FAME

      Дождь моросил надо мной, будто небо решило разделить мою вину. Я бежала. Не потому что спешила куда-то, а потому что остановиться значило столкнуться с реальностью. Лужи под ногами хлюпали, холод пробирался сквозь мокрую ткань куртки, волосы липли к лицу, а дыхание рвалось наружу в резких, сбивчивых выдохах. Мне казалось, что если я буду двигаться достаточно быстро, всё это исчезнет. Поцелуи. Слова. Минджон. Я не должна была… Я не имела права. Я сдалась. Себе, своим чувствам, ей. Зачем ты все испортила? Этот вопрос звучал внутри раз за разом, будто шепот Минджон эхом бился о стенки моей головы. Всё внутри меня было заполнено ею. Её губами. Тем, как она звучала, когда выдыхала мне в губы. Её руками на моих плечах. Это было слишком действительно, слишком телесно, слишком… живо. Впервые за долгое время я чувствовала, что что-то разгорается во мне, как бы я ни старалась удерживать пепел на месте. Но я винила себя за то, что позволила этому случиться. Что позволила себе больше, чем должна была. За то, что снова спутала тепло с близостью, заботу - с чем-то большим. За то, что поддалась. За то, что снова влезла туда, где чувства были слишком громкими, слишком настоящими, чтобы потом просто отмахнуться. Я ушла. Я оттолкнула. Я сделала то, что всегда делаю, когда становится слишком больно - я выбрала дистанцию. И в тот момент мне казалось, что это меньшее зло. Что лучше дать ей тишину, чем снова ранить. Что лучше исчезнуть, чем остаться и разрушить всё окончательно. Но стоило мне закрыть за собой дверь, остаться в одиночестве, как эта логика начала трескаться по швам. Всё, что я выбрала - это страх. Не заботу. Не защиту. Просто трусость, завернутую в красивое «я не могу». Я села прямо на тротуар, обхватив колени. И подумала, что, наверное, если бы она сейчас стояла передо мной и спросила: «Почему?», я бы всё равно не смогла объяснить. Потому что даже себе я не могла. Может, мне просто удобно быть в роли жертвы? Удобно прятаться за графиками, за контрактами, за этими бесконечными "нельзя" и "не положено". Удобно говорить, что всё это - ради карьеры, ради образа, ради будущего. Удобно держать лицо, когда внутри всё уже давно осыпалось пылью. Потому что если признать, что я хочу чего-то большего - человеческого, настоящего, теплого - мне придётся признать и то, что я способна разрушить это своей холодностью. Минджон не была просто визажисткой. Она стала чем-то большим, чем я могла позволить себе чувствовать. Она была вниманием, которого я боялась. Заботой, от которой хотелось убежать. Искренностью, в которой я тонула, потому что слишком давно училась дышать сквозь маску. И все равно я хочу ощущать ее присутствие. Даже сейчас. Даже после всего. Я хочу, чтобы она снова посмотрела на меня так, как в тот момент, когда между нами было всего лишь несколько сантиметров воздуха. Я хочу услышать, как она говорит моё имя - не Карина, не образ, а то настоящее, которое знает не так много людей. Но, возможно, уже поздно. Потому что в её глазах я не просто ушла. Я выбрала не её. Выбрала безопасность. Выбрала одиночество. Я ненавидела себя в этот момент. Не как обычно - не за темные круги под глазами, не за неправильную интонацию в интервью, не за то, что не попала в бит. А по-настоящему. Глубоко. До костей. За то, что за всей этой безупречной маской оказалась я - сломанная, трусливая. Та, что бежит от настоящего, когда оно касается её слишком близко. Та, кто умеет сдерживать слёзы на камеру, но не умеет признавать чужую доброту. Та, кто в моменты, когда нужно сказать "останься", молчит. А потом уходит, будто ничего не было. Минджон заслуживала большего. Намного большего. Она видела меня в самый уязвимый момент - и не отвернулась. Она не задавала лишних вопросов. Она просто была. Протянула руку, когда мне казалось, что я тону, и осталась рядом. Не требовала, не давила. Просто оставалась. До того самого дня, когда я сама выжгла мост между нами своими же руками. Я думала, что делаю правильно. Что так будет безопаснее. Что если я просто исчезну, если сделаю шаг назад, то всё останется на своих местах. Но теперь я понимаю - я обманывала не только её. Я обманывала себя. Потому что настоящая причина, по которой я ушла - это страх. Страх быть неидеальной. Страх того, что кто-то увидит, насколько я устала, насколько мне тяжело, насколько я всё ещё хрупкая, несмотря на весь этот глянец. Минджон увидела это. Не испугалась. А я - испугалась за двоих. Я винила себя за каждый момент, когда могла сказать хоть что-то, но молчала. За каждый взгляд, который она ловила в гримёрке, не получая в ответ ничего, кроме холодной вежливости. За то, что целовала её, а потом оставила, как будто это ничего не значило. Как будто я сама не дрожала от её дыхания, не жила в этом поцелуе целую вечность. Вся моя жизнь - это сплошной контроль. Контроль над словами, движениями, реакциями, дыханием. Но когда дело дошло до чувств - я просто спряталась. Как ребенок. Как будто если я проигнорирую их достаточно долго, они исчезнут. Но они не исчезают. Они гложут изнутри. И чем дольше я делаю вид, что всё под контролем, тем громче внутри кричит правда: Я потеряла ее. Я вернулась домой, будто на автопилоте. Закрыла за собой дверь и прислонилась к ней затылком, слушая, как эхо собственного дыхания гулко отдается в пустой квартире. Сняла пальто, уронила сумку прямо на пол. Ботинки не стала снимать - просто прошла сквозь тускло освещённый коридор, словно меня не было. Будто я забыла, каково это - ощущать себя внутри собственного тела. Все звуки были как сквозь вату. Даже собственные шаги казались не моими. Я прошла мимо зеркала и мельком увидела отражение - пустой взгляд, растрёпанные волосы, тень поцелуя, которого не должно было быть. Всё в нём кричало: “ты больше не держишься”. Я прошла на кухню, потом в ванную, потом снова в спальню - будто что-то искала. Сама не знала, что именно. Может, кусочек воздуха, в котором можно было бы не задыхаться. Может, минуту покоя, где не будет этих навязчивых мыслей: Ты подвела, ты сломана, ты никчемна, ты - ошибка. Я подошла к шкафу на кухне. Коробка лежала там, где всегда. Менеджеры выдали её “на случай срывов”, когда я перестала есть и спать. Лекарства должны были помогать “выравнивать фон”, но теперь казались единственным способом выровнять всё окончательно. Мои пальцы дрожали. Одна упаковка. Потом вторая. Блистеры клацнули друг об друга. Мне просто нужно тишины. Хотя бы на час. Хотя бы на десять минут. Без всех этих голосов. Я долго сидела на полу, уставившись на таблетки в ладони. На кухне было тихо. Даже слишком. Только тиканье часов напоминало, что время идёт - а со мной, казалось, всё давно остановилось. Я не знала, зачем именно делаю это. Хотела ли исчезнуть совсем или просто перестать чувствовать - тишину, вину, разочарование в чужих глазах. Минджон. Себя. Всё. Я взяла одну таблетку, положила на язык и запила водой из бутылки, что стояла на столе. Горький вкус прилип к небу. Он был противным - но каким-то честным. Вторая легче. Потом третья. Счет сбился уже на пятой. Руки действовали, будто по привычке. Словно я это уже делала. Словно тело само знало, как - даже если душа сопротивлялась. Я легла на пол. Голова чуть откинулась назад, и я смотрела в потолок, ощущая, как сердце колотится где-то в горле. -Я просто устала. - прошептала я, не знаю, кому именно это говорю. Может, себе. Может, Минджон. Может, никому. Голова начала кружиться. Мир покачнулся, как лодка на волнах, и я инстинктивно взялась за ножку стола, будто это могло мне помочь. Всё вокруг будто покрылось лёгкой дымкой, как неотчётливый сон, в который тебя кто-то медленно, но неумолимо затягивает. Стало трудно дышать. Будто грудь сдавили изнутри. Что я делаю?... Было уже слишком поздно задавать себе вопросы. Слишком поздно думать, сожалеть, пытаться что-то вернуть. Мир сужался до одного лишь пульса в ушах - глухого, медленного, далекого. И вот он исчез. Тишина. Полная. Плотная, как вода. Где-то в глубине, среди плотного, вязкого мрака, расползавшегося в сознании, начали всплывать образы. Они были неясными, как будто покрыты тонкой пеленой, но с каждой секундой становились всё отчетливее. Джимин не ощущала ни тела, ни времени - только эти представления, лёгкие и сладкие, как хлопья сахара, тающие на языке. Солнце ложилось на плечи, и воздух был свежим, напоенный запахами уличной еды и цветущих кустарников. Смех Минджон срывался с ветром, задорно, искренне, а Джимин смотрела на неё с тем самым редким облегчением, которое бывало только рядом с ней. Минджон тащила её за руку к яркой пластиковой горке, смеясь и почти прыгая на месте, как будто это была не взрослая девушка, а ребёнок, впервые увидевший качели. -Пошли, не будь занудой. - бросила она, не давая Джимин и шанса отказаться. Они вместе полезли наверх - неуклюже, в куртках и с затаённым ощущением чего-то невозможного. Минджон залезла первой и уселась, а Джимин плюхнулась за ней, будто бы это было самой естественной вещью на свете. Их тела прижимались друг к другу, а руки Джимин крепко обхватывали талию Минджон. Следом - другой эпизод. Сначала - руки. Такие тёплые, с длинными пальцами, немного шершавыми от работы, но удивительно аккуратными. Руки, которые подбирали оттенок тонального крема, прикасались к её лицу с почти священной сосредоточенностью. Джимин закрывала глаза не только потому, что так было надо, а потому, что в этом молчании, в этой нежности, было что-то, чего ей всегда не хватало. Что-то живое. Что-то человеческое. А потом - смех. Глухой, почти удивлённый смех Минджон, когда она в перерыве между дублями нечаянно уронила кисточку в её кофе. -Это был мой единственный шанс проснуться. - с усмешкой сказала она, а Джимин впервые за долгое время рассмеялась по-настоящему. Смех застрял у неё в груди, будто она боялась, что, если выпустит его полностью, то распадётся. Минджон же смотрела с лёгкой улыбкой, как будто знала - Джимин нужна именно такая. Следом пришло новое представление. Гримерка была пуста, все уже разошлись, но Минджон осталась, чтобы поправить ей макияж перед каким-то важным интервью. Свет был тёплый, приглушённый, воздух - пах пудрой и клубничным бальзамом. -Ты устала? - спросила она вдруг. -Всегда. - ответила Джимин не думая, и Минджон ничего не сказала, просто аккуратно провела пальцем по её щеке, убирая пылинку. А потом - последняя вспышка. Свет был мягким, почти золотым. Где-то вдали мерцала вода - гладкая, как зеркало, спокойная, будто сама природа решила затаить дыхание, не потревожив их покой. Они сидели вдвоём на веранде маленького дома, окружённого цветущим садом. Воздух был насыщен ароматами влажной травы, сирени и ещё чего-то тонкого, едва уловимого - возможно, запахом волос Минджон, когда ветер перебирал их, как любимую мелодию. Никаких звонков, никаких камер, ни людей, ни расписаний. Только они. Только этот вечер, окрашенный в персиковые оттенки заката. Минджон сидела рядом на старом плетёном диване, закутавшись в одеяло, и держала в руках чашку с горячим чаем. Её губы чуть приподняты в улыбке - не показной, не профессиональной, а такой, которая случается только в полных тишины моментах. Таких, где нет ни лжи, ни ожиданий. Только дыхание. Только взгляд. Джимин сидела близко, почти касаясь коленями её ноги. Её рука легла поверх пледа, словно случайно, но Минджон не убрала ее. Только посмотрела. Прямо. Долго. Молча. -Здесь красиво. - прошептала Минджон, словно боялась разрушить хрупкость происходящего. -Я не помню, когда в последний раз всё было... просто. - ответила Джимин, и её голос дрогнул. Она смотрела на лицо Минджон - не как на подчинённую, не как на человека, которого нужно держать на расстоянии, а как на ту, чьё присутствие стало тихим якорем в шторме её собственного существования. Молчание повисло между ними, но не тяжелое - мягкое, полное намёков и несказанных слов. Минджон чуть опустила глаза, а затем снова посмотрела прямо в душу, словно оттуда собиралась вытянуть то, что Джимин так долго прятала. -Ты хотела бы, чтобы все было иначе? - тихо спросила она. И в этот момент Джимин не выдержала. Она подтянулась ближе, положила ладонь на щёку Минджон, почувствовала, как та чуть вздрогнула от прикосновения - не от страха, а от слишком внезапной нежности. -Я хочу… чтобы ты была рядом. - произнесла Джимин, сдерживая ком в горле. - Я хочу, чтобы ты просыпалась рядом со мной, чтобы мы пили этот чёртов чай каждое утро. Минджон не ответила сразу. Её глаза блестели - не от слёз, а от эмоций, которые невозможно было вписать в слова. Она прижалась лбом к лбу Джимин и прошептала: -Почему ты говоришь это только здесь? -Потому что здесь я могу. Потому что здесь ты слушаешь. Потому что я люблю тебя. Я люблю тебя, Минджон. Эти слова зависли в воздухе, обволакивая всё вокруг. Ветер на секунду стих, даже птицы, казалось, затихли, уступив место этим словам. Именно в этом хаосе Джимин и застряла. В свете, который то вспыхивал, то гас. В голосе Минджон, что то утешал, то колол. В себе - разорванной, испуганной, уставшей. Но всё равно… живой. Срочные новости: Карина госпитализирована после передозировки. Фанаты в шоке: звезда кей-попа потеряла сознание дома. Таблетки и переутомление? Что случилось с Кариной? Состояние звезды остается неизвестным. Компания молчит. Заголовки множились, как грибы после дождя, каждый - громче предыдущего. Фото с концертов, обрезанные скриншоты, монтажи, домыслы. Кто-то вспомнил её интервью двухлетней давности, где она устало говорила о давлении индустрии. Кто-то выложил видео, где её взгляд затуманен на фанмитинге. Кто-то сравнил внешний вид - «слишком худая», «не такая как раньше». Тысячи комментариев. Хештеги. Спекуляции. В то время, как в больничной палате тихо пищал монитор. В конференц-зале компании было душно, несмотря на прохладный воздух из кондиционеров. На длинном столе лежали распечатки заголовков, крошки от спешно принесённых перекусов и до половины выпитые стаканы с чаем. Менеджеры, кураторы, пиар-отдел - все метались между паникой и попыткой выглядеть собранными. Шёпотом, почти сквозь зубы, обсуждали между собой детали. Кто знал? Кто последним её видел? Почему никто не заподозрил? Почему никто не следил за количеством выданных препаратов? -Мы же контролировали ее нагрузку! - почти выкрикнул кто-то. -Контролировали? Она работала по восемнадцать часов в день! -Это была ее инициатива. Она не жаловалась! -А может, потому и не жаловалась, что боялась? Пиар-команда в углу быстро писала официальное заявление. Одно - для прессы. Другое - для фанатов. Третье - внутреннее, с более жёсткой формулировкой, для инвесторов. А глава компании сидел с каменным лицом и листал её график за последние месяцы, словно надеясь найти там ответ. Или оправдание. -Это уже не утечка. Это лавина. Нам нужно брать ситуацию в свои руки. -И что ты предложишь? Сказать, что это просто недомогание? Что она устала? На фоне этих разговоров осталась тишина одного маленького, но страшного вопроса, который никто не решался произнести вслух: А если бы она не успела? Свет был слишком ярким. Не потому, что он действительно слепил, а потому что казался чужим - резким, неестественным, как лампы в театральной гримёрке, когда сцена уже давно закончилась. Я моргнула. Один раз. Второй. Всё расплывалось, но картинка начинала медленно собираться, как куски разбитого стекла. Я чувствовала тяжесть в теле, ватные руки, словно в них закачали цемент. Левая была обездвижена - я опустила взгляд и увидела капельницу, тонкую трубку, соединяющую меня с каплями чего-то прозрачного. Моё имя, написанное на бирке у изножья кровати, казалось чужим. Карина. Джимин. Кем из них я сейчас была? Сердце забилось чуть быстрее. Горло пересохло. Во рту - горький вкус чего-то химического, металлического. В голове всплыли кадры - размытые, но настоящие. Моя рука на коробке с таблетками. Один, два, три глотка… темнота. Затем - Минджон. Она смеялась, морщила нос, находилась так близко. И мое… признание. Я сглотнула. Горло саднило. Хотелось закрыть глаза и больше не просыпаться, но теперь уже было поздно. Я очнулась. И значит - должна что-то чувствовать. Что-то делать. Но я ничего не хотела. Лишь тишину. Я не знала, сколько времени прошло. День, два? Часы тянулись, как густой мед - липко и бесконечно. Я смотрела в потолок, слушала равномерное капанье из капельницы, будто кто-то отмерял моё возвращение к жизни. Но я не помнила, как попала сюда. Последнее, что осталось в памяти - вкус таблеток, тяжёлый воздух, и ощущение, будто я падаю, не касаясь дна. Кто-то должен был меня найти. Кто-то спас меня. Снова. Менеджеры? Соседи? Или... Минджон? Я закрыла глаза, сердце ускорилось. Это было бы на неё похоже. Появиться в самый неподходящий момент, тогда, когда я уже выбрала разрушение вместо ответа. Я вспомнила, как стояла у её двери, как смотрела ей в глаза, как она язвила, но не прогоняла. Как целовала, как будто хотела меня простить. А я снова сделала больно. Была ли это она? Была ли она той, кто почувствовал неладное, потому что всегда чувствовала слишком остро? Или, может, она просто знала - знала, что если не появится, я окончательно исчезну? Я с трудом повернула голову к тумбочке. Там лежал мой телефон. Я не решалась дотянуться. Вдруг там что-то есть. Или наоборот - ничего. Пусто. И тогда бы я поняла, что это была не она. Но я знала себя. Даже если это был кто угодно другой - в голове все равно будет ее имя. Минджон. Я услышала шаги не сразу - в шуме капельницы, в давящем белом гуле больничной тишины, они сперва казались просто отголосками из коридора. Но с каждой секундой они становились отчётливее. Неторопливые, ровные… как будто человек, который приближался к палате, никуда не спешил, но знал, зачем идёт. Моё сердце гулко ударилось в грудной клетке. Шаги становились всё ближе. Я слышала, как подошвы мягко цокали по линолеуму, замирая у самой двери. Кто-то остановился. Просто стоял. Я почти чувствовала его дыхание по ту сторону. Время, казалось, растянулось. Потом - тихий скрип. Дверная ручка медленно опустилась вниз. В проёме появилась Нин. Её лицо не выражало ни облегчения, ни злости - только строгую, вымеренную холодность, от которой всё внутри меня сжалось. Она выглядела уставшей, с чуть припухшими глазами, будто не спала несколько ночей, и при этом всё равно стояла так прямо, будто держалась из последних сил. Я не узнавала её - ни её хмурого взгляда, ни этой тяжёлой тишины, которая заполнила палату вместе с ней. Мой язык словно прилип к небу, дыхание сбилось. Я почувствовала, как по телу растекается неловкость, какая-то почти детская вина, как будто меня застали за чем-то, о чём я знала, что это нельзя. Я не могла даже заставить себя сразу поздороваться - просто смотрела на неё, как провинившийся ребёнок. Нин остановилась у самого края кровати и, наконец, заговорила. В ее голосе звучало напряжение, которое резало куда больнее крика: -Тебе нравится, когда за твою жизнь отвечают другие люди? Я даже не сразу поняла, что она это действительно сказала. Мне понадобилась секунда, чтобы осознать, насколько остро это прозвучало. Словно она выдернула из меня воздух. Я резко отвела взгляд, уставившись в белоснежные простыни, чтобы только не встретиться с ней глазами. -Это уже не про усталость. Это не про то, что тебе тяжело. Это про то, что ты просто… позволяешь другим расхлёбывать то, что ты творишь. - она сделала вдох, тяжёлый, будто ей приходилось сдерживаться, чтобы не взорваться. -Это была Минджон? - выдавила я, почти шёпотом, будто боялась услышать ответ. -Нет. На этот раз - это была я. Я моргнула. Горло пересохло, а сердце будто ударилось об грудную клетку изнутри. -Я писала тебе. Несколько раз. Просто спросить, как ты. Просто… напомнить, что я рядом. Но ты не отвечала. - голос Нин дрожал не от эмоций, а от сдержанности, от того, как много ей пришлось в себе заткнуть за эти дни. Она на мгновение замолчала, провела рукой по лицу, будто стирала с него напряжение. -Тогда я начала звонить. Один раз. Второй. Пять. Десять. Ты была в сети, и всё равно - тишина. И я злилась. До сих пор злюсь. Не из-за того, что ты не ответила. А из-за того, что ты решила всё закончить, даже не подумав, что кто-то может успеть. Что я могла не успеть. Она стояла напротив меня, сжимая кулаки, с глазами, в которых бушевала целая буря. Но в этой буре не было ненависти. Там было что-то другое. Боль. Сочувствие. Отчаяние. -Тебе, может, кажется, что у тебя никто ничего не должен просить. Что ты имеешь право просто... замолчать, исчезнуть. Но ты не одна. Я рядом. Минджон рядом. Мы обе видели, как тебе больно. Но ты продолжаешь упрямо всё отрицать. - Нин тяжело выдохнула, прикрывая глаза, будто борясь с желанием кричать. -К чёрту твою карьеру, к чёрту страх - я не хочу больше находить тебя в таком виде. Если тебе не жалко себя, подумай о других! -Прости… - выдавила я, едва слышно. Нин горько усмехнулась и села на край кровати, почти не глядя на меня. -Ты не мне должна говорить это. В первую очередь - себе, а потом уже Минджон и, может быть, мне. Имя звенело в воздухе, как затяжная пауза в песне. Минджон. Я почти физически почувствовала, как моё сердце сжалось, как тень той ночи снова опустилась на меня - её губы, её голос, мой уход. -Я думала, что если исчезну, ей будет проще. Что ей и не нужно знать, что всё это… это больше, чем просто ошибка. -Это был не твой выбор - решать, что ей нужно знать. Она заслуживает знать правду. И ты тоже. Ты заслуживаешь того, чтобы кто-то остался, даже если ты сделаешь тысячу глупых шагов назад. -Я не могу… - вырвалось у меня почти сдавленно. - Я просто не могу больше… видеть ее. Нин напряглась, но молчала, позволив мне продолжить. -У меня внутри всё сжимается. Я чувствую вину, страх, злость… и это выматывает. Я не хочу больше чувствовать себя обязанной. Я не хочу тащить на себе её боль, её разочарование, её молчание. Это слишком тяжело. Я уставилась в одеяло, избегая взгляда Нин. -Мне казалось, что я могу быть сильной. Что я справлюсь. Что я контролирую всё. Но с ней - всё рушится. Я не могу быть той, кто постоянно спасает или кого нужно спасать. Я не просила этой привязанности. Не просила, чтобы она была рядом. Не просила… - мой голос задрожал. - Чтобы она целовала меня, а потом исчезала, оставляя этот груз на мне. Нин резко подняла брови, будто только сейчас уловила суть моих слов. -Подожди… - ее голос стал резким. - Целовала? Я замерла. Кажется, выдала больше, чем хотела. -Ты хочешь сказать… между вами было что-то физическое? Джимин, ты серьёзно? Я отвела взгляд, чувствуя, как щеки начинают гореть. -Это был… поцелуй. Просто поцелуй. - тихо выдохнула я, стараясь не вдаваться в подробности. -А ты собиралась когда-нибудь мне это сказать? - её голос стал резким, почти упрёком. - Или я должна была читать об этом в каких-нибудь слитых мемуарах? -Я не… - я замялась. - Я сама не до конца понимаю, что это было. И я не обязана объяснять это даже себе, понимаешь? Тем более - другим. -Джимин, твою мать. Ты не просто была с ней близка, ты - допустила ее до себя, и теперь не можешь с этим справиться. -Потому что это ошибка. Одна большая, безумная ошибка. -Не ошибка, а страх. Ты просто не знаешь, что делать, когда кто-то видит в тебе человека, а не продукт. Вот и всё. Поэтому и отталкиваешь её, и сама же тонешь. Я крепко зажмурилась. Всё внутри гудело от правды, которую я не хотела слышать. -Ты не понимаешь. Я не могу позволить себе привязываться к людям, особенно к ней. Это не место для таких эмоций. -Ты думаешь, что можешь держать людей на расстоянии, строить стены вокруг себя, и это не повлияет на тебя? Это повлияет, Джимин. Ты сама себя утопишь в этих попытках всё контролировать. Я прижала пальцы к вискам, словно пытаясь выдавить из себя все эти мысли. Боль была не только физической - она была внутри, где-то в сердце. -Я не могу дать себе быть слабой. Я… я не могу позволить себе чувствовать. Даже если это правда. -Ты рушишь сама себя. И ты ведь знаешь это, правда? Я хотела сказать что-то в своё оправдание, но слова не шли. Только холод и пустота. Эти чувства, которые я так тщательно скрывала от всех, теперь мучили меня, и я не могла их отпустить. В комнате было душно. Не потому что не работал кондиционер - он гудел где-то в углу, разгоняя воздух - а потому что каждый взгляд, каждое слово, каждый вздох напоминал мне: я здесь не человек, я - ответственность. Проблема. Ошибка, которую нужно устранить. Я сидела перед длинным, холодным столом, за которым разместились сразу трое менеджеров. Их лица были натянутыми, как струны. Ни сочувствия, ни раздражения - только выверенный, корпоративный гнев. -Ты понимаешь, в какое положение ты нас поставила? Мы отмывали твое имя, твою репутацию, прикрывали твою нестабильность, пока ты... не решила глотать таблетки, как в плохой драме. -Все медиа полны заголовков, Карина! Я опустила голову. Их слова были ожидаемы. Даже справедливы - по их логике. Но каждый из них будто стучал по стеклу, за которым я теперь жила - внутри себя, в глухой изоляции. Они не злились, потому что я страдала. Они злились, потому что всё вышло из-под контроля. -Поэтому ты извинишься, на камеру. Ты скажешь, что тебе становится лучше. Что компания оказывает тебе всестороннюю поддержку. Что ты благодарна. Ты скажешь то, что должна сказать. Поняла? -Камбек. - добавила женщина с планшетом. - Переносится на неопределенный срок. Все твои активности - заморожены. За это время ты пройдёшь курс терапии. С назначенным специалистом. Под контролем. Передо мной уже стояла камера. Безликая. Холодная. Молчащая, но требующая. Вокруг - белый фон, кольцевая лампа, ноутбук с текстом, одобренным на всех уровнях. Позади стеклянной стены, отделённой шумопоглощающим пластиком, стояли менеджеры - как стражи, наблюдающие, чтобы я, не дай бог, не сказала что-то «от себя». Я сидела выпрямленно. Волосы аккуратно уложены. Макияж - безупречный, но не яркий. Всё было стерильно, как больничная палата. И ровно настолько же - мертво. Во мне всё сжималось. Это чувство - липкое, мерзкое, как пролитый сироп, засохший на коже. Я знала, что произнесу эти слова. Потому что мне сказали их произнести. И, в каком-то изломанном, исказившемся смысле, это было проще, чем молчание. Мне жаль. Я подвела тех, кто верил в меня. Я вспомнила, как произносила нечто похожее, когда извинялась из-за отношений с Ли Джуном. Тогда - слёзы, раскаяние, вся эта убогая театральность. Тогда я действительно плакала. Потому что думала, что всё рушится. А сейчас... я просто не чувствовала. И всё же… где-то внутри - где меня ещё не задушили - шевелилось что-то живое. Может, горечь. Может, злость. Может, сожаление. Оно скребло изнутри, шептало: Ты снова просишь прощения. Но на этот раз - за то, что была сломана. -Всем здравствуйте. - сказала я с вымученной, вежливой улыбкой. - Это Карина. В первую очередь я хочу извиниться перед фанатами и коллегами. Последние дни были сложными не только для меня, но и для всех, кто переживал. Компания проявила заботу, и я благодарна за то, что мне дают время восстановиться. Мои руки были сложены на коленях, но пальцы сводило от напряжения. Камера ловила каждую мимику. Каждый вздох. Каждую ложь, если бы я её не скрыла достаточно хорошо. Я чувствовала себя лицемерной. Я чувствовала, как внутри всё горит - не огнём, а какой-то медленной, вязкой болью, словно я тону в патоке лжи, и каждое движение становится борьбой с этим липким, тяжёлым состоянием. Я слышала в голове свой собственный голос, шепчущий: «Ты врёшь. Ты опять врёшь.» - и этот шёпот бился в голове эхом, накрывая всё то, что они хотели, чтобы я чувствовала. Мне хотелось сорваться, закричать. Они не спасли меня. Они не заботятся. Им просто нужен товарный вид. Но я знала, что не могу. Я знала, что в нескольких шагов стоит команда юристов, пиарщиков, и каждый из них следит, чтобы я не сделала «лишнего шага». -Я обещаю работать над собой. Я прохожу терапию, и уже чувствую прогресс. Спасибо всем, кто остаётся рядом. Снова камера. Снова ложь. Снова чужие слова у меня во рту. Я говорила о «помощи», которую они мне якобы оказали, о «поддержке», которую они мне якобы предоставили, в то время как в реальности всё, что они сделали - это заклеили мне рот, заткнули все утечки правды и превратили боль в контент, который можно продать. Когда камера, наконец, погасла и надпись "Снято" прозвучала в воздухе так, будто это было приговором, я не почувствовала никакого облегчения. Только пустоту - густую, серую, тянущую за собой вниз, будто после всего, что случилось, моя жизнь не начала исправляться, а наоборот, стала ещё хуже, ещё тяжелее, ещё невыносимее. Я не плакала - даже слёзы были где-то глубоко внутри, запертые, как всё остальное, чему не позволено выйти наружу. Я просто сидела, как выжатая до последней капли, с пересохшим горлом, с больной спиной и странным вкусом в горле - то ли от лжи, то ли от таблеток, то ли от самих слов, которые я только что произнесла. Менеджеры не смотрели на меня по-человечески. Они говорили всё тем же тоном - будто я снова прослушивала план съёмочного дня, будто я не человек, а расписание. -Завтра с утра приезжай в компанию, тебя отвезут в клинику. Нужное будет прокапать кое-что, успокоительное. И еще терапия. Я кивнула. Просто кивнула. Потому что, что ещё я могла сделать? Они контролировали моё тело, мои действия, теперь уже даже мои эмоции - капельницами, протоколами, контрактом. Я вышла из зала с тяжестью в груди и знанием, что моя жизнь теперь официально не принадлежит мне.