Во славу политики прогресса

На следующий день Виктор замечает последствия — Джейс двигается по лаборатории с непривычной скованностью. Сначала из его рук выпадает карандаш, а потом до Виктора долетает тихое шипение, когда Талис наклоняется и невольно потирает колено. Кто бы сомневался. Вчерашнее геройство на холодном балконе не прошло даром. Стоять на морозе в одной рубашке с жилеткой, пусть и под защитой небольшого количества выпитого шампанского, оказалось глупой затеей для избалованного теплом тела. Спасибо, хоть не в кровати с температурой валяется. Джейс подходит к Виктору, опирается рукой о столешницу. Молчит секунду, вторую, третью, разглядывает завалы исписанных тетрадей, а потом переводит взгляд на Виктора. — Знаешь… — тянет Джейс неуверенно, подбирая слова. — Я тут подумал… снова. Виктор никак не реагирует, потом решает, что ответ от него все-таки ждут. — О, какое событие. Джейс Талис подумал. — Виктор, — и все равно Джейс улыбается, а Виктор возвращает невидимую для глаз Талиса теплую улыбку. — Я насчет поддержки для твоей ноги, — уже серьезнее. Виктор отъезжает на стуле. Джейс делает еще один осторожный шаг. — Ты ведь не против самой идеи? Чтобы я попробовал? — Джейс чуть наклоняет голову. — Конечно, мне понадобятся точные замеры. Без них я не смогу ничего рассчитать и построить как надо. Сидеть или стоять перед Джейсом, пока тот будет обмерять сантиметровой лентой больную ногу? Виктор сглатывает. Если Талис всерьез решил мастерить костыль, а не просто прикрутить пару пружин к трости, то Виктор не выдержит. По двум причинам. Первая — неловко. И если Виктор с ненужным никому беспокойством справляться умел, то вот с ощущением дефектности еще не научился. Что он, сломанная игрушка какая-то? Механизм, который можно подкрутить гаечным ключом? У Виктора внутри все кричит: не смей, не показывай слабость, не становись объектом жалости, или, хуже того, научного интереса. А потом в памяти мелькает вчерашний вечер, и Виктор морщится от пульсирующей боли, которая чуть не заставила его рухнуть посреди зала. Виктор шумно выдыхает. — Хорошо. И лицо Джейса буквально вспыхивает. Талис чуть ли в ладоши не хлопает, а Виктор и вовсе всерьез ждет, не начнет ли Джейс сейчас прыгать. Уголки губ растягиваются в широкой улыбке. — Отлично! Тогда завтра и займемся. Я подготовлю все необходимое. И они снова погружаются в работу. Привычный ритм лаборатории — скрип грифеля по бумаге, тихое гудение аппаратуры, редкие щелчки реле. Вот только внутри Виктора бушует настоящий шторм. И как тут сосредоточиться на сложных формулах, когда перед глазами лишь бессмысленный набор символов, а мысли упорно ускользают, возвращаясь к завтрашнему дню? Джейс будет у его ног. Джейс, опустившийся на одно колено или, может, сидящий на низком стуле перед ним. Широкие плечи будут ниже уровня взгляда. И все внимание будет направлено на больную ногу. На эту жалкую конечность, которая приносит столько страданий. Виктор кривится. Значит, он будет сидеть там, а Джейс — его партнер, его друг, его… Джейс — будет обмерять этот дефектный образец? И зачем он добровольно разрешает превращать себя в проблему, которую Талис хочет решить своими идеальными расчетами? Как же цинично он порой мыслит. Джейс ведь хочет помочь. Разве не доказывал он это сотни раз? Например, когда без лишних слов подхватывал под локоть на крутых лестницах. А эти случайные, почти невесомые касания спины в толпе? Или когда они работают сутками напролет, и Джейс заботливо, хоть и неуклюже, задевает его плечом? Виктор всегда внутренне сжимался от этих жестов, списывал их на неловкие попытки Джейса проявить сочувствие. Но что, если это не жалость? Что, если это просто… сам Джейс? Его способ показать, что ему не все равно? Да, наверное, так и есть. Джейс не мастер тонких слов или глубоких бесед. Его язык — действия, физическое присутствие, стремление помочь. И с чего Виктор взял, что он всего лишь научный эксперимент Талиса? И мысли снова срываются к завтрашним замерам. Вот он сидит, вытянув правую ногу. Джейс на полу. Скорее всего, подстелет под колено то покрывало из каморки. В руках измерительная лента, голова слегка наклонена, волосы спадают на лоб. Смуглые пальцы осторожно касаются ноги, фиксируют точки. Сосредоточенное лицо, морщинка между бровей — Джейс всегда так хмурится, когда считает в уме. Тишина. Глубокое дыхание и тепло так близко. А потом Джейс поднимет голову и посмотрит на него. Этим своим внимательным, пробирающим до костей взглядом… Нет, нет, нет. Дальше нельзя. Виктор резко ерзает на стуле, машинально тянется поправить очки, которых на нем даже нет. Почему? Это же просто… замеры. Обычная техническая процедура перед созданием ортеза. Виктор отрывает взгляд от расчетов, ищет, за что зацепиться в реальности, в привычном пространстве лаборатории, и натыкается на их общее поле битвы и творчества — огромную доску. И как назло, прямо перед ней стоит Джейс. Спиной к Виктору. У Джейса одна рука заложена за спину, другая опирается на бедро. Широкие плечи идеально заполняют пространство молочной жилетки и светлой рубашки. А ниже — эти сильные ноги в безупречно скроенных брюках. Слепой не заметит, с какой откровенностью, порой почти беззастенчиво на него смотрят женщины. Будь то разряженные светские дамы на приемах вроде вчерашнего или студентки Академии, которые умудряются находить самые нелепые предлоги, чтобы заглянуть в их лабораторию. А Джейс? Джейс либо в упор не замечает этого излишнего внимания, либо принимает его как должное. А если учесть, что Джейс еще и в кузнице проводит немало времени… Блеск пота на напряженной шее и предплечьях, сажа на лице и ладонях, мышцы, неприкрытые одеждой… О нет, Виктор, остановись. Виктор втягивает воздух и отворачивается, уставившись на свои лежащие на столе руки. Сердце колотится где-то в горле. Щеки снова горят. Куда его несут эти идиотские фантазии? Нужно работать. Расчеты. Формулы. Вот о чем он должен думать! А не о том, как красиво блестят мышцы Джейса у наковальни. Нужно взять себя в руки. Немедленно. От окончательного липкого внутреннего позора Виктора спасает тихий стук. Советница Медарда деликатно проходится костяшками пальцев по дверному косяку. Дверь в лабораторию распахнута настежь. Виктору всегда казалась забавной эта напускная вежливость богачей. Обозначить свое присутствие, хотя ты и так контролируешь здесь все — классическая политика. Мэл аккуратно заглядывает внутрь. — Я не помешаю? — улыбается она и плавно переступает порог. — Привет, Мэл, — Джейс отрывается от доски и делает шаг ей навстречу. — Не буду вас смущать, — медленно поднимается со стула Виктор. Джейс мгновенно останавливает его одним движением руки. Сколько в Джейсе упрямства? Наверное, столько же, сколько в Викторе сейчас раздражения за ощущение себя третьим лишним и последующей благодарности. Виктор мысленно чертыхается и снова опускается на стул, стараясь не морщиться от того, как ноет сустав. — То, о чем я хочу поговорить, касается вас обоих. Думаю, Джейс уже рассказал тебе, — обращается Мэл к Виктору. И с каких это пор советница Медарда перешла с ним на «ты»? Они что, теперь лучшие друзья? — По-моему, вы предельно ясно все объяснили еще на прошлой недели. И я свое мнение уже высказал. — Я помню, Виктор. Но ситуация меняется каждый день. Боюсь, у нас осталось не так много времени до возможного нападения Ноксуса. Я делаю все, что в моих силах на политической арене, но Пилтоверу и Зауну нужна и ваша поддержка. Джейс смотрит на Виктора, потом на Мэл. И хмурится. Не то чтобы он не понимал — просто явно не хочет говорить то, что сейчас скажет. А скажет он что-то неприятное. — Поддержка? — повторяет Виктор. — Вы говорите о поддержке, советница, но подразумеваете оружие. Виктор поворачивает голову к Джейсу. Ну же. Скажи ей. Скажи, что мы создаем инструменты созидания, а не разрушения. Виктор ищет в лице Талиса отголосок их общих идеалов. Талис отводит взгляд. — Мэл права, — выдыхает Джейс. — Ситуация действительно не из лучших. Ноксус — реальная, растущая угроза. Мы несем ответственность за город, за его жителей. Если для защиты людей нужно создать оборонительное оружие… то это наш долг. Виктор во все глаза смотрит на Джейса и не узнает. Перед ним тот самый Джейс, который неделю назад рассуждал о свете и прогрессе? — Как быстро принципы уступают место «ответственности» и «долгу», — цедит Виктор. — Неделю назад ты говорил иначе. Ты говорил, мы никогда не будем использовать науку для войны. Что случилось за эту неделю? Тебя так легко купили? — Виктор! — вздрагивает Джейс. — Я думаю о безопасности! О реальных жизнях! Как звучит-то. Пилтовер заботится о простых смертных. А то, что их руками могут создать самое страшное оружие в истории, — это так, мелкая погрешность в расчетах? — А я думаю о том, во что мы превратимся! — срывается Виктор. — Ты правда веришь, что это остановится на обороне? — Виктор резко замолкает, тяжело дыша. Мэл наблюдает за сценой с непроницаемым выражением лица, оценивая прочность только что заключенного союза между ней и Талисом. Смотрит, как трещит по швам их с Джейсом общее дело, и, кажется, ставит мысленно галочки. Виктору становится тошно. — Хватит. — Виктор, подожди. Джейс протягивает руку. Возможно, хочет помочь удержаться на ногах. Остановить? Или сейчас польется очередная порция вылизанных оправданий о всеобщем благе? Крупная ладонь осторожно тянется плечу ссутулившегося Виктора. Виктор резко отмахивается. Костяшки пальцев с размаху бьют по предплечью Джейса. Трость с гулким стуком опирается о пол. Не глядя ни на Джейса, ни на Мэл, Виктор разворачивается и, хромая сильнее обычного, направляется к выходу. Дверь за ним закрывается с резким щелчком. Джейс стоит посреди лаборатории и трет руку в том месте, куда пришелся удар. И болит ведь даже не конечность, а что-то внутри, в груди. Что-то ноет — и явно не мышцы. Взгляд прыгает по столу: везде инструменты, листы с формулами, какие-то железки. Чертежи, которые Джейс начал отдаленно понимать только через месяц совместной работы. Джейс снова касается ушибленного места, ведет пальцами вверх-вниз. Насколько же он сейчас все испортил. Виктору и так тяжело, а он тут со своим энтузиазмом лезет, давит своей верой в прогресс любой ценой и неумением вовремя остановиться. — Виктор сложный человек. Дай ему остыть. Джейс шумно выдыхает, разворачивается и плюхается на вращающийся стул Виктора. Проводит ладонью по лицу, трет глаза, опять вздыхает. Мэл задерживается у дверей на несколько секунд, поджимает губы в узкую линию, решает не усугублять ситуацию упреками и, не говоря больше ни слова, выходит в коридор. В голове пусто и при этом почему-то шумно. Джейс поднимает голову, обводит схематичные наброски, хаотично разбросанные инструменты, крутится на стуле из стороны в сторону, останавливает себя и смотрит в одну точку на стене уже, наверное, минут пятнадцать. Вот бы сейчас пойти и немедленно все уладить. Или спрятаться где-нибудь в подсобке и не выходить оттуда до следующего года. Тяжелая дверь лаборатории с глухим хлопком ударяется о стену. Джейс вздрагивает так сильно, что едва не падает со стула. В ушах звенит до противного. Он уснул в лаборатории? Ответ приходит вместе с тупой болью, разливающейся по всему телу. Спина… О, его спина! Такое чувство, что она разваливается на отдельные позвонки. Шея застыла под неестественным углом, и попытка пошевелить головой вызывает резкую вспышку, простреливающую куда-то под затылок. Руки, служившие подушкой, онемели до локтей. Лицо горит, на щеке отчетливо чувствуется отпечаток рукава рубашки. Голова гудит, мысли ворочаются неохотно. Джейс медленно распрямляется, тихо постанывая. А потом видит Виктора. Тот стоит у входа. Лицо выглядит усталым — тоже провел не лучшую ночь, или сказывается болезнь? Виктор молча проходит вглубь лаборатории и останавливается у стола, за которым сидит Джейс. — Кхм, — тихо кашляет Виктор. И только тогда до сознания Джейса, все еще борющегося с остатками сна и болью, доходит: он сидит за рабочим местом Виктора. Джейс вскакивает, чуть не опрокинув стул, пошатывается, хватаясь за край стола, чтобы сохранить равновесие. — Виктор! Прости, я… я не заметил… Я тут… — в голове вихрем вчерашний вечер, спор, резкие слова. — Послушай, я был неправ, я… Виктор прерывает поток извинений жестом руки, садится на освободившийся стул и немного вытягивает вперед правую ногу. Ботинок тихо стукается о пол. — Я готов, — говорит Виктор ровным голосом, в котором, кажется, нет и следа вчерашних эмоций. Готов? К чему? К продолжению спора? — К чему? — озвучит один из своих вопросов Джейс и непонимающе глядит на Виктора. — Замеры, — терпеливо поясняет Виктор. Замеры… Замеры! Точно! Он же сам обещал снять замеры сегодня утром. Обещал, а потом благополучно забыл, уснув прямо в лаборатории. — Ох… Да, конечно, замеры… — бормочет Джейс, лихорадочно оглядывая захламленный стол и полки в поисках нужных вещей. — Дай мне минуту. Буквально минуту, я сейчас все принесу! Джейс бросается к шкафам, почти спотыкаясь о собственные ноги. Минута. Талис лихорадочно роется в одном из ящиков стола, полном спутанных проводов, старых записей и странных металлических деталей. Наконец нащупывает сантиметровую ленту. Джейс выдергивает ее из-под груды бумаг. При этом из ящика вылетает еще пара винтиков и один особенно наглый провод, который нарочно обвивает его запястье. Отлично. Лента есть. Теперь блокнот. Или хоть какой-нибудь клочок бумаги, чтобы записать цифры. Джейс хватает со стола первую попавшуюся тетрадь, раскрывает наугад — кажется, старые расчеты по сплаву, половина страниц исчеркана. Сойдет. Джейс выпрямляется, сжимая в одной руке ленту, в другой — вырванный листок, и резко поворачивается к Виктору. И замирает на долю мгновения. Виктор все так же сидит на стуле, вытянув правую ногу, и терпеливо ждет. Спина прямая, руки сложены на левом колене. И как он может оставаться настолько собранным в такую рань? Или уже почти полдень? Джейс косится на окно — солнце прячется за облаками, не давая подсказки. Так, ладно. Не о том думаешь. Замеры. Отбросив сомнения, Джейс делает несколько быстрых шагов, опускается на одно колено перед стулом и оказывается у самых ног Виктора. Джейс едва-едва дотрагивается до брюк Виктора кончиками пальцев. — Можно?.. — сипло и неуверенно. Джейс поднимает глаза, встречаясь с коленом Виктора, а не с его лицом. — Мне нужно… Виктор молчит, и Джейс решает считать отсутствие прямого ответа неким разрешением. Он подхватывает край ткани у самой лодыжки двумя пальцами. Сантиметр за сантиметром тянет ткань вверх и заставляет себя не смотреть слишком пристально. Это же просто часть тела, которую нужно измерить… Что в этом такого? Ничего. Совсем ничего. Вообще ни капли. Разве что кожа у Виктора слишком бледная, и косточка выступает остро, и под пальцами покалывает, отдается напряжением мышц, которых он едва касается. Джейс поднимает штанину так высоко, как только осмеливается — чуть выше середины бедра. Останавливается, потому что дальше уже за гранью. Виктор начинает постукивать левой ногой и норовит свести колени вместе. Джейс задерживает дыхание. Не специально, просто само как-то выходит. Лента зажата, кончик висит в паре сантиметров от косточки. Джейс снова поднимает взгляд, ища какого-то знака, хоть движения бровью. Виктор смотрит куда-то на стеллажи. Будто изо всех сил старается дистанцироваться от происходящего. — Виктор? Виктор медленно поворачивает голову и опускает подбородок. И только сейчас Джейс остро осознает обреченность своего положения. А Виктор смотрит на него сверху вниз, мажет янтарными глазами по все еще красной от сна щеке, растрепанным волосам, дрожащим пальцам, замершим в миллиметре от лодыжки. И Джейс готов поклясться, что прямо сейчас, вот на этом самом месте начинает плавиться. Мучительно и медленно под этой тяжелой внимательностью. Джейс сглатывает скопившуюся слюну и поспешно опускает голову, утыкаясь взглядом в пол. Просто цифры. Обычные измерения. Стараясь двигаться максимально плавно, Джейс подносит конец сантиметровой ленты к внутренней стороне лодыжки, аккуратно обматывает вокруг ноги, совмещая ноль с делениями. Цифры перед глазами плывут, размываются в какую-то радужную кашу, и Джейс трясет головой, моргает. И никак не может отделаться от мысли: если бы он сейчас просто так, невзначай положил ладонь на голень, то его пальцы бы, наверное, сошлись. Джейс снова сглатывает и быстро делает еще несколько замеров в разных точках. Чем быстрее, тем лучше, правильно? Меньше времени на глупости. Джейс выпрямляется. Теперь нужно коснуться бедра Виктора. Дайте кто-нибудь сил. И в придачу желательно хотя бы горстку выдержки. Джейс делает прерывистый вдох и протягивает руку. Кончик ленты касается внешний стороны бедра. Костяшки вторят движению, задевают кожу. Джейс записывает цифру. Что он только что посчитал?.. — Встань, пожалуйста. Джейс не узнает своего голоса. Низкий, сдавленный, с отчетливым придыханием на последнем слоге, которое делает его похожим… То ли от нехватки воздуха вырвалось — он, кажется, забывал дышать последние полминуты, — то ли нервы совсем сдали. Хоть бы Виктор не придал этому значения или, по крайней мере, пусть не подаст вида! Виктор реагирует едва заметным напряжением в плечах. Упирается рукой в край стола, переносит вес на здоровую ногу и с видимым, хоть и скрываемым усилием поднимается. И теперь возвышается над Джейсом, который все еще нелепо стоит на одном колене. Джейс поспешно вскакивает и разматывает ленту почти на всю длину. — Рост, — бормочет он, избегая смотреть Виктору в глаза, и прикладывает конец сантиметра к его макушке, снова опускается, прижимая ленту к полу рядом с ботинком Виктора, ведет ее вверх вдоль тела. — Так… теперь рука, — пальцы скользят по ткани. — И… плечо. Виктор стоит неподвижно, смотрит на противоположную стену, будто выискивает там ответы на все вопросы бытия. А Джейс чувствует себя невероятно неуклюжим, потому что — как можно измерять одновременно так медленно и резко? Джейс отступает на шаг, чтобы записать последнее измерение, и замечает — а может, уже совсем рассудок мешается — быстрое движение. Виктор слегка оттягивает вниз край жилетки, поправляет ее. А Джейсу — нет, точно надо начинать ромашковый чай пред сном пить и переставать ночевать в лаборатории — кажется, что Виктор хотел прикрыть именно ту область бедра, где касался Джейс. Неужели ему так некомфортно рядом с ним? До такой степени? — Все, — выдыхает Джейс, отступает еще на шаг, прижимая к груди свой новый щит в виде листка и ленты. — Я… я думаю, этого достаточно. Виктор молча кивает, берет трость и… покидает лабораторию. Джейс так и остается стоять с прислоненными к рубашке чуть помятой бумагой и сантиметром. Какое-то сумасшествие. По-другому Виктор не может объяснить свои реакции. Виктор оказывается в коридоре и тут же приваливается к стене. Этот Джейс Талис скоро его в могилу сведет! Как можно быть таким нежным и при этом иметь такое тело! Приехали, и как теперь прятаться от позора, который он незаметно прикрыл жилеткой? Стена холодит спину. Виктор зажмуривается до цветных пятен под веками и с трудом проглатывает вязкую слюну. Проклятье. Это просто… реакция. Глупая, неуместная шутка организма на… близость? Сосредоточенность Джейса? На то, как свет из окна падал на его скулу? На все сразу? Он ведь ученый, должен понимать физиологию. Понимание ничуть не помогает справиться с унизительным жаром. Если Джейс догадался… Если он заметил ерзанье на стуле, эти косые взгляды… Что он подумал? Наверняка списал странные дергания на хронические боли в ноге. Да, скорее всего так. Джейс бывает поразительно невнимателен к таким вещам, когда увлечен работой — измерения же можно счесть за работу? Талис не станет разглядывать партнера ниже пояса, правда? Виктор плетется в уборную, чувствуя себя последним идиотом. Бледное лицо, мешки под глазами от недосыпа — кошмары никуда не делись — и постоянного напряжения, растрепанные волосы, с передних прядей которых медленно стекают капли воды, падают на воротник рубашки. Стыд обжигает щеки. Жалкое зрелище. И так же жалко он сбежал от Джейса под предлогом… А под каким предлогом? Он ведь даже ничего не сказал. Просто встал и ушел. Пара минут, которые планировалось потратить на то, чтобы взять себя в руки, растягивается в долгие десять. Вернуться? И как смотреть Джейсу в глаза после того, как он едва не опозорился перед ним? Как делать вид, что ничего не произошло, когда внутри все еще клокочет от смеси смущения, желания и досады на самого себя? На удивление у Виктора получается. Он вытирает лицо бумажным полотенцем, приглаживает влажные пряди и, опираясь на трость, направляется обратно. За это время Джейс успевает прокрутить в голове миллион сценариев, и в каждом из них причина внезапного ухода Виктора — личность с фамилией Талис. Джейс сидит за столом, настолько глубоко погрузившись в свои мысли, что не сразу слышит шаги и стук трости. Лишь когда Виктор подходит к столу и садится на свой крутящийся стул, Джейс вздрагивает и вскидывает голову, цепляется за влажные пряди, темнеющие у лба. Умыл лицо? Голова закружилась? Нога болит? Он слишком резко встал? Кажется, нет… Джейс сказал что-то не то? Да что же он мог такого сказать?! — Виктор, я… что-то не так сделал? Я… может, тебе… — Все хорошо, Джейс. Просто… голова немного разболелась. Джейс подозрительно щурится, но быстро кивает в знак согласия. — Спасибо. Неловкая пауза. Джейс продолжает перекатывать карандаш в пальцах. — Джейс… — Извини за вчерашнее, — перебивает Талис, неловко дергает плечом и упирается локтями в колени. — Тот разговор с Мэл… Я знаю, ты иначе относишься. И я, наверное, был слишком… увлечен. Мне следовало быть тактичнее, учесть твое мнение. Прости. Какое-то время Виктор молчит, справляется с неожиданной сменой темы. — Ты извиняешься… — воздух застревает где-то в трахее, царапает горло. Виктор моргает, с силой трет переносицу, надавливает подушечками пальцев на закрытые веки до цветных кругов. — Но, возможно, извиняться должен я. У Джейса брови недоуменно ползут вверх. Он-то ожидал чего угодно: спора, критики, слов о том, что все в порядке. — Я был так уверен в своей правоте, — продолжает Виктор. — Пожалуй, был слишком категоричен. Возможно, защита — тоже часть уравнения. И вот тут Виктор произносит фразу, которая окончательно выбивает почву из-под ног Джейса. — Дай мне время разобраться. Мне нужно подумать. Объективно, без эмоций. Джейс буквально теряет дар речи. Сидит, слегка приоткрыв рот, и смотрит на Виктора так, словно тот внезапно заговорил на неизвестном языке. Виктор. Его Виктор. Человек принципов, чья моральная твердость в вопросах использования их технологии была для Джейса одновременно источником восхищения и причиной жарких споров. И теперь Виктор… сомневается? Ответ настолько не вяжется с устоявшимся образом в сознании Джейса, что сначала ему кажется, что он ослышался. Или что Виктору все еще нехорошо. Может, он бредит? Джейс хлопает ресницами. Глядит так, будто у Виктора прямо сейчас выросла вторая голова. Может, и правильно смотрит. Виктор сам себя сейчас не узнает. — Виктор… — Джейс наконец обретает голос. — Ты… ты серьезно? Ты действительно готов подумать над созданием оружия? — Да, готов. И вот он, цикл. Снова и снова. Джейс предлагает, горит идеей, тянет вперед, иногда спотыкаясь об острые углы реальности и морали. Виктор анализирует, взвешивает, чаще всего тормозит, указывает на риски, на долгосрочные последствия, которые восторженный ум Джейса склонен упускать из виду. Они спорят, убеждают друг друга, находят компромисс или отступают. Но сейчас… что-то сломалось в привычном механизме. Виктор чувствует где-то в груди неприятный холодок. Стержень, на котором держалась позиция, дал трещину. Пальцы мелко дрожат. Виктор прячет их под стол, сцепляет в замок. Руки, привыкшие к точным инструментам и чертежам. Руки ученого, не солдата. Они всегда стремились создавать, а не разрушать. И он говорит «да» на возможность разработки оружия? Как сильно привязанность может изменить человека? Насколько глубоко она способна проникнуть под кожу, обойти возводимые годами бастионы логики и принципов. Принципы — фундамент. То, на чем строится личность, мировоззрение, самоощущение. Виктор всегда гордился своей непоколебимостью в вопросах этики науки. Потому что видел, к чему приводит пренебрежение ею — и в трущобах Зауна, и в блестящих лабораториях Пилтовера. А потом появился Джейс. Яркий, импульсивный, гениальный и поражающий своими идеями. Спорить с ним невозможно. Соглашаться — тоже. Но Джейс стал партнером, другом и… причиной противоречивой связи, оказавшейся спасением от одиночества и постоянным источником внутреннего конфликта. Ради чего Виктор сейчас идет на попятную? Ради абстрактной защиты Пилтовера, в которую верит Джейс и которую продвигает Мэл? Или ради сохранения этой самой связи с Джейсом? Ради того, чтобы не видеть разочарование, стену непонимания между ними? Чтобы не потерять единственного человека, который делит с ним лабораторию, мечты и… жизнь, как бы сложно ни было признать? Готов ли Виктор отказаться от своих устоев ради дорогого ему человека? Виктор сжимает зубы. И почему виной тому эта привязанность? Сказать «да» — признать, что принципы не так уж и тверды, они гибки и подвержены эрозии под влиянием чувств. А моральный компас Виктора может сбиться, если стрелку тянет мощный магнит личных переживаний. Сказать «нет»… Что тогда? Стоять на своем, но остаться в одиночестве? Сохранить чистоту идеалов, но разрушить хрупкий мост взаимопонимания с тем, кто стал так важен? Виктор трет лицо ладонью. Пальцы холодные. Внутри тоже прорастает морозом. Честно? Он не знает, что это было. Переоценка ситуации? Или слабость? Соблазн сохранить человеческое тепло любой ценой, даже если эта цена — часть его самого? Джейс напротив выдыхает. На лице расцветает полная надежды улыбка. Возможно, в этом и есть суть человеческих отношений — они меняют, заставляют ставить под сомнение незыблемое, искать баланс между идеалами и реальностью, между собой и другими. И все-таки как же странно работает мозг. Несколькими минутами ранее успокаивать затуманенный аффектом разум, чтобы сейчас думать над такой глупостью. Из-за чего? Из-за непорочных ореховых глаз? Пожалуй, Виктору пора признать правду. Он успел привязаться. Слишком сильно для человека, который всегда полагался только на логику.