Моё спасение

— Я влюблён. Чёрт возьми, я влюблён! — Это так плохо? Аль-Хайтам наклоняется ближе, и делает голос чуть тише, опуская едва ли не до шёпота, словно опасается, что их разговор могут подслушать. — Это просто катастрофа. Не здесь, не со мной… — Осознание собственных чувств ещё не до конца улеглось в собственной голове, но беспокойные мысли уже дали своё развитие. — Знаете, Нахида, я искренне считал, что такому человеку, как я, не дано полюбить, и никто не сможет полюбить меня в ответ. — Делится Аль-Хайтам, ощущая, как от собственных же слов становится паршивее. — А разве ты никогда не хотел любви? Аль-Хайтам вздыхает. — В том то и проблема, что хотел, просто не считаю себя… достойным. — Это, к сожалению, распространённое явление, и зачастую, очень ошибочное. — Нахида отчасти догадывалась, что у Аль-Хайтама возникали подобные мысли на свой счёт, но всё же в этом случае получить оправданные догадки не ощущалось чем-то приятным. — Позволь мне привести пример из своей практики. Возможно, он подтолкнёт тебя к некоторым размышлениям. — Слушаю. — В общем, у одной моей подруги есть муж, с которым она живёт счастливо в браке почти пятнадцать лет. Так вот, её муж тогда, как и сейчас, впрочем, был очень влиятельным человеком, а она из-за своей же неуверенности, принижала свои достоинства, хотя он не давал ни единого повода так думать, наоборот уверял в обратном. Однако тревожные мысли и миллион сомнений всё же подтолкнули её к решению расстаться со своей любовью, аргументировав это тем, что он достоин лучшей. Она ожидала чего угодно: что он подтвердит её страхи, или рассмеётся в ответ, но он удивил, сказав: «Если наше расставание пойдёт тебе на пользу и сделает легче — я не буду тебя насильно удерживать, но я бы солгал, если бы сказал, что готов отпустить. Ты даже не представляешь, насколько сильно я восхищаюсь тобой. Такой остроумной, весёлой и целеустремлённой женщины, способной поднять мне настроение одним только своим появлением, я ещё не встречал, и вряд ли когда-нибудь встречу. Мне искренне жаль, что ты не ценишь себя, но очень надеюсь, что однажды ты сможешь увидеть себя моими глазами. То, насколько уникальна, чудесна, и главное — достойна любви.» Я запомнила и отложила в памяти эти слова на долгие годы. — Если они живут вместе уже пятнадцать лет, значит, всё закончилось хорошо? — тихо молвит Аль-Хайтам. Нахида улыбается, кивнув. — Моя подруга в глубине души и не хотела расставаться с ним, ведь сильно любила, и пока корила себя сомнениями, действительно не замечала того, насколько сильно любил и любит её возлюбленный. Его слова заставили её переосмыслить отношение к себе, а меня задуматься над тем, насколько много людей думают так же, и таким образом разрушили, разрушают, и могут разрушить своё счастье. Отчасти тогда, пытаясь помочь своей подруге, я поняла, в какой именно сфере хочу работать. Мне всегда хотелось помогать людям, и учиться я пошла на врача, но едва осознала, что больше мне всё же близка психология, отчислилась и начала уже всё заново, только уже в несколько ином направлении. Как думаешь, Аль-Хайтам, правильно ли я поступила? — Конечно, — подтверждает с готовностью он. — Знаю, что моё состояние за пару сеансов уж точно не исправить, это довольно длительный процесс, но я чувствую, что Вы мне очень помогли и продолжаете помогать, и очень благодарен за это. — Приятно знать. Но, кажется, меня начинают смещать с моего поста, — шутливо отозвалась Нахида, намекая на то, насколько открыт Аль-Хайтам стал со своим новым другом. — Думаю, это просто результат долгой подготовки, терапии, само рефлексии, ну и поддержки, естественно, — делится мыслями Аль-Хайтам. — К примеру, как с малосольными огурцами: их нужно долго мариновать и дать настояться, прежде, чем съесть. — Прекрасное сравнение! — Нахида смеётся и восторженно хлопает в ладони, по достоинству оценив подобный ход мыслей. — И я действительно горжусь тем, что ты осмелился проведать родителей. — Мне и правда стало легче. Словно, до этого я не мог полноценно дышать, а сейчас наконец вдохнул полной грудью — Не представляешь, насколько отрадно это слышать. — Но позволь спросить, что насчёт твоей влюблённости? Ты не собираешься признаться? Аль-Хайтам испуганно округлил глаза. Тотчас захотелось где-нибудь спрятаться, или перевести тему, чтобы не отвечать на этот вопрос, но разве Нахиду удастся провести? Да и он обещал рассказывать ей правду, а иначе какой толк от терапии, если врать и скрывать? — Я... просто не смогу этого сказать вслух. Боюсь, что признание просто отпугнёт его, и я снова лишусь друга. А это мой страх номер один. — А ты не замечал в его повадках признаки… заинтересованности? Ответной влюблённости, если желаешь, — не сдавалась Нахида. — Не мастер считывать людей. Я могу перепутать какой-то признак, и принять желаемое за действительное. В этом плане мне нужно какое-то словесное подтверждение. — Не легче ли получить его, спросив об этом напрямую? — Легче, — вздыхает Аль-Хайтам. — Но моей решительности хватит едва ли на «Я должен тебе кое-что сказать». — Ты знаешь, что я приверженка разговоров. Если что-то не нравится, беспокоит, или наоборот — нужно говорить об этом, чтобы не возникало недопониманий и прочих проблем. Но я могу понять, насколько нелегко тебе говорить о своих чувствах, могу понять твой страх потерять дружбу, если вдруг чувства окажутся невзаимными. Но пойми, я не хочу тебя принуждать, только стремлюсь донести одну вещь: скрывать что-то от дорогого тебе человека тяжело, особенно если это влюблённость. Ты можешь, к примеру, захотеть поцеловать его, но будешь знать, что это невозможно до тех пор, пока ничего между вами не прояснится. Это… тяжело. Страдать безответно по кому-то, но не в силах поделиться своими желаниями и чувствами. Судя по твоим рассказам о Кавехе, даже если он не ощущает того же трепета, я очень сомневаюсь, что после признания ваша дружба разрушится. Но решать, в любом случае, тебе, я не собираюсь давить. Это просто мой совет, к которому ты в праве не прислушиваться. Просто подумай об этом, хорошо? Хайтам вздыхает. — Хорошо.

***

Аль-Хайтам понимает, что Нахида права, но на словах всегда легче, чем в действиях. У себя в мыслях он уже пережил всё, перекрутил тысячу и один вариант развития событий, как и самый желанный, так и самый ужасный, но всё равно не прибавил в решительности хотя бы попробовать завести разговор на эту тему в реальности. Кавех точно его не обидит, и если это будет отказ — он будет максимально осторожным и деликатным, но к своему ужасу Аль-Хайтам понимал, что даже это его ранит. Знал, что не должен так реагировать, но мысли о не взаимности всё равно вызывали неприятные чувства и мороз по коже. Решиться будет трудно. Проговорить всё вслух — ещё труднее. А вот услышать ответ — почти невозможно.

***

Впервые за долгое время, когда Аль-Хайтам выходил из вагона метро, он не услышал, как играет Кавех. «Наверное, перерыв» — думает он, однако когда поднимается наверх, видит, что Кавех переговаривается с мужчиной в костюме. Тот что-то ему объясняет, а скрипач внимательно слушает, держа в руках, по всей видимости, визитку. Аль-Хайтам застывает, отходя подальше, чтобы не стопорить поток людей, которые выходят на улицу, и не мешать тем двоим. «Интересно, он явился по рекомендации мисс Нахиды, или же нет?» — продолжает мысленно рассуждать Хайтам. Он почти уверен, что Кавехом заинтересовались, услышав его игру. Не хотел спешить с выводами, но желал оказаться правым, и пока Кавех внимательно кивал и слушал, Аль-Хайтам не мог избавиться от счастливой улыбки, которую, сколько ни старался сдерживать, всё равно расцветала на его губах. Наконец, когда мужчина закончил, и направлялся к выходу, Кавех перевёл взгляд в сторону и заметил Хайтама. Оставив позади свою скрипку с футляром, в котором лежали заработанные деньги, на всех парах нёсся навстречу, раскинув широко руки, и едва не сбив по дороге бедного мужчину, который после рассеянно обернулся, услышав пролетающее мимо «Pardon». Аль-Хайтам не успел и слова сказать, только сдавленно охнуть, как был тут же крепко зажат в объятиях. Тёплая щека прижималась к его шее, чужое биение сердца отдавалось слышимым эхом в собственной груди. — Ты не представляешь что только что произошло! — едва ли не пищит от восторга Кавех, начиная прыгать на месте с Аль-Хайтамом, настолько его распирало от счастья. И Хайтам не мог не разделить с ним этот радостный момент, с энтузиазмом прыгая в унисон, совершенно не обращая внимания на прохожих. — Что? — Спрашивает он, полностью поглощённый этим счастьем, светящимися ярко радужками любимых глаз и неугасаемой улыбкой. — Не поверишь! Потому что я сам не верю! — Прекратив скакать, Кавех снова сжимает Аль-Хайтама в объятиях, попутно бубня: — Прости, но ты в плену моих чувств, и я пока не готов тебя отпустить. Хайтам смеётся, едва не болтнув: «И не отпускай. Если есть что-то прекраснее твоих объятий, так только поцелуй». Но вслух отвечает: — Ничего страшного. И не то чтобы мне неприятно. — Вот и отлично. — Не знаю, как правильно сказать об этом, как сформулировать толком, но… меня. Пригласили. На. Прослушивание! Представляешь!? — Серьёзно!? Кавех, это же невероятно! Поздравляю! — Аль-Хайтам предполагал, мечтал, представлял, но всё равно получить подтверждение своим догадкам было в разы приятнее. — Что? Что он сказал? Кто это был? — Какой-то директор очень известной филармонии в США. Так растерялся, что его имя вылетело из головы, но я сохранил визитку! — Кавех гордо демонстрирует её, прочитав вслух «Вальтер Блеквуд». — Он сказал, что ему очень понравилась моя игра. Сказал, что ещё никогда не слышал таких прекрасных мелодий, и… держись, иначе упадёшь, потому что я тогда сам едва держался на ногах, — выдержав несколько секундную паузу, Кавех почти выкрикивает: — сказал, что во мне виден потенциал музыканта, который в будущем может стать великим! Понимаешь!? — На глаза навернулись слёзы, когда он это всё повторял. Немного кружится голова, и Кавех всё ещё не верит в это, но та самая визитка служила физическим подтверждением того, что всё-таки не сон, не выдумка, не бред, а самая настоящая реальность! Аль-Хайтам не мог описать своих чувств, потому что ощущал слишком многое, и совершенно не мог представить, какой сейчас ураган творится у Кавеха, потому что это не просто замечательные новости, это… настоящее чудо. — Ты не просто сможешь, ты станешь великим музыкантом, Кавех. Я верю в тебя и всегда буду поддерживать, знаешь это? — Знаю, и так благодарен тебе! — За что? Ты сам, своими силами заслужил это прослушивание, — уверяет Хайтам. — Ох, я тебе не всё сказал, видимо. Не то чтобы Аль-Хайтам напрягся, но разволновался. — Что? — Этот Вальтер стоял и слушал довольно долгое время. Но знаешь, хоть после той нашей поездки в Белвью прошло всего два дня, я успел написать мелодию. Она… довольно грустная, драматическая, но я хотел сделать так, чтобы в ней чувствовалась надежда и сила. Твои слова и ты сам стали для меня вдохновением, я и сам удивился, что так быстро смог написать ноты. Но ещё не успел попрактиковаться в игре. И вот когда мистер Блеквуд послушал мою игру, он подошёл ко мне и спросил, нет ли у меня чего-нибудь такого, что способно удивить? Ну, я сомневался, стоит ли играть то, что придумал недавно, ведь нужна практика, но всё-таки решил рискнуть. Знаешь, обычно я играю с закрытыми глазами, чтобы лучше чувствовать мотив, но в этот раз не мог не наблюдать за реакцией. И увидел, как в его взгляде что-то промелькнуло. А когда закончил, Вальтер сказал, что пока не услышал эту мелодию, не мог точно сказать, есть ли во мне потенциал именно великого музыканта. Хотел сначала предложить мне прослушивание для вакантного места в оркестре, но передумал, как только я сыграл нечто новое, и сказал, что меня ждёт сольная карьера, если я понравлюсь его коллегам. Прости, я так хотел сперва сыграть тебе, но так уж вышло. Надеюсь, ты не злишься на меня. — Злюсь? — Аль-Хайтам искренне удивился. — Что ты! Написать мелодию за два дня это же просто феноменально. И если она понравилась тому Вальтеру, я уверен, она чудесна. — Взгляд лихорадочно бегал, фокусируясь то на одной точке, то на другой, ведь Аль-Хайтам, влекомый возникшей эйфорией, настроился сказать кое-что важное. Он делает глубокий вздох и вновь поднимает глаза на своего соседа, очень надеясь, что со стороны не выглядит очевидно-влюблённым: — Кавех, я так сильно… горжусь тобой. Ты для меня пример несокрушимости и надежды, которая никогда не угасает, а в ответ на неудачи только разгорается сильнее, пока не достигнет той цели, которой по-настоящему заслуживает. Я говорил уже, но не устану повторять: я так рад, что знаком с тобой и ещё я хотел бы… Хотел бы сказать тебе… — М? — Кавех отчего-то задержал дыхание, хотя уже весь светился и краснел от сказанных, греющих душу слов. — Хотел сказать, что теперь для меня наверняка зарезервированы лучшие мета на твоих выступлениях, так? — Первая попытка признания оказалась провальной, наскоро переведённой в подобие шутки. — Еcли всё получится, я достану для тебя что угодно. — Получится. — Отвечает Хайтам, подкрепляя свои слова уверенным кивком. — Тогда буду ждать тебя на своих выступлениях. — Я приду на каждое. — Даже если всё слышал по сто раз? — улыбается с трогательным прищуром Кавех. — Даже если слышал мелодии тысячи раз. Всё равно приду. Мне никогда не надоест слушать тебя, наслаждаться игрой и… — последнее Аль-Хайтам говорит совсем тихо: — любоваться тобой. — Ты меня смущаешь, — признаётся Кавех, кусая свои губы. — Знаешь, я ведь и привыкнуть могу! — Привыкай, такова правда. — Пойдём домой? Я хочу тебе сыграть мелодию. — Уже в предвкушении. — Голос Аль-Хайтама немного охрип. Ему слишком нравилось стоять близко к Кавеху, слышать его голос так чётко, чувствовать запах сандалового парфюма, которым он побрызгался перед выходом, и в непростительно-неловкой близости суметь рассмотреть яркую радужку и расширенные от счастья зрачки. Это дурманило голову, а ещё давало возможность повернуть историю в иное русло, ведь позиция и положение были едва ли не идеальными для поцелуя, не хватало только крохотного шажка вперёд и немного смелости. — Ага. — Кавех в растерянности замер, не зная, куда деться, словно прочитал мысли, поэтому Аль-Хайтаму пришлось самому нехотя отстраниться и помочь сложить в футляр скрипку. Благо, денег никто не украл, пока Кавех отлучился. Но, наверное, случись бы всё-таки что-то подобное, никто бы особо не расстроился, потому что чувство безграничного счастья после таких крыше сносных новостей не покидала и покидать не собиралась.

***

Дальше всё было словно в тумане: заплывшее пеленой, скрытое под иллюзорной дымкой, завешенное завесой из мыслей, образов и чувств. Аль-Хайтам не помнил пути домой, не помнил, о чём говорил с Кавехом, была ли громкой сегодня улица, и откликались ли переменчивым звоном голоса проходящих мимо людей… Он предвкушал, чувствуя на кончиках пальцев нехарактерное покалывание. Даже в шаге прибавил, стремясь поскорее добраться до нужного места. И чем ближе — тем сильнее множилось волнение и любопытство. — Пожалуйста, не включай свет, — просит Кавех, едва они переступают порог их общей квартиры. — Почему? — на автомате спрашивает Аль-Хайтам. — Хочу… полное погружение. Ну, знаешь, на выступлениях часто глушат свет и сосредотачиваются на музыке. — О, хорошо, как скажешь. — Хоть Хайтам и без того мог видеть и слышать только Кавеха, когда тот играл, более ничего вокруг не замечая, всё же не мог не исполнить просьбу. Они пробирались в зал наощупь, держась скорее друг за друга, чем за стены или знакомые очертания, которые способны были указать, где они находятся и куда следует повернуть. Зал залили лучи лунного света, которые не показывали слишком многого, но могли явить кружащиеся тени. Аль-Хайтам присел на диван и стал наблюдать за тем, как Кавех готовится, взгромождая скрипку на плечо и элегантно взмахивая смычком. Слышит вздох, а после всё такой же тихий голос: — Ну что, я начинаю? Аль-Хайтам сглотнул. Просьба показалась слишком трогательной и волнующей. — Конечно. И когда смычок наконец коснулся струн, Хайтам невольно задержал дыхание, лишь изредка напоминая себе выдыхать, потому что погружение произошло мгновенно. Сначала мелодия начиналась с грустной ноты: безнадёжная, разбитая, находящаяся в вечном поиске чего-то, казалось, не существующего. Сложилось впечатление, что так продлится от начала и до конца, но немного погодя, послышался плавный, но очевидный переход, который превратил композицию в более бодрую, но всё такую же нежную и хрупкую. Движения смычком стали более размашистыми и смелыми, задействовалось больше струн, словно в звучание, ранее чёрно-белое, начали добавлять краски. Мотив напоминал чем-то так и невысказанные слова томительного признания, которые хранились в тайне довольно долго. Аль-Хайтам не мог точно сказать, тот ли смысл был заложен на самом деле, но предпочёл думать, что суть как раз в том, что каждый слушатель найдёт что-то своё, глубоко личное, в этой композиции. Сложно было объяснить, но Хайтам будто-бы заново узнавал и влюблялся в этого «незнакомца со станции метро со скрипкой в руках». Того, которому не побоялся предложить то, что, казалось бы, не сделал вообще никогда и не при каких обстоятельствах. Того, который заставлял улыбаться и вспоминать о том, что в тебе живут положительные чувства, и они всё ещё живы, ты до сих пор можешь испытывать что-то, кроме грусти и апатии. Того, кто обладал очаровательным голосом и несравненным талантом. Того «незнакомца», в котором несмотря на все жизненные трудности, не угасла искорка надежды, детская наивность и безгранично яркая эмоциональность. Того, кто мог поддержать, и которому не страшно было открыться, боясь осуждения. Того, кто ради того, чтобы сделать приятное, готов вставать ранними утрами, как бы сильно не любил спать. «Я скажу. Я должен ему сказать» — словно громким искрящимся фейерверком врывались эти мысли, заставляя напряжённо думать, пока душа, сердце, и всё его естество было погружено в волшебную мелодию, которая, как казалось Хайтаму, словно взывала к нему, подталкивала к действиям, призывала стать смелее. Новый образ возник перед глазами, только в этот раз это была просто обычная, залитая солнцем комната с огромными окнами и белоснежными занавесками, которые кинематографично колыхались под дуновениями сквозного ветра. Кавех смотрит куда-то вперёд, а Аль-Хайтам видит как на его щеках танцуют солнечные зайчики, улыбка ослепляет не хуже света, а глаза и нос забавно прищурены. Потом образ сменяется, и проносятся чередой новые, только теперь Аль-Хайтам их узнаёт, потому что это воспоминания: вот они ходят по магазинам и шутливо спорят, с каким вкусом лучше взять чипсы, хотя всё равно по итогу возьмут оба варианта; вот они пекут круассаны, а потом беспорядочно танцуют, смеются, а после сильно смущаются; а вот они сидят в кино, то и дело перешёптываясь и согласно кивая. Тела достигает приятная дрожь и разливающееся тепло, взгляд становится мягче, куда более открытым, обнажающим эмоции и такую очевидную, но вместе с тем скрытую влюблённость. Мелодия, казалось, длилась вечность, и одновременно закончилась так быстро, будто выводя Хайтама из какого-то морока, оставляя после себя столь многое, что обработать и осознать весь спектр получится не сразу. Тишину нарушало шебаршение. — Ну, как тебе? — отчего-то тяжела дыша, тихо спросил Кавех, внутренне затаив дыхание. — Это… Тот случай, когда из меня словно душу вынули, а когда вернули обратно — осталось спокойствие. Мне представлялся огонёк, который сначала долгое время блуждал во тьме, пока наконец не отыскал свой свет. Кавех восторженно выдохнул. — Я так рад, что тебе понравилось, — только и мог ответить он, борясь с желанием броситься к Аль-Хайтаму и потрогать его, чтобы в очередной раз убедиться, что он реален. — Спасибо тебе за поддержку и отдачу. Я ценю это больше всего на свете. — Твоя композиция определённо должна стать мировым шедевром, без шуток. Прости, я так скуп в словах, но это действительно было нечто, и я так рад, что тебя наконец-то смогли оценить по достоинству! А Кавех, слушая Хайтама, вдруг вспомнил диалог с Вальтером, детали которого намеренно скрыл, не став пересказывать: — Не поймите неправильно, но складывается ощущение, словно Вы, сыграв свою мелодию, признались кому-то в чувствах. — Так и есть. — Губы Кавеха трогает умиротворённая улыбка. — Вот как? Должно быть, этот человек Вас вдохновляет? — Даже не представляете, насколько, мистер Блеквуд.