Elite

Music:

Baby blue movie – Cigarettes after sex

—

      Октябрьский вечер подкрался медленно, почти незаметно, утаскивая за собой последние воспоминания о корячей Барселоне. Казалось, ещё совсем недавно солнце сияло, испаряло влагу прямо с кожи, но теперь, город оказался заключён в капкан сырости и стали. Тучи, тяжёлые, будто вылепленные вручную из серо-фиолетовой глины, нависли так низко, что могли соскрести крыши. Закат, сжав зубы, сдался, ни луча, ни отблеска. Только тьма, серая и плотная. Дождь хлестал с яростью, с безумной одержимостью. Он бил по крышам, стеклу, дорожкам, он гремел по окнам, как будто пытался что-то выкрикнуть сквозь толщу времени и ветра. Мир за пределами стал глухим и холодным, будто кто-то выключил звук и оставил только леденящий отклик стихии. Соён сидела на террасе, окутанная в большой серый плед, который не столько грел, сколько скрывал расслабленное тело, что поглащал холод. Он проникал под кожу, под ногти, под сам плед, но вместо того, чтобы отталкивать, успокаивал. Светлое каре липло к щекам, когда ветер играл с её волосами, порывисто, зло, но честно. Навес над головой надёжно защищал от потоков воды, но не от завывания неба. И всё же, несмотря на грохот и вспышки сверкающие на небе. Несмотря на сырую пустоту вокруг. Внутри у неё пульсировал странный, мягкий свет — тепло, родившееся из холода. Она вдыхала запах дождя, сырой земли, бетона, мокрых деревьев, и чувствовала, как всё это проникает в лёгкие, в кровь, в мысли. Забывая о своих заданиях, целях, будущем. В какой-то момент панорамная стеклянная дверь раскрылась, заставив Соён едва заметно вздрогнуть. Она не обернулась сразу, её глаза продолжали следить за густой фиолетовой бездной в небе, за молниями, рассекающими горизонт. Но вот: знакомый звук. Спотыкание. Звон посуды. Чертыхание. И тогда она обратила взгляд вбок. Юци. Та, что способна добавить хаос даже в шторм. С алыми, насыщенными, как засохшая кровь, волосами, собранными в грубый, небрежный хвост, она тащила две чашки с дымящимся пуэром и ещё один плед. Пальцы у неё дрожали, губы что-то тихо шептали, проклятия, скорее всего. Она чуть не оступилась на пороге, тихо, но зло выругалась: — Ебаные пороги. Будь моя воля убрала бы их к едрени фени. Соён, едва улыбнувшись, посмотрела на неё. Светлые волосы девушки казались почти белыми в мраке, но тёплое мерцание у глаз выдавало: ей было хорошо, спокойно. Она наблюдала, как Юци осторожно ставит чашки на стеклянный стол, потом плюхается в кресло рядом, укутываясь в плед, почти как в панцирь. Тот же серый цвет. Та же фактура. Теперь они сидели рядом, две тени, два силуэта на фоне бушующей погоды. Юци вздохнула и закрыла глаза. На мгновение. Как будто бы доверилась этому моменту. Дождь не утихал. Сегодня Зевс поистине хорошо разбушевался, ветер, молнии, гром. Ветер бесконечно обдувал Соён, то нежно, то резко. И всё же она не уходила. Не хотелось. Сидя под большим навесом в компании близкого человека в такую погоду – лучшее что могло быть. В эту ночь, холодную до костей и странно добрую изнутри, город впервые за долгое время показался ей настоящим. Не туристическим, не фальшивым, не обжитым — а живым. И в этом живом городе, в этом университете искусств, среди молний, проклятий и пара над чашками чая, она чувствовала себя...словно она была....дома. Тишина между ними была не просто отсутствием слов, она стала чем-то неизменным, как дыхание, как дождь за спиной. Не требовала объяснений, не вызывала неловкости. Она была выбором. Точнее, согласием. Символом доверия, и непроизнесённого «я наслаждаюсь этим мгновением » и редкого в этом мире спокойствия. Особенно сейчас, когда небо рвало територию учебного заведения на части. Терраса, продуваемая ветром, казалась оторванной от всего остального мира. Панорамные стёкла за спиной отражали тусклый свет апартаментов дома Юци, но он не касался их самих. Будто сдесь было другое измерение; мокрое, гулкое, дышащее сыростью. Над головой бетонный навес гудел от дождя, а в креслах под пледами сидели они. Две фигуры в сером, среди звуков бури и темноты. Соён слегка подтянула плед, чтобы укрыть ноги, и вдохнула поглубже. Воздух был холодным, пропитанным влагой, но в нём было что-то живое, острое. Он будил, очищал, будто смывал остатки мыслей. Ей хотелось остаться в этом моменте ещё немного. Просто быть рядом. Без каких либо лишних слов. Но в голове, несмотря на усилия, всплыла мысль об обязательстве, о том, что нельзя забывать: конкурс в январе. Соён не хотела нарушать тишину, но понимала, что нужно. — Юци… — голос сорвался чуть тише, чем она рассчитывала. Он едва пробился сквозь шум капель. — Ты говорила, что умеешь играть на гитаре. Поможешь мне записать песню для конкурса? Юци повернула голову. Её лицо осветилось не электрическим светом, а чем-то внутренним. Глаза тёплые, живые, они вспыхнули. Тень раздражения, ещё не ушедшая до конца с её лица, испарилась. Как испаряются капли на тёплой чашке чая. — Для тебя всё что угодно, принцесса, — хрипловато, но с улыбкой произнесла она. Плед сполз с плеч, и Юци небрежно подтянула его обратно. — Только скажи, когда начнём. Я найду время. Специально для тебя. Слова прозвучали почти игриво, но в них чувствовалось что-то не то. Соён знала это. И всё же что-то тянуло изнутри, не отпускало. Не из-за конкурса. Из-за самой китаянки. Из-за той боли, которую она всё чаще чувствовала за её словами, в коротких взглядах, в неестественной тишине. Красноволосая быпаталась это скрывать, и у неё бы получилось, если бы не чуткое чутье светловолосой. Она долго не решалась начать разговор, боялась сломать хрупкий мир, в котором они сейчас находились. Но желание знать пересилило. Не из любопытства, а из страха. За неё. За пса. За то, что может произойти, если она промолчит. — Юци… — она вздохнула. Воздух был мокрым, как ткань. — Скажи, пожалуйста, что произошло между тобой и твоим отцом тогда ? Глаза Юци остались неподвижны, но в лице что-то дрогнуло. Мелко, почти неуловимо. На щеке проявилась тонкая напряжённая жилка. Пальцы слегка сжались на пледе. Ветер задул сильнее, чуть тронул пряди её алых волос на чёлке, и в этот момент она выглядела как кто-то, кто держится изо всех сил. — Не сейчас, — её голос был низким, усталым. Но не злым. — Позже. Мне нужно… кое-что сделать. Пока всё не стало хуже, милая. Просто доверься мне. Я знаю, тебе нелегко. И, возможно, когда ты узнаешь, что я задумала — ты разозлишься. По настоящему. Но я уверена, это будет лучший выход. Она сделала паузу. Потом, глядя в темноту за перилами террасы, произнесла тихо, но с нажимом: — Для нас. Последние два слова отпечатались в воздухе, будто пар, вырвавшийся из чашки. И в этих словах был холод. И странное, почти болезненное тепло. Как будто всё, что идёт не так… началось именно здесь. С неё. С Соён. Коротковолосая не хотела продолжать разговор. Что-то в тоне Юци, в её взгляде, в тишине между словами говорило: дальше идти бессмысленно, опасно, и рано. Она взяла со стеклянной столешницы, расположенной между ними, чашку с пуэром и сделала глоток. Чай был без сахара. И слава богу. Юци тем временем протянула руку из-под пледа, ладонью вверх, пересекла холодную грань стеклянной поверхности. Сначала Соён не поняла, что та хочет, она просто смотрела на вытянутые пальцы, покачивающиеся в воздухе. Потом отозвалась. Девушка сторожно вложила свою ладонь в ладонь своей возлюбленной. Юци сжала её мягко, но крепко. Не говоря ни слова. Просто проводила пальцами по её коже, медленно, как будто стирала остатки боли или страха, впитывала холод, чтобы отдать тепло. Они не смотрели друг на друга. Не было нужды. Терраса всё так же гудела под дождём, ветер всё так же тянул пряди, пар всё так же поднимался над чашками. Иногда в жизни ничего нельзя починить. Иногда единственное, что мы можем, это держать друг друга за руку, пока всё рушится. Пока выборы совершаются не по нашей воле. Пока всё идёт по ужастному сценарию. И, может быть, этого… на самом деле достаточно. Ведь все рано или поздно обретает счастливый конец. Хоть и может показаться что это не так. Да мы можем разочаровываться в ком-то, пренебрегать кем-то создавая своего рода плохой конец для кого-то. Никогда не знаешь какой конец постигнет именно тебя, это как рулетка. Повезёт или не повезёт. Повезёт лишь тому, кто извернется так, что потом невозможно было бы приобрести плохой исход событий. Но и не нужно боятся плохого конца, боятся лишь нужно людей которые действуют католизатором для него.       

Music:

Interlude - Live - London Grammar

      Тусклый свет настольных ламп в гостиной Минни не столько освещал, сколько подчеркивал глубокие тени. Он освещал контуры дорогой мебели, выхватывая из полумрака две фигуры на диване. Миён и Минни. Они сидели близко, не касаясь, но пространство между ними вибрировало чем-то новым, хрупким и пугающе живым. Миён что-то шептала, слегка сгорбившись, а Минни слушала, не отрывая темного, пристального взгляда. Ее рука лежала на диване, пальцы в сантиметре от руки Миён, магнитное поле нерешительности и притяжения. Потом Миён неуверенно улыбнулась сказав что-то тише, и Минни ответила. Не смехом, а теплым, низким звуком, который расцвел в тишине комнаты редким, трепетным цветком. Их глаза встретились. И в этом взгляде, растерянном, вопросительном, но лишенном привычной для Минни ледяной стены, было столько надежды, огня и влюбленности, что воздух в комнате казался гуще. Шухуа сидела в глубоком кресле напротив, как застывшая фарфоровая статуя в потрескавшейся позолоте. Ее волосы цвета молочного шоколада, обычно такие живые, сейчас казались безжизненной массой, рассыпавшейся по плечам бархатного жакета, бледно-белая кожа словно становилась бледнее и бледнее. Она не видела дорогих картин на стенах, не слышала тихого потрескивания камина в углу. Видела только их. Видела, как свет от лампы упал на щеку Минни, смягчив острые скулы. Видела как они цветут. Видела как Минни наконец-то чувствует себя лучше. Видела, как это мерцающее "что-то" между ними росло, пульсировало, заполняя пространство комнаты теплом, которое обжигало Шухуа, как раскаленный утюг. "За что?"– Эта фраза эхом разносилась в голове Е. Вопрос прорвался из самой глубины, из черной дыры, что давно прогрызла ей грудь. Он не был обращен к Богу, к судьбе. Он был криком в пустоту собственной проклятой вселенной. Глаза Шухуа, широко открытые, сухие от внутреннего пожара, бегали от одной девушки к другой, впитывая каждую деталь их зарождающейся близости. Каждый смешок Миён, каждый наклон головы Минни, что внимательно изучала каждое действие своей новой подруги с глуповатой влюблённой улыбкой. Всё это было ножом, медленно поворачивающимся в незаживающей ране. "Они Смеются, радуются, кидают в друг друга взгляды полные надежды и влюбленности, сопровождающиеся улыбками..."- губы шу дрогнули от злости.

Шухуа:

Мне нужно остановить мир что-бы перестать чувствовать то что хочу. Заморозить каждую молекулу воздуха, каждую каплю крови в жилах подруг. Чтобы это… это мерзкое счастье перестало давить на виски. Чтобы я перестала чувствовать эту ржавую иглу зависти под ребрами. Они не знают. Никогда не узнают, как пахнет земля на могиле того, кого любишь больше солнца. И слава богу они не узнают как слова «навсегда» превращаются в насмешку, высеченную на камне. У них все впереди. Первые поцелуи. Первые ссоры. Глупые признания под луной. А я… Я буду вечно сидеть на этом проклятом диване в чужих гостиных, наблюдая, как другие находят свое счастьепо щелчку пальца. И молчать. Потому что сказать «люблю» мне больше некому. Просто некому.       Ком в горле разросся до размеров кулака, горячий и невыносимый он довил на горло заставляя чаще зглатывать. Ладони вспотели, став липкими и чужими. Тело горело, будто ее облили кислотой изнутри. Она была смесью стыда за свою черную зависть и всепоглощающей тоски. Она чувствовала, как каждое ее волокно кричит: "Беги. Убеги отсюда! В темноту, в холод, туда, где нет этих сияющих глаз, этих надежд, этого удушающего запаха чужого счастья." Миён что-то сказала, и Минни слушала ее с улыбкой касаясь тыльной стороной ладони до запястья девушки с коштановыми волосами. От чего та улыбнулась ей в ответ. Их лица были еле заметные в тусклом свете, казалось тьма кутала их, что бы Е было не так завидно, что бы она не могла увидеть этих прикосновений, и этих взглядов. Но этого было достаточно. Достаточно, чтобы Шухуа услышала внутри себя грохот, словно последняя крупица здравого ума рухнула не оставляя надежды на дальнейшие действия.

Шухуа:

      Я же сама говорила… Говорила, что любовь – это хорошо. Что нужно радоваться за других. Я идиотка... Лживая, глупая идиотка.... Почему им можно?...Почему им даровали это солнце, а у меня… у меня отняли? Кто решил, что я не заслуживаю тепла? Кто дал им право дышать, пока моя Суджин… моя Суджин… Имя ударило по сознанию с новой силой. Образ сестры лились рекой, вместе с воспоминаниями. Смеющиеся глаза, красная помада на ее пухлых губах что так шла ей. Теплые руки, запах ванили и морского ветра.. Они вспыхнул перед ней ярче любого света в комнате. Шу уже забыла как звучит ее голос, но он был мягок, словно у заботливой матери поющей колыбель своему чаду. И образ тут же рассыпался, как пепел, оставив только холод деревяных ручек дивана под пальцами и вой ветра в ушах. Контраст был невыносим. Физическая и моральная боль сжала горло, вытесняя воздух. Шухуа вскочила так резко, что тяжелое кресло отъехало назад с громким скрежетом по паркету. Она не смотрела на них. Не могла. Ее взгляд был устремлен куда-то в темный угол, залитый тенями, будто ища там спасения. Лицо, обычно такое экспрессивное, было маской из самого прочного матерьяла с двумя темными, бездонными дырами глаз. — Мне…мне нужно на воздух, — выдавила она хрипло. Это было не объяснение. Это был предсмертный хрип ее личности. Она не ждала ответа, не видела их растерянных, внезапно испуганных лиц. Шухуа уже шла, почти бежала к выходу во тьме, спотыкаясь о невидимые неровности дорогого ковра. Ее фигура, такая яркая и живая еще минуту назад, теперь казалась призраком, растворяющимся в полумраке прихожей. Дверь открылась с резким звуком, впуская порыв ледяного октябрьского ветра, пахнущего гнилыми листьями и грядущей зимой которая через месяц уже настанет. И захлопнулась. Громко. Окончательно. В гостиной повисла гробовая тишина, нарушаемая только треском дров в камине. Теплый свет ламп теперь казался насмешкой. Миён медленно опустила взгляд на свое запястье, куда секунду назад легли пальцы Минни. Там осталось лишь призрачное ощущение тепла. Девушка с темными словно смоль волосами сразу поняла в чем дело. Минни все еще смотрела на захлопнутую дверь, ее лицо было бледным, а в глазах, обычно таких уверенных и расчетливых, читался немой ужас и… понимание. Ким видела не просто уход. Она будто видела побег. Побег от невыносимой боли, от которой нет спасения ни в дорогих домах, ни в друзьях, ни в будущем. Только в вечном холоде памяти и невозможности прикоснуться к тому, кого больше нет. И этот холод, казалось, проник в комнату вместе с последним порывом ветра, заставив обеих девушек невольно поежиться. Их зарождающееся чувствство вдруг показалось хрупким лепестком на фоне ледниковой пустыни горя, оставленной за дверью. Такси мчалось сквозь водяную стену. За окном Барселона растворилась в серой акварели, размытые огни фонарей, силуэты зданий, текущие по стеклу потоки, как слезы гиганта. Шухуа сидела на краю сиденья, пальцы вцепились в край мокрого пальто. В салоне пахло дешевым освежителем и сыростью. Каждый удар грома сотрясал машину, отзываясь глухим эхом в ее пустой груди. Слезы текли беззвучно, горячими дорожками по холодной коже, смешиваясь с каплями дождя на лице. Она даже не пыталась их вытирать. Путь длинною почти в два часа прошёл в слезах, воспоминаниях и боли. В голове всплывали образы вновь, и снова угасали. Шухуа и не помнит как доехала, она помнит лишь боль гакатившую ее с ног до головы. Выходя из машины она уже думала что выплатила все что могла. Стеклянные опухшие от слёз красные глаза девушки выглядели уставшими. Машина резко остановилась. — Цветочный бутик «Эден», мисс, – бодро доложил водитель, не оборачиваясь. Шухуа машинально расплатилась, и вышла в объятия промозглого вечера. Дождь чуть стих, превратившись в мелкую, назойливую изморось. Гром гремел где-то вдали, неохотно, словно усталый страж этого плачущего мира. Закрыв дверь, она пошла к цветочного бутику. Ее не волновал льющийся дождь, хотя он и стал тише. Темное польто в чёрном цвете намокало как и ее одежда с волосами. Зайдя во внутрь девушку встретила улыбчивая флористка говоря что-то с большим энтузиазмом. Шухуа не слышала ее, капли с намокших волос и пальто стикали с неё прямо на кафель. Мысли путались а язык говорил. — Букет из белых лилий десять штук, подсолнухов пятнадцать и лаванды, пятнадцать штук. Глаза флористки округлились. А лицо девушки с фарфоровой кожей не выражало ничего кроме пустоты. — Хорошо, сейчас все сделаем. - она активно начала собирать букет, трепетно подбирая каждый цветок с мягкой улыбкой. Короткие кудрявые волосы лезли вперёд, но не мешали юной деве. — Кому такой прекрасный букет? Не каждый выйдет в такую погоду порадовать кого-то.- тораторила та заканчивая букет. Но Шухуа молчала. Молчала пока не расплотилась. И лишь выходя из бутика сказала осипшим мягким голосом: — Тому, кого уже нет. Она закрыла дверь бутика и села обратно в такси направляясь на кладбище... еще пол часа и она уже была там. Сумрак сгущался, пропитанный влагой и запахом прелых листьев, сырой земли и… вечности. Дождь почти прекратился, оставив после себя только мокрый шелест под ногами и хлюпающую грязь на дорожках. Редкие фонари бросали жалкие островки света, делая тени между могил еще глубже, еще страшнее. Шухуа шла, не глядя под ноги. Ноги сами несли ее по знакомому маршруту, который был выжжен в памяти болью. "Как нашла дорогу?"- Этот вопрос даже не возник. Тело помнило путь к своей деве лучше разума. И вот оно. Скромное белое мраморное надгробие, уже покрытое темными потеками от дождя.

«Суджин. 2005-2021. »

Любимой дочери, сестре и свету наших сердец. Навечно в памяти.

Вечность в семнадцать лет. Навечно в памяти. В памяти, которая теперь была камерой пыток. Маска словно броня сползла, размокла и развалилась где-то на этом пути. Осталось только изможденное, серое лицо с огромными, потухшими глазами. Она опустила тяжелый букет на мокрый камень, прямо перед именем. Яркие подсолнухи, символы вечности и верности, казались кощунством на фоне этой серости и вечного сна. Потом она рухнула на колени, не чувствуя холода и сырости, проступающей сквозь тонкую ткань брюк. Руки обхватили холодную, мокрую плиту, как когда-то обнимали теплые плечи. Лбом она прижалась к грубым буквам имени. И тотогд её прорвало. Это не был плач. Это был вой. Дикий, животный, раздирающий горло звук, вырвавшийся из самой глубины той пропасти внутри. Судорожные рыдания сотрясали ее тело, выворачивая наизнанку. — я… скучаю… — захлебывалась она, глотая соленую смесь слез и дождевой воды с камня. — Так… скучаю… Боже… как же больно… Больно без тебя… — Слова рвались обрывками, тонули в хрипах. — Хочу к тебе… Не могу… Не могу тут одна… Все… все счастливы… а я… я здесь… с тобой… и без тебя… - она прижималась к мрамору, как к живому, ища хоть каплю того тепла, которого больше не существовало. Но камень оставался камнем. Безжалостным, холодным, немым. Шелест последних листьев на голых ветках над головой звучал как насмешка. Ветер, холодный и пронизывающий, обдувал ее мокрые волосы, забираясь под пальто. Он был единственным ответом на ее рыдания. Скорбь. Голая, беззащитная, всепоглощающая скорбь, запертая в клетке из камня и осенней сырости. Она была одна. Совершенно, бесповоротно одна в своем горе. Мир с его вечеринками, зарождающимися чувствами, проектами и тревогами друзей остался где-то далеко, за высокими кладбищенскими стенами. Здесь было только Имя, Плита и неумолкающий Вой Пустоты внутри нее. Она осталась одна. Хоть и были друзья, но Шу не считала себя счастливой, она считала себя пустой. Без неё она была пуста, словно разбитый сосуд который не подлежит реставрации. Остаться одной, пол беды, тяжелее всего пережить и смириться с тем что любимого человека не будет рядом уже никогда. Ни завтра, ни послезавтра. Никогда. Рыдание постепенно стихали. Остались только всхлипы. Затем усевшись на мрамор, она зажгла сигарету. Маленький огонек в руках расцвел. А дым кружил рядом с ней. — Прости что курю возле тебя, знаю ты не любила это. - болезненно говорила та.- она смотрела на надгробье так словно ждала ответа. — Я знаю, ты не ответишь милая. Ты уже никогда не ответишь, сегодня я принесла тебе букет, он значит вечную память и любовь. Любовь к тебе милая моя. Хочу обнять тебя. Прикоснуться к тебе....- на миг она остановилась вновь выдыхая дым сигареты. - И хочу вновь почувствовать твой запах на своей коже...я хочу к тебе. Последняя фраза звучала больнее всех остальных. Она хотела к Суджин. Хотела к своей сестре. Затушив сигарету об дрожку рядом с могилой она встала, поцеловала плиту и ушла. Не сказав ни слова. Ведь ее действия уже многое говорили.       Железные перила, холод под пальцами. Река внизу, черная, маслянистая, с редкими бликами от уличных фонарей. Луна спряталась за тучами. В руке вновь новая сигарета собрание. Дрожь не унималась. Красные, опухшие глаза смотрели не на воду. Вверх. В черное небо. В редкие тусклые звезды. Слишком далекие. Слишком холодные. Каштановые волосы лезли в лицо, слипались от слез и дождя. Она не думала о Суджин. Не вспоминала. Она хотела к ней. Просто перестать существовать здесь. Сейчас. Шаг. Всего один шаг. И тишина. Вечная. Без боли. Без этой проклятой пустоты. Пальцы сжали перила. Суставы побелели. Она наклонилась. Взгляд скользнул вниз. В черную бездну. Воду, звавшую покоем. Дыхание перехватило. Она закрыла глаза. Испания. Друзья. Вечеринки. Смех Юци. Заботливые руки Минни. Глупые шутки Томаса. Закаты с Марко. Все было. Было солнце. Теперь была ночь. Вечная ночь. — Жаль… — Шелест голоса потонул в ветре. — Жаль, что хорошее кончается. Она не шагнула. Отпрянула от края. Сжалась у перил. Маленькая, мокрая, сломленная. Сигарета догорела до фильтра, обжигая пальцы. Она не почувствовала. Чувствовала только ледяную тяжесть под ребрами. Скорбь. Только скорбь и усталость. Она обняла себя, пытаясь сдержать новый приступ дрожи. Бесполезно. Пустота была сильнее. Она не вернулась той ночью. Не пришла утром. Телефон молчал. Глухие гудки в пустоту. Юци ходила из угла в угол. Красные волосы растрепаны. В глазах редкая паника, прикрытая злостью. — Где она?! Где блять?! Минни сидела у окна. Смотрела на мокрые улицы. Лицо словно каменная маска. Только пальцы, сжимающие стакан кофе, выдавали напряжение. Белые костяшки. Соён и Миён сидели за столом. Перед ними развернутые проекты, и ноутбук. Никто не работал над конкурсным проектом. Соён грызла карандаш, взгляд прилип к окну. К дневному дождю. Миён обхватила себя руками, будто замерзла. Томас звонил в десятый раз. Марко, бледный после больницы, листал чаты, ища хоть намек от подруги. Паника висела в воздухе густым, удушающим туманом. Каждый удар грома за окном отзывался ледяным уколом в сердце. Где она? Во тьме. Одна. С своей вечной ночью. И никому не дано было знать, выдержит ли она или нет. Ручка двери открылась и на пороге появилась малышка Шу. До нитки промокшая, уставшая, в общем никакая. Но взглянув на друзей. Она видела как они мчятся к ней обнимая. Говоря что слава богу с ней все хорошо. Минни даже пустила слезу. Девушка лишь слегка улыбнулась, болезненно конечно, но улыбнулась. Все же... тут есть еще люди, которым она важна. Те кто ее то-же любят. Переживают и ценят. Да одиноко, но она поняла одно, лучше остальные будут счастливы, чем позже будут плакать над ее могилой потому что привязались. Да и Марко только из больницы выписали. А сейчас он ревёт в три ручья говоря о том что та напугала его до чёртиков. На что та лишь закатив глаза сказала: — Меня всего лишь не было меньше суток. — Тебя не было шестнадцать часов дорогая.- грозно произнесла Минни. — Да ладно вам, живая, и уже хорошо. Не парьтесь. Я найду кладбище ходила к Суджин. Все умолкли, никто не ожидал услышать это имя спустя долгое время. Потому что девушка не хотела что бы она ней вспоминали. — Ладно, не будет спрашивать что давно как- Сказала юци в привычной улыбчивой манере – Но больше так нас не пугай. — Ладно, не буду мис. - она демонстративно подняла руки в верх улыбаясь. — Всё я в душ ребят, я то чувствую себя словно рыба на суше, ужастно. Не дождавшись их ответа она сиганула в ванную. А ребята наконец успокоились, с ней все хорошо. Каждый принялся за свое. Марко с Томасом и Минни спорили о чем-то обговаривали переодически ситуацию. А Юци сидела с Миён и Соён разбираясь в текстах на конкурс. Тяжело. Но надо. Это Барселона, Испания. Тут одному не так уж и просто. Даже если есть деньги может быть все тяжело, главное не здаваться и идти до конца. А где конец, там и начало.