех рассказывал свою историю — действительно тронула, ведь это означало доверие. Он чувствовал, что должен что-то сказать. Вернее, рассказать то, что гложет его, но на сей раз не чувствовал, что его заставляют, как было во времена похорон, где люди подходили к нему и без всяких зазрений совести просили рассказать о родителях. А ещё ему не придётся выдавливать из себя слова, как на ранних приёмах у Нахиды, чтобы она смогла понять, с чем ей придётся работать. В этот раз всё иначе. Тот случай, когда сидишь рядом с дорогим человеком, хочешь подарить ему весь мир и рассказать всё самое сокровенное. Чтобы впредь между вами не было никаких тайн, секретов и недосказанности. Глубоко вздохнув, Аль-Хайтам начинает говорить: — Я тоже хожу к психологу. Скоро будет два с половиной года. Мисс Нахида, она… помогает мне справиться с горем, потому что один я не смог. — Ты добровольно пошёл на терапию? — Кавех не выглядит удивлённым, однако и всего глазах не читалось отторжения, скорее наоборот — переживание. — Да. Потому что если бы я и дальше продолжал игнорировать и подавлять своё состояние, ничем бы хорошим это для меня не закончилось. — Хайтам чувствует, как Кавех невольно сильнее сжимает его руки, которые они до сих пор не отпустили. — Я предстал перед тобой не в лучшем состоянии, и тому есть причина. Сегодня годовщина смерти моих родителей. Уже третий год как их нет рядом. Глаза Кавеха расширились. Честное слово, он действительно думал, что Аль-Хайтам просто съехал от своих родных, но так… — Это… так ужасно. Соболезную твоей утрате. Аль-Хайтам кивает, едва сдерживая слёзы. Раньше соболезнования его раздражали. Он понимал, что людям его жаль, но каждый раз, слыша подобное, ему хотелось заорать и высказать всё, что в душе накопилось. «Этим моих родителей не вернёшь! Их нет. Они мертвы! И я больше никогда не смогу сказать им, насколько сильно их люблю!». Но сейчас, слыша эти слова, он чувствовал только грусть, которая, словно пролитое молоко, растекается внутри, притупляя все остальные чувства. — Они ехали на день рождение маминой коллеги. Хотели и меня взять с собой, но я отказался, переписки с друзьями были важнее, — Хайтам морщится, а его голос предательски подрагивает. Вспоминать о том дне трудно, говорить — почти невыносимо, но он чувствовал потребность излить душу тому, чья жизнь тоже выдалась нелёгкой. — Всё было прекрасно ровно до того звонка мамы. Она хотела услышать меня, наверняка предчувствовала неладное. Она сказала мне, что всё хорошо, скоро они с папой будут дома, а потом я услышал, как в них врезалась машина. Кавех тихо ахнул, проникаясь к Аль-Хайтаму ещё большим сочувствием. — Я слышал их крики. Слышал, как ломается машина и как они покидают этот мир, и ничего, совершенно ничего не смог поделать. — Аль-Хайтам говорил сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как глаза ощутимо щиплет от слёз. Он смотрел на их соединённые руки, чувствовал безмолвную поддержку и исходящее от Кавеха тепло, и это помогало ему держаться на плаву. — Как потом оказалось, их машину преследовал пьяный водила. Эта тварь намеренно хотела подстроить аварию. Только знаешь, что самое паршивое? — Не дожидаясь ответа, Аль-Хайтам продолжил: — То, что этот ублюдок просто перепутал машины! Та же марка, та же расцветка, только другой номер. В пьяном бреду он просто не обратил внимание на грёбаный номер, думая, что в машине ехала его бывшая жена. «Он просто хотел отомстить!» — Голос уже ощутимо дрожал. — «Просто» перепутал, «просто» хотел отмстить! «Просто»… Ему дали пожизненное, но для меня это почти ничего не изменило. Из-за этого куска дерьма погибли два невиновных человека. Два самых дорогих для меня человека. — Не выдержав, Аль-Хайтам отнимает руки, закрывая ими свои глаза, из которых снова текут слёзы. Кавех не оставляет его наедине со своими эмоциями ни на секунду, заключая Хайтама в ещё одни объятия. — Знаешь, мне кажется, твои родители не хотели, чтобы ты так разрушал свою жизнь. Уверен, они любили тебя и желали счастья. Понимаю, что нелегко пытаться вернуться к прежней жизни, когда пережил такое потрясение, но обещай попробовать. — Я пытаюсь, п-правда пытаюсь, н-но каждый раз чувствую вину. — Аль-Хайтам, ты не виноват. Ни в том, что тебе хочется жить счастливо, ни в том, что твои родители погибли. Мне важно, чтобы ты понимал это. — Я п-понимаю. Понимаю, что уже ничего не вернуть и не исправить, н-но мне буквально хочется кричать от того, насколько несправедлив этот грёбаный мир! — Так кричи. Крикни что есть мочи. Аль-Хайтам на мгновение поднимает глаза на посерьёзневшего Кавеха. Его выражение лица выказывало боль, которую он эмпатично перенял, и искреннюю обеспокоенность. — Кричи, — повторяет он. — Ты не должен прятать свою боль. Ты имеешь право злиться. И Аль-Хайтам кричит. Громко, пронзительно, не жалея своих голосовых связок. Горло ощутимо начало саднить, но ему было абсолютно всё равно. Вместе с его крикам освобождалась запечатанная боль, жажда быть услышанным и желание обрести покой, не чувствуя себя при этом чересчур паршиво. Он слышит, как Кавех кричит вместе с ним, тем самым высказывая всё то, что накопилось и у него. Наверняка это было громко настолько, что шумоизоляции уж точно не хватало, но было как-то всё равно. Оказывается, крики в подушку делали только хуже. Словно напоминали о том, что рядом нет никого, кто смог бы услышать этот крик, и всё, что ты можешь — это заглушать, душить его в надежде, что станет легче. — Мне даже дышать легче стало, — признаётся Аль-Хайтам и внезапно прыскает. Так странно было ощущать возможность испытывать положительные эмоции, когда всё ещё больно. — Мне тоже, — отзывается Кавех, усмехаясь. Оба дышат часто и смотрят друг на друга слишком долго, испытывая какой-то обоюдный восторг и невероятный прилив энергии. — Знаешь, я тут подумал, что хочу сделать кое-что. Я не решался на это три года, но сейчас думаю, что готов. Только хочу спросить: составишь мне компанию? — «С тобой – хоть на край света!» сойдёт за ответ? — улыбается Кавех, понимая, что это больше походит на правду, чем на разряжающую атмосферу шутку. — Но всё же хочу узнать, что ты задумал? — До смерти родителей мы жили в Белвью, но после похорон я больше не хотел оставаться в том городе. Там было столько мест, которые мы посещали вместе. И если бы я не переехал, мне бы там было невыносимо, ведь всё знакомое напоминало бы о них. Наш дом я продал, но в Белвью они похоронены, и я… не посещал то место с тех пор, как уехал. Я жалею, что так долго игнорировал это, но теперь хочу исправить. — Не представляю, насколько это тяжело. На то, чтобы столкнуться с тем фактом, что их больше нет — напрямую, нужно много сил, и ты уже так смел, раз решился на это. — Мог бы и раньше, тем более мне не придётся встречаться с надгробной плитой, или что-то вроде этого. — Памятник? – несмело предположил Кавех. — Нет, мои родители в завещании указали, что хотят, чтобы из их праха вырастили дерево. — Надо же, никогда о таком не слышал! — Раньше, когда я был на эмоциях и не в состоянии принять и внятно обработать какую-либо информацию, считал эти деревья какой-то насмешкой. Вроде бы «продление жизни», от которого исходило фальшью. Ведь ни кора, ни листья, ни ветви, не вернули бы мне самое ценное. — Аль-Хайтам вздохнул. — Потом, уже здесь, в Ванкувере, я всё переосмыслил и теперь думаю, что это чудесная идея. Правда, это так и не прибавило мне смелости вернуться, ведь места, наделённые воспоминаниями, так никуда и не делись. Но сейчас… — Аль-Хайтам аккуратно поднимает ранее опущенные глаза на Кавеха, и глядя точно на него, продолжает: — сейчас, думаю, что готов. Если ты, конечно, не против составить мне компанию. Кавех видит протянутую руку и без малейших промедлений пожимает её, подтверждая свою готовность кивком.
