Elite

***

Sacre- 10:00 pm fire Irae

      — Красивый закат, — промолвила девочка лет девяти. Её яркие локоны цвета молочного шоколада развевались из-за встречного морского ветра. Карие глаза сияли, будто увидели что-то волшебное, а лицо выражало полное восхищение от увиденного. Она обращалась к своей родной двоюродной сестре — Суджин. Та была старше на три года, но это ничуть не мешало им общаться. Пусть и двоюродная, но она была ей как родная, и для неё Шухуа не жалела бы ничего — даже последнего кусочка торта с вишней, который Су так любила. — Действительно... Когда мы вырастем, Шу, я обещаю показать тебе самый красивый закат, который я видела на Гавайях, — Суджин улыбнулась, но вскоре её лицо начало искажаться. Оно расплылось, исчезла добрая улыбка, на смену ей пришла злобная гримаса. Лицо вытянулось, глаза стали большими и выпученными, а рот растянулся в ужасающей улыбке до ушей. Море внезапно стало бушующим, громким, словно кричало маленькой Шухуа: «Уходи! Это больше не твоя сестра!» От той доброй, любимой, заботливой сестрёнки не осталось ничего. Лишь чудовищная гримаса. Стук. Тревога. Страх. Шухуа проснулась, вся в поту. В роскошной комнате горел свет — на вид это был дом Юци. Оглянувшись по сторонам в панике, она поняла, что находится в одной из её гостевых комнат. Её парализовал ужас. Дыхание сбилось, пульс и сердцебиение участились, на лбу и теле выступил холодный пот. Снова. Она снова приснилась. Слёзы потекли ручьём, омывая щеки молодой девушки. Она укрылась одеялом, будто вот-вот из тени выскочит нечто, что преследует её каждую годовщину смерти двоюродной сестры. Сквозь слёзы Шухуа прошептала одну фразу: — Прости, милая... Я обещаю, что слетаю посмотреть закат там, где ты обещала мне его показать… но не сейчас… — она рыдала навзрыд, вытирая горячие слёзы. Каждый раз вспоминать тот ужас, что произошёл пять лет назад, было для неё пыткой.

До сих пор помню тот день. Авария. Она разбилась на машине так, что передняя часть тела была в ужасном состоянии… горло — в мясо. По словам моих родителей и тёти, зрелище было не из приятных.

Но тогда я не верила. Не верила, что это происходит. Я отрицала.

Разбила всю посуду из моей коллекции — кроме той, что дарила она.

Я плакала, плакала так, словно мои слёзы были грёбаным ливнем, что мог не прекращаться сутками.

Я хотела прийти. Я надеялась на лучшее.

Но, как говорится, надежда умирает последней. Когда я пришла туда, меня — всю в истерике — даже не пустили.

Я была не в себе. Я не хотела жить.

Она была мне ближе, чем родная мать, или кто-либо из семьи…

Никто. Никто не смог бы сравниться с ней — с её заботой и любовью.

Она любила меня так, словно я была самым ценным камнем, что у неё был…

Ей было семнадцать.

Ей будет вечно семнадцать.

Моя милая… прости, что отказала тебе в тот день провести время вместе…

Я, может быть, смогу пережить всё, но не свою ужасную ошибку.

Если бы я тогда не отказала… ты бы была жива…

Она сжалась в клубочек, как маленький ёжик, пытаясь защититься от чего-то или кого-то. Возможно, от собственных тревожных мыслей, которые после сна рисовали не самую ясную картину. Комната казалась ей большой и до жути тёмной. Её освещал лишь маленький ночник, стоявший на прикроватной тумбочке. Тьма пугала её — как никогда прежде. Девушка так и уснула — то ли от усталости и стресса, то ли из-за желания увидеть её вновь.

***

Slip- Eliot Moss

Юци сидела в сером бархатном кресле своей комнаты. Она раскинулась на нём и, запрокинув голову, смотрела в потолок своими тёмными карими глазами, пытаясь осознать происходящее этого вечера. Её волосы свисали вниз, а в руке находился стакан с обновлённым пару минут назад виски. В её взгляде не было ничего. Абсолютно ничего. Она не помнила, как добралась до дома и как быстро они вызвали скорую. Как ребята, словно вспышки, покидали дом, параллельно убирая всё, чтобы не осталось ни единого следа происшествия. Но Юци это не волновало. Она знала: ей просто погрозят пальцем, скажут «так нельзя» — и уйдут. Её больше волновал сам факт: как такое дерьмо, как Арес, вообще осмелился на подобное? Неужели задели его хрупкое, и без того раздутое эго? Она злобно усмехнулась, а глаза выражали полную ненависть, злость и презрение. Месть подаётся холодной. И она будет. Он посмел ударить ножом человека, который буквально был олицетворением слова «смех». Да, он часто говорил о том, сколько планирует потратить в этом месяце, или утверждал, что обычные сигареты лучше, чем пачка труэжер , привезённая прямиком из Англии. Но он всегда был тем, кто веселил всю компанию своими не самыми лучшими шутками — как думала Юци. И у него всегда получалось вызвать хотя бы слабую улыбку у неё. Сбоку раздался шорох. Юци повернулась в ту сторону, чтобы посмотреть на ту, что уже третий час спала в её кровати. Соён лежала на кровати, переодетая в пижаму, периодически ворочаясь во сне. Наверняка уже видела десятый сон. Её рыжие короткие пряди были слегка взъерошены, а лицо выглядело настолько мило, что Юци могла бы и забыть, о чём думала минуту назад. Это зрелище вызвало у неё улыбку — мягкую, добрую. Соён была в стельку пьяна, когда они вернулись, и, видя, что девушка вот-вот уснёт, Юци сказала Миён что та переночует здесь, а утром она уже отправит её обратно. На что Миён сказала лишь короткое "хорошо" и ушла. С балкона дул тёплый и в то же время прохладный ветерок, слегка развивая лёгкие белые шторы. На улице пели сверчки, а где-то вдалеке доносился звук сирены скорой помощи. Юци снова мягко посмотрела на Соён и, не сдержавшись, встала с кресла и направилась в сторону спящей красавицы. Она присела на корточки рядом, поставив стакан с виски на пол и положив руки на кровать, упираясь в них головой. Девушка наблюдала — за каждым вдохом и выдохом, за милым личиком Соён и её слегка приоткрытыми губами. Юци чувствовала, как от одного лишь взгляда на неё всё внутри сжимается. И вырывается наружу, скручивая все органы внутри. Ей хотелось написать для неё самый лучший портрет — в стиле Клода Моне, где девушка стоит с зонтом на фоне прекрасного пейзажа. Юци была готова на всё ради её улыбки. Ее красивые карие глазки не должны больше плакать. Никогда. Она хотела подарить Соён свою лучшую версию — настоящую, добрую, заботливую. Ту, что не знает, что такое любовь, и как это, любить кого-то. Когда любишь, хочется петь от счастья, смеяться, проводить с этим человеком всё своё драгоценное время, отдавая себя без остатка. А что испытывала Соён? В прошлом — боль. Сейчас Юци не знала наверняка. Но она надеялась на лучшее. По крайней мере, первые шаги уже были сделаны. Её глаза начали слипаться от усталости. И перед тем, как погрузиться в царство Морфея, она посмотрела на Соён и тихо, хрипловатым голосом, под тусклый свет, струившийся с первого этажа от уличных фонарей, произнесла лишь одно слово: — Лю…блю… После этих слов она уснула — крепко и сладко, словно младенец. Только теперь их было уже двое. Две девушки спали: одна — на полу, уснувшая, глядя на Соён, другая — в постели, не подозревая, что данный ею второй шанс был не напрасен.

***

Telomeres- Holstenwall

Медицинская клиника

Барселона

04:00 AM

Пахло медикаментами хлоркой, повсюду бегали санитары в разные стороны. Доктора и медсестры. Казалось сегодня у всех был ужасный день. В коридоре сидели двое — Минни и Томас. Оба были на взводе. Родители прибыли, как только смогли. Первой приехала мать. Вид у неё был ужасный. По её лицу сразу было понятно — она обезумела от страха за сына. В спешке она направилась к палате, где лежал Марко, но, заметив рядом ребят, остановилась и спросила дрожащим голосом: — Как он?.. Они переглянулись. Лица — мрачные, уставшие. Томас опустил глаза, затем посмотрел на женщину и сказал: — С ним уже всё хорошо. То, что нужно, зашили. Но крови он потерял немало... Женщина сорвалась с места и рванулась к палате, но Томас успел встать у неё на пути и остановить. Минни уже тихо плакала. — Пусти меня! Ему больно, ему очень больно! — голос матери дрожал. Она пыталась вырваться, но её движения были бессильны. Это был тот самый материнский крик — пронзительный, душераздирающий, от которого даже у самого черствого человека сожмётся сердце. — С ним всё будет хорошо, миссис Карин... — прошептал Томас, обнимая её и прижимая к себе, чтобы дать выплакаться, не привлекая лишнего внимания к её крику. — Он… он хоть не в желудок ударил? — спросила она сквозь слёзы. Но попал именно туда. С первого же удара — точно в живот. А у Марко как раз последние три года были серьёзные проблемы с желудком: лимфоденоидный гастрит, постоянные воспаления. Несмотря на это, он всё ещё курил. Правда, пытался завязать — бросал на полгода, чтобы восстановиться, а потом снова срывался. Он знал, что вредно. Он знал, чем это может закончиться. Он старался держаться подальше от ребят, которые вечно с сигаретами. А если и выходил куда-то с ними, то только тогда, когда знал, что обойдётся без курева. Просто чтобы побыть рядом, вместе. Но все было бестолку. И одна сигарета разрушила все его старания в пол года. Года уходили на восстановление его желудка после очередного обострения болезни, а потом он снова возвращался к никотину. Он знал, что это вредно, пытался окончательно бросить, избегал прогулок с компанией ребят, которые постоянно что-либо курили. А если и выходил, то только тогда, когда они просто сидели где-то и наслаждались временем вместе. С компанией друзей — с теми самыми ребятами, с которыми связано столько воспоминаний. И хороших, и плохих. Мы часто собирались в заброшенном здании старого кампуса, которое мы называли "Скиф". Там звучала гитара, почти не было алкоголя, но сигареты — всегда. Смех, радость, разговоры до рассвета. Однажды они решили снять видеофильм — просто на телефон, как память для будущих себя. Тогда казалось, что это навсегда. Это были золотые времена. Времена, когда всё казалось проще, ярче, чище. Когда казалось, что всё только начинается и всё возможно. Порой ностальгические воспоминания съедают разум, заставляя испытывать грусть и начинать скучать по прошлому. Прошлому, что никогда не будет прежним. Всё рано или поздно обретает конец. И вся пятёрка как никто другой это понимала. Они бы и сидели так, и успокаивал бы мать, но из палаты вышел доктор с обращением к мис Карин. Высокий мужчина, с виду похожий на кого-то лет пятидесяти. Взгляд строгий, морщинистый. — Вы мама мальчика? — Да. — Пройдёмте, нужно обговорить. А вы... — он обратился к Томасу и Минни, что сидели на стульях, молясь о том, чтобы с другом всё было хорошо. Но когда услышали свои имена, они подскочили в надежде, что их смогут впустить внутрь. — Благодаря вам мы успели вовремя. Если бы вы позвонили позже, всё могло бы закончиться плохо... — нос щипало, а глаза были красными. Они успели, и это главное. Доктор добавил: — Ему нужно время, чтобы восстановиться, но завтра или послезавтра сможете навестить его. — Он улыбнулся и, посмотрев на мать Марко, увёл её куда-то в другом направлении. Ребята ещё минут пять переглядывались, а после встали с кресел и, прежде чем уйти, заглянули в окно палаты, где лежал их друг. Ким не могла не смотреть с грустью, печалью и ненавистью. Эта боль распространялась по всему телу, заставляя чувствовать себя так, словно она готова была обратиться в самое страшное чудище, лишь бы избавиться от бед, защитить. Убить. Убить то, что когда-то было ей важным. Выйдя из больницы, ребята почувствовали какое-то облегчение... "С Марко всё будет хорошо. Правда ведь?" — подумала Минни, заправляя выбившуюся прядь тёмных волос за ухо. Лицо уже не могло выражать ничего, кроме пустоты, накатившей на неё. Тот, кого она считала любимым человеком, так безжалостно поступил по отношению к её другу. Она стиснула зубы. — Недоношенный кретин. — Она сунула руку в сумку и достала пачку сигарет и зажигалку. Томас сначала приподнял бровь, но, поняв, про кого говорит Минни, понимающе кивнул. — Никогда бы не подумал, что он на такое способен... — тихо вымолвил он своим уставшим голосом с ноткой хрипоты. Он облокотился о перила клиники, и Минни повторила его действия. Её взгляд уставился куда-то вдаль, в пустоту. Туда, где, возможно, она смогла бы найти ответ на свой вопрос. Почему? Почему из всех людей — именно он? Девушка вынула из пачки сигарету, вставила её между губ и попыталась поджечь почти законченной зажигалкой. С третьей попытки ей удалось, и лёгкие наполнились дымом. Никотин слегка ударил в голову, заставив девушку расслабиться. Она выдохнула и ответила парню, стоящему рядом: — Поверь, сейчас единственное, что мне хочется сделать с ним — это избить, ударить и убить. Да такими жестокими методами, что ему бы и не приснилось. Руки дрожали, а голос дрогнул, что не ушло от внимания парня. — У вас с ним что-то было? — Минни побледнела. Она не понимала, как он узнал. Никто не должен был знать. Темноволосая медленно повернула голову и в шоковом состоянии успела сказать лишь: — Откуда ты... — То, как ты на него смотрела. Знаешь, это сильно выделялось. — Он по-доброму усмехнулся, и его взгляд обратился в небо, которое понемногу начинало светлеть. Совсем слегка — ведь до рассвета было ещё рано. — Ты смотрела на него так, словно это любовь всей твоей жизни, и ты хочешь быть с ним до конца. — Нет. — коротко произнесла Минни. — Но так и было. — Это была ошибка. Я хочу забыть всё, что было. Убить в себе то, что было. — И красные от слёз глаза наполнились болью и отчаянием. Ноги слегка подкашивались, а руки дрожали — то ли от холода, то ли от сигарет. Вот что с людьми творит любовь... Особенно если кто-то делает вид, что всё взаимно и всё будет хорошо. А потом, полный хаос, заставляющий человека чувствовать тошноту от собственных чувств. До рвотных позывов. Вот чем всё заканчивается. Минни ничего не сказала — она лишь сверлила парня взглядом. — Мы все догадывались, но никто не говорил. — Почему же? — Знаешь, Минмин, мы все понимали, чем это закончится... ну, кроме Марко. Он разговаривал с Аресом на вечеринке, и когда речь зашла о твоих чувствах... — он замолчал, пытаясь понять, стоит ли продолжать. — А он?.. — Сказал, что ещё немного побудет с тобой — и конец. — Он выдавил из себя это нехотя, лишь бы не вызвать слёзы подруги. Он не хотел, чтобы она снова страдала. Но, к его удивлению, Минни лишь стиснула зубы. — Попомни мои слова. Я испорчу этому ублюдку пол его ебаной жизни. Она возненавидела его окончательно. Яростный блеск в её глазах свидетельствовал о том, что просто так этот ублюдок не выйдет сухим из воды. Потушив бычок о холодные каменные перила, девушка молча повернулась и начала спускаться по лестнице. — Пошли. Нам нужно вернуться в универ. Юци ждёт нас с отчётом о состоянии. Парень слегка потупил взгляд, будто не был готов так быстро сорваться, но всё же последовал за ней, ступая по ступеням с лёгкой тяжестью. Направились к такси, которое уже ждало у обочины. Томас даже не заметил, когда Минни успела его вызвать — впрочем, его давно уже не удивляла её способность всё держать под контролем, даже когда внутри всё рушится. Он едва заметно усмехнулся и, сев в машину вслед за ней, откинулся на спинку сиденья. Авто плавно тронулось с места. Впереди — дорога, ночной город и его огни, уютно кутающие улицы в свою особую, чуть уставшую, но всё ещё живую ночную жизнь. Машины время от времени проезжали мимо, мигая фарами, словно напоминая: кто-то всё ещё не спит, кто-то едет туда, где его ждут… или не ждут. Минни сидела, уставившись в окно, не моргая. Свет от неоновых вывесок скользил по её лицу, отражался в потухшем взгляде. Где-то там, за стеклом, жизнь продолжалась. А внутри неё — кипела ярость. Мысли путались, обгоняли друг друга, сжимались в один отчаянный, пульсирующий импульс. "Впервые в жизни так сильно хочется кого-то прибить и растоптать..." И эта мысль — неотвратимая, горькая, жгущая — жила в ней так ярко, как раньше в ней жила любовь.