Во славу политики прогресса

— Эй, ты под ноги-то смотри! Сердце ухает в пятки и замирает. Джейс мгновенно узнает хриплый голос и более спокойный, недовольный. Один — высокий и тощий, с лицом, похожим на обломок скалы. Второй — коренастый, с залысинами и недовольно поджатыми губами. Оба смотрят как на досадную помеху. Как на очередной мешок с мусором, который нужно обойти. — Глянь-ка, — толкает напарника локтем тот, что крупнее, и недоверчиво тычет в левую ногу грязным пальцем. Второй тоже хмурится, разглядывая самодельное устройство. — Ты откуда такой выполз? Ортез. Они заметили ортез. Конечно, заметили. Возможно, слишком сложная работа, даже сделанная из местного мусора. Сейчас они поймут, и все закончится. Но первоначальное раздражение сменяется мрачным любопытством. Талис догадывается, как выглядит: грязный, осунувшийся, в рваной одежде, от него несет потом, болезнью и пропитавшей здесь все ржавчиной. И внутри пробивается истерическое облегчение. Они не видят в нем пилтоверца. Для них он еще один отброс, выживающий на дне калека. Если бы в нем приметили чужака, забили бы ногами минуту назад. Еще секунда — и его бы уже не было. Безымянный труп в канаве. И Джейс решает рискнуть. Собирает остатки воздуха в обожженных легких. Открывает рот, и вместо слов наружу вырывается лишь сиплый хрип. Когда он в последний раз говорил? Джейс пробует снова, с усилием проталкивая звук сквозь спазм. — В… Линии… Шепот выходит едва слышным. Голос, которым он не пользовался целую вечность, ломается. Легкие сводит жестокий спазм, и Джейс заходится в надсадном кашле. Толчок — гулкий удар в висках. В голове взрывается ослепительный белый шум. Джейс заваливается вбок, прижимаясь плечом к стене. Резко мотает головой, пытаясь стряхнуть с себя пелену боли и дурноты. Замешательство. Зауниты синхронно отступают на шаг назад. Тощий морщится, изучая трясущуюся фигуру, приваленную к стене. Брезгуют? — А-а-а… — через время с пониманием протягивает коренастый. — Бизнес встал, и все посыпались. Зауниты переглядываются. Секундный разговор, понятный только им двоим, состоящий из приподнятых бровей и движения подбородка. Тот, что повыше, без лишних слов лезет во внутренний карман потрепанной куртки, достает небольшой пузырек, заткнутый резиновой пробкой. За зеленым стеклом плещется жидкость. — Держи. Привычка, отточенная в лаборатории, где одно неверное движение может стоить тебе конечностей, кричит об опасности. Его приняли за своего, за такого же бедолагу, выкинутого на обочину. Отказ — больший риск. Если он разрушит эту хрупкую иллюзию… Дрожащими пальцами Джейс берет флакон. Стекло холодное и гладкое. Мутное. Не угадаешь, что внутри. Пробка исчезает с характерным звуком, Джейс подносит горлышко к губам, на секунду зажмурившись. Будь что будет. Осторожный глоток. Жидкость на вкус напоминает подслащенную воду. Прохлада мгновенно успокаивает разорванное кашлем горло. Сладковатое тепло волной расходится по телу, начиная от желудка, разгоняя ледяной озноб. Головокружение сменяется зыбкой, но ясной пустотой. Становится лучше. Действительно лучше. Джейс опускает пузырек, глядя на него с недоумением. Заунит забирает пустой флакон и засовывает его обратно в карман, небрежно вытерев горлышко о штанину. — Можешь с нами пойти, — тощий поправляет на плече ремень сумки. — Все равно спускаться товар относить. Джейс стоит, покачиваясь, и переводит взгляд с одного лица на другое. Он изможден, он потерял массу, и это, честно, пугает. Но руки… Талис смотрит на ладони — широкие, в застарелых мозолях и свежих кровавых ссадинах. Они помнят тяжесть молота, упрямство раскаленной стали, усилие, с которым нужно согнуть неподатливый сплав. Тело может быть истощено, но пальцы, способные настраивать тончайшие механизмы, не забыли, что такое грубая сила. Джейс сильнее заунитов — сильнее ведь? Если что-то пойдет не так, он сможет это сделать. Все просто, подойти поближе, одна рука на горло, вторая перехватывает. Резкий рывок, хруст шейных позвонков. Он сможет схватить того, что рядом, и сжать. Так же, как сжимал тиски, закручивая гайку. Так же, как удерживал неподатливый металл, пока тот не примет нужную форму. Сжать, пока трепыхание под пальцами не прекратится. Силы хватит. Второй не успеет и опомниться. Джейс вздрагивает. Придушить? Убить человека голыми руками? Он и правда думает об этом? — Да, — Джейс откашливается, пробуя голос на прочность. — Да, я с вами. Во что он превращается? Коренастый хлопает Джейса по плечу — жест ободряющий, рука тяжелая. Какая фальшь. И почему сознание рисует во всем подвох? Талис принимает приглашение. Зауниты трогаются с места. — Тогда не отставай. И помалкивай, если кто встретится. Вид у тебя, сам понимаешь, не располагает к беседам. Джейс прихрамывает, стараясь попадать в чужой неторопливый, но уверенный шаг. Добавить к щербатому камню металл, и получится отвратительная, но ритмичная мелодия выживания. Узкий переулок. Сверху со ржавых труб капает, воздух напоминает мокрое сукно. Все одинаковое. Стены плачут, из-под решеток в земле сочится пар с запахом гнили. Никаких ливневых стоков — грязная вода течет прямо по улицам. Над головой переплетаются ржавые трубы, полностью ворующие небо. Единственный свет — окна, за которыми не видно жизни. Джейс идет, опустив голову, и смотрит под ноги, концентрируясь на каждом движении, чтобы не думать, не чувствовать, не помнить. Левая нога — скрежет, болезненный толчок в бедро. Правая — ватное касание земли. Скрип. Шарк. Скрип. Шаг, стук трости, шаг. — Все из-за этих ублюдков, — мрачно замечает высокорослый, пнув какой-то мусор. И металлическая скоба на протезе визжит по камню, нога едет в сторону, и отлаженный ритм — думать-не-думать-дышать — ломается с сухим треском в голове. — А ты думал, они вечно будут делать вид, что нас не существует? — басом отзывается впереди идущий, не оборачиваясь. — Перекрыли мост, и все. Сидите в своей яме. — А ноксианцы? — сплевывает другой. — Тоже мне, благодетели. — Ноксианец тебя убьет, так хоть в глаза посмотрит, — возражает спутник, и в голосе проскальзывают странные нотки, похожие на уважение. — А пилтошка будет улыбаться, называть «братья наши нижние», а сам в это время будет думать, как бы еще один налог на воздух ввести. Они нас и за людей-то не считают. Металл взвывает. Боль — живой, мертвые боли не чувствуют — прорезает туман в голове. Джейс громко втягивает воздух, и реальность наваливается запахом гнили и пота. Впервые за несколько минут Джейс по-настоящему услышал, и выстраданная ненависть придала физическое ощущение мишени. Неправда! Он считал. Виктор считал. Они работали ради обоих городов, но вслух он ничего не скажет. И разве слова лишены правды? Зауниты ненавидели маску, которую носил весь Пилтовер. И, что самое страшное, Джейс понимал, что эта маска им чертовски идет. — Ты что думаешь? — спрашивает заунит Джейса в лоб без всякого перехода. Талис поднимает голову, по телу пробегает липкий жар. Что сказать? Мир сложнее, чем «мы» и «они»? — Они… — Джейс прочищает горло. Ищет слова, вспоминает обрывки фраз. Что они ждут услышать? — Все они одним миром мазаны. Заунит криво ухмыляется и хлопает товарища по плечу. — Слыхал? Дело говорит. Они снова трогаются в путь, и Джейсу кажется, что земля уходит из-под ног. Колени подгибаются, ускользает четкость зрения, размываясь по периферии. Огоньки редких фонарей впереди вытягиваются в дрожащие иглы. Джейс сильно зажмуривается и трясет головой. Не помогает. Когда он открывает глаза, звуки сливаются в вязкий гул, в котором теряется и скрежет ортеза, и голоса спутников. Он вслушивается в разговор, но слова долетают обрывками, теряя смысл. Куда они идут? Куда можно так уверенно идти в этом хаосе? Джейс поднимает голову. Впереди, за поворотом, пространство расширяется. Он видит изгиб улицы, слышит нарастающий гул множества голосов. Центральная площадь. А бар, который является ее сердцем… Они ведут его в «Последнюю каплю». Нет, нет, нет, только не туда. Куда угодно, только не туда. Паника бьет набатом в висках, заглушая реальность. Туда нельзя. Джейс резко останавливается. Ортез замолкает. — Ты чего встал? Талис упирается. Судорожно мотает головой из стороны в сторону. Нет. Не туда. Он делает шаг назад, пятится, глаза мечутся по сторонам в поисках пути к отступлению. Фигуры вытягиваются. Слабость превращается в паралич. — Что ты… Джейс разворачивается, отшатываясь. Спотыкается, но ловит равновесие. Два шага. Три. Воздух свободы пьянит на короткое мгновение. Что-то тяжелое и твердое врезается в затылок. Сознание Джейс не теряет, но реальность трескается. Крепкая пара рук вцепляется в локоть. Ноги больше не подчиняются и волочатся по земле. Гул голосов перерастает в рев. Свет вывески расплывается в жирное пятно. Массивная дверь «Последней капли» со стоном открывается, выплескивая наружу волну шума, тепла и запаха пролитого алкоголя. И Джейса швыряют внутрь. Талис врезается в липкий от пролитого пива пол. Удар приходится на плечо и щеку. В ушах звенит. Музыка и гомон резко стихают. Добро пожаловать в «Последнюю каплю». Тишина обрушивается тяжелым занавесом. Смех застревает в чьем-то горле. Кружка с глухим стуком опускается на стол, скрипит отодвигаемый стул. Десятки глаз, до этого лениво блуждавших по залу, устремляются в одну точку. На жалкое, грязное, окровавленное нечто, которое двое заунитов втащили с улицы. — Пилтоверская крыса! — грубые руки впиваются в одежду, одна хватает за шиворот, другая подхватывает под мышки. Рывок, и ноги Джейса сгибаются, готовые подломиться в любой момент. Левая волочится следом. Джейса протаскивают сквозь живой коридор из застывших лиц и жадных взглядов, в которых читается все: от праздного любопытства до откровенной, обещающей скорую и жестокую расправу враждебности. Он видит их всех — обнажающие желтые зубы ухмылки, покрытые сажей лица, дешевый блеск. Но сквозь пелену ненависти он ищет… Кого он ищет? Джейса с силой толкают вперед, он ударяется бедром об отесанное дерево барной стойки и остается висеть на руках конвоиров. — Вандер, — эхом отдается в затуманенном сознании Джейса. — Что за бардак творится в твоем городе? Мы этого ублюдка почти у центральной площади нашли. Ни ноксианцы не смотрят, ни ты. Откуда здесь пилтоверец, а? Вандер. Имя встает на свое место. — Отпустите его. — Да мы за него… — оскорбленно вторит заунит. — Я сказал, отпустите. Заунит и его напарник безропотно разжимают пальцы. Лишенный поддержки, Джейс качается. Ноги подкашиваются, и он валится вперед на стойку. Голова с глухим стуком ударяется о дерево. Ортез издает жалобный лязг. Так бесславно, упасть и умереть здесь. — Представление окончено, — оглядывает притихший зал Вандер, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Это за беспокойство, — он бросает на стойку несколько монет, которые со звоном рассыпаются рядом с головой Джейса и сильно бьют по ушам. — А теперь вон. Оба. Зауниты торопливо сгребают деньги и, бормоча проклятия, разворачиваются и уходят. Остальные посетители тоже начинают расходиться, не желая оставаться под тяжелым взглядом хозяина бара. Из толпы доносится недовольное шипение, кто-то сплевывает на пол, кто-то опрокидывает в себя остатки выпивки, но все послушно двигаются к выходу. Через минуту в баре испаряются все гости, двери закрываются, отрезая шум улицы, и тогда Вандер поворачивает голову в сторону темного угла. — Силко! Джейс лежит щекой на липком дереве барной стойки. Слышит шаги. Приподнимает голову на миллиметр, приоткрыв один глаз. Размытая фигура отделяется от теней в углу и плавно движется к центру. Проступает очертание худого тела. Джейса прошибает волна ледяного пота. Он искал Силко? Силко подходит к стойке и останавливается, изучает жалкую фигуру Талиса. Резко втягивает воздух сквозь зубы. — Все-таки выжил после Линий, — глухо роняет Вандер. — Упрямый, — следует одобрительный смешок. Линии? Он не был в Линиях. Он был в темной сырости, где пахло голодом и отчаянием. Может, в Линиях пахнет так же, но Джейс не уверен и не обладает нужным знанием. К счастью или к сожалению, решить не успевает. К небу прилипает язык. — Я не… — шелестом вырывается из горла. На большее Джейса не хватает: лихорадочно горят легкие. Силко переводит взгляд с Джейса на Вандера. Маска брезгливости исчезает, сменяясь чем-то вроде мрачного сочувствия. Он медленно качает головой. — Да уж, — обволакивает слова фальшивой скорбью. Силко медленно обходит стойку. — Сильно ему досталось. Видимо, пилтоверская закалка крепче, чем я думал. Он наклоняется ниже, и Джейс чувствует на своей щеке холодное дыхание. В зрачке Силко, горящем неестественным оранжевым светом, отражается его собственное перекошенное страхом лицо. Силко сверяет его с каким-то образом в памяти, и в глубине его взгляда проскальзывает удовлетворение. — Помоги мне, — прорезается со стороны барной стойки усталая просьба. — Принеси чистые тряпки и бинты. Побольше бинтов. Нужно обработать его раны. Силко выпрямляется, не отрывая взгляда от Вандера. — Помочь? — он произносит слово так, будто пробует его на вкус и находит горьким. — Ему? Пилтоверцу? Вандер, ты забыл, кто они такие? — Он сейчас просто раненый, не более, — строже возражает Вандер. — Они плюют в нашу сторону, а ты предлагаешь мне тратить наши скудные запасы на пилтоверца? Из сострадания? — Сострадание — то, что отличает нас от зверей, — чеканит слова Вандер. — Ты, кажется, начал это забывать. На лице Силко проступает фантом старой незаживающей раны. Что-то похожее на обиду и разочарование. — Слабость, — выдыхает он. — Ты всегда называл это состраданием. — Он истекает кровью на полу нашего бара! — взрывается Вандер, и его истощенное терпение лопается. — Этого достаточно. — Нет, — отрезает Силко. — Этого, — он делает жест в сторону Джейса, — достаточно, чтобы навлечь на нас беду. Через день весь Заун будет знать, что ты укрываешь у себя пилтоверца. А через два об этом узнают ноксианцы. И они придут сюда не для того, чтобы выпить. Они придут за тобой, потому что ты прячешь врага! — В тот раз, значит, ты ему помог! — рявкает Вандер. — Тогда у тебя не было проблем с помощью врагу! И в затуманенном сознании Джейса все встает на свои места. Вандер не знает. Вандер свято верит, что Силко оказал Джейсу услугу. — Ты подбираешь очередного заблудшего щенка, — улыбка не касается глаз. — А я всего лишь сделал одолжение, — Силко разворачивается. — Помогай ему сам. Шаги бесшумно тонут в тенях. Дверь служебного выхода тихо скрипит и захлопывается. Вандер стоит неподвижно несколько секунд, глядя в пустоту, с шумом выдыхает, и вся его ярость уступает место безграничной усталости. — Ладно, — бормочет он. — Сейчас мы тебя подлатаем. Майло, Клаггор! Джейс опускает голову, лоб снова касается дерева. Все вопросы застыли на языке, так и не сорвавшись с губ. Время смазывается в серую массу, состоящую из полузабытья и приглушенных голосов где-то снаружи. Когда Джейс окончательно приходит в себя, он сидит на жестком тюфяке в тускло освещенной каморке. Перед ним на перевернутом ящике стоит стакан с водой и миска. Содержимое смутно напоминают комковатую кашу, от которой исходит слабый пар. В ней плавают волокнистые кусочки чего-то, что, по всей видимости, должно изображать мясо. В прошлой жизни он бы скривился от такой еды, оттолкнул бы ее с брезгливой гримасой и потребовал чего-нибудь съедобного. Дрожащие пальцы цепляют ложку, зачерпывают совсем немного. Даже если его хотят отравить… Сколько он не ел? Перед глазами расплывается миска, в горле встает тугой, мешающий дышать ком. Джейс подносит ложку ко рту и заставляет себя проглотить. Каша густая, клейкая и безвкусная, но на языке остается непрошеная соль. Талис медленно жует, вспоминая, как двигать челюстью. Съедает еще ложку. И еще одну. Малыми порциями. Травмировать желудок после долгой голодовки — верный способ снова оказаться на грани. Теплая масса опускается в пустой живот, растекается внутри теплом. От простого ощущения — он жив, он в тепле, он ест — плечи Джейса сотрясает беззвучная судорога. И ему кажется, что все будет хорошо. Тело думает иначе. Волна тошноты поднимается из желудка к горлу так стремительно, что Джейс не успевает даже поставить миску. Горло сжимается, глаза наполняются слезами. Талис резко отворачивается в попытках не испачкать еду. Тонкая струйка желчи и той самой серой каши выплескивается на пыльный пол. Обессиленный, он откидывается на стену, тяжело дыша. Трясет. Даже в такой простой задаче он проиграл. Джейс тянется дрожащей рукой к стакану с водой, подносит его к губам и выпивает залпом. Прохладная жидкость — единственное, что его тело принимает без боя. Пустота в желудке и жгучая горечь во рту — последнее, что он помнит, прежде чем провалиться в сон. Забвение обрывается так же резко, как и началось. — Талис. Фамилия, произнесенная вкрадчивым голосом, врывается в пелену сна. Джейс в той же каморке, единственная тусклая лампочка под потолком отбрасывает резкие тени. В одной из этих теней, на перевернутом ящике напротив сидит Силко. — Похоже, местная кухня пришлась тебе не по вкусу. Хорошая игра, — продолжает Силко тем же ровным тоном. — Почти убедительная, — он слегка наклоняет голову, будто изучая редкое насекомое. — Те, кто оплатил твое исчезновение, ценят точность. И очень не любят, когда их вводят в заблуждение. Мне сказали, что с тобой покончено. А ты, оказывается, обладаешь неприятной привычкой воскресать. Джейс молчит. Рот пересох. Под грубыми, но чистыми бинтами на плече и спине легко распознать влажное тепло. Насколько продвинута медицина Зауна? На уровне «плохо» или «ужасно»? — Ты ведь слышал, что сказал Вандер? Джейс заметно кивает. Осколки боли вонзаются в затылок. — Он врет. Не тебе, нет. Себе в первую очередь. Эта его добродетельность… однажды она убьет его. И всех нас заодно, — Силко подается вперед. — Он думает, что может тебя спрятать. Вылечить. А потом что? Отпустить домой с поклоном? Вандер все еще живет в мире, где человечность что-то значат. Но этот мир давно умер. Его похоронил Пилтовер, а Ноксус сплясал на его могиле. Джейс чувствует, как по спине стекает капля холодного пота. Его исчезновение… оплатили? — Я вижу проблему, которую нужно решить. Тебя. Вандер видит возможность проявить милосердие, которое никому не нужно, — Силко откидывается назад, и его поза становится расслабленной. — И именно поэтому ты еще жив. Несмотря на различие взглядов, я ценю Вандера. Его упрямство. Его веру. Раз он хочет поиграть в спасителя, мешать я ему не буду, — Силко смотрит наверх. В темном углу шевелится паутина. — Пока что. Силко встает. Тень вырастает до самого потолка. — Заун не ограничивается стенами бара. И законы у города другие. Силко уже у двери. Рука ложится на ручку. Сейчас он уйдет, и Джейс останется один в новой тюрьме. Сейчас или никогда. Отчаяние ломает сковавший горло лед страха. — Подожди. Голос не его. Надтреснутый шепот, полный пыли и безнадежности. Но Силко его слышит. Спина остается напряженной и прямой. Джейс сглатывает. — Ты… ты же видел Виктора? Силко лениво поворачивает голову. — А, твой друг-калека, — без капли сочувствия. — Я не привык врать в таких вещах. Это непрактично, — Силко поворачивается полностью, делая шаг обратно в помещение. — Он действительно был на площади. И в Линиях. В груди Джейса вспыхивает обжигающий огонь. Надежда настолько сильная, что вытесняет и боль, и страх. Виктор жив. Он был здесь. Не все потеряно. У всего есть смысл. На его лице, должно быть, отражается вся эта буря. — Он был совсем плох. Но упрям. В этом вы похожи. Джейс подается вперед, готовый вскочить, забыв про раны, ортез, про все на свете. — Где он? — Он мертв. Два слова. И бьют, как молот по стеклу, и хрупкая надежда разлетается на тысячи осколков. — Его убили на мосту, — продолжает Силко бесцветным голосом, не оставляющим ни единой щели для сомнения, забивает последний гвоздь в крышку гроба. — В тот день расстреляли всех, кто оказался не в том месте не в то время. Виктор оказался именно там. Джейс падает обратно на тюфяк. Тело перестает держать. Сила, которая вела сквозь боль и грязь, заставляла цепляться за жизнь, иссякла. Вся она была в одном имени. А теперь имени нет. И нет ничего. Прежде чем щелкает замок, до ушей Джейса доносится брошенный через плечо вердикт. — Жаль. И именно это бесстрастное слово становится последним ударом, который сокрушает все, что еще оставалось внутри Джейса. Подпись под смертным приговором его души. Отсутствие пульсации в плече и спине ощущается непривычно. Все ради шанса. Ради возможности жить дальше. Ради Виктора. Каждый шаг, каждый вдох, каждая секунда унижения были осмысленны. У них была цель. Найти Виктора. Спасти Виктора. Вернуться вместе с Виктором. Джейс медленно обводит взглядом убогую каморку. Зачем Вандер спас его? В мертвой тишине Талис слышит самый страшный звук на свете — треск ломающегося мира. Его мира. Сначала ощущение, как тонкая трещинка на стекле, которую замечаешь лишь при определенном свете. Мысль, не облеченная в слова, скользит по краю сознания. Все кончено. Она похожа на посторонний шепот, на чужую идею, случайно залетевшую в голову. Джейс отмахивается от нее. Нужно думать. Нужно… Но думать не о чем. Мозг сейчас беспомощен. Он отказывается выстраивать логическую цепочку, найти новый план и новую цель, все пути обрываются у одной непроходимой стены с надписью: «Виктор мертв». И тогда трещина начинает расти. Она ползет, разветвляясь, по всему существу. Зачем он здесь? Зачем он выжил после падения? Зачем терпел унижение? Ради чего была вся эта борьба, если главный приз оказался разбит еще до того, как он до него добрался? Зачем терпеть боль? Физическую, которая снова начинает напоминать о себе нытьем. Душевную, которая в тысячу раз хуже. Может, просто перестать? Перестать дышать, перестать чувствовать, перестать быть. Лишенное цели сознание пожирает само себя. Джейс смотрит на руки. Они создавали чудеса инженерии. Они должны были изменить мир. Что они могут сотворить теперь? Еще одну бесполезную вещь в мире, где самое ценное уже уничтожено? Нет потерь. Нет Виктора, который умер. Нет Джейса, который не смог его спасти. И беспамятство кажется самым желанным сокровищем во вселенной. Одна-единственная капля срывается с ржавой трубы под потолком и с глухим шлепком разбивается о бетонный пол. Рушит броню оцепенения. Кап. Кап. Ритм. Часы. Метроном, отсчитывающий… оставшееся время? Время до чего? Тик-так. Виктор постукивает пальцами по столу, задавая ритм их общей мысли. Шаг, стук трости, шаг. Прихрамывающий ритм Джейс мог узнать из сотен других. Сухой кашель. Его он научился игнорировать. Звук — фон. Он обещал его остановить. Фантом бьет по голове. Раз. Другой. Он обещал… Тик-так. «Месяц… — повторяет он задумчиво. — Не так много». Кап. Кап. Воздух в каморке густеет, забивается в легкие, и Джейс понимает, что не может вдохнуть. Тусклая лампочка под потолком пульсирует в такт сердцу, заливая все тошнотворным светом. Джейс упирается рукой. Боль вышибает из глаз слезы. Левая нога в сковывающем ортезе подгибается. Шепот, полный наивной веры в лучшее, рубит наотмашь безжалостная правда и припечатывает гниющим убеждением. Голоса в голове сливаются в отвратительный хор. И над всеми ними звучит разочарованное «Мы справимся. Вместе». Нет никакого «вместе»! Он один. Сломанный. Бесполезный. Предатель. Джейс отталкивается от стены, проезжая по скользкому полу. Сжимает руки в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови. Крошится штукатурка, осыпает пальцы едкой пылью. Джейс обмякает, сползая на пол. Воздуха все так же не хватает. Талис дышит через рот и прислушивается. Сердце замедляет безумный бег, переходит на усталые тяжелые удары. Из груди вырываются задавленные всхлипы. Капля с трубы продолжает безразличное дело. Прогресс мертв. Джейс — уцелевшая шестеренка великого механизма. Все еще существует и даже вращается по инерции, но больше не является частью чего-то целого. Бесполезна. Зачем существовать детали, если машина, для которой она была создана, уничтожена? Талис смотрит на мутный проблеск света из-под щели двери. Мышцы дрожат от напряжения. Джейс качается. Двигается по направлению к выходу. Блеклое сияние растягивается в длинную линию. Джейс, не издав ни звука, тяжело рушится на грязный пол за миг до того, как сознание окончательно отказывается принимать реальность. Резкий холод выдергивает из темноты. Джейс распахивает глаза. Он больше не в душной каморке? Бедра леденит грубая металлическая скамейка. Воздух здесь плотный, пахнет сыростью и чем-то кислым, но он свежее, чем тот, что был внутри, и заставляет легкие работать. — Эй, очнулся? Голос молодой, немного басовитый. Джейс медленно поворачивает голову. Широкоплечий парень с коротко стриженными темными волосами и флегматичным лицом. — Вандер просил присмотреть, — продолжает он, заметив, что Джейс не собирается отвечать. — Сказал, ты совсем скис. Велел вытащить тебя на воздух, пока он делами занят. Делами. Джейс пытается вспомнить. Каморка. Силко. Угрозы. Щелчок… А потом все поплыло. Виктор… — Где я? — скрип ржавых петель. — Переулок за «Последней каплей», — парень пожимает плечами. Джейс моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Голова гудит. Он смотрит на свои руки. Дрожат. — Как ты? Как он? Ось его мира рассыпалась в прах. Ответ застревает в горле, превращаясь в панический ком. Вместо слов Джейс несколько раз подряд судорожно кивает. Движение получается резким, неестественным, больше похожим на припадок. Парень смотрит на него секунду, потом, кажется, решает, что этого достаточно. — Ну, раз нормально… — он поднимается со скамейки, разминая плечи. — Меня там Майло ждет. Ты только не уходи никуда. Вандер сейчас подойдет. Он удаляется, не оглядываясь, тяжелые ботинки гулко стучат по мокрой брусчатке и вскоре затихают за поворотом. Джейс остается один. Медленно поднимает голову и оглядывается. Стены домов, покрытые грязью, нависают друг над другом, смыкаясь где-то вверху. Вместо неба — переплетение огромных труб, мостков и кабелей, с которых изредка срываются тяжелые капли. За углом здания тускло мерцает вывеска. Свет отражается в лужах, рисуя на мокром камне искаженный силуэт шипящей кружки. Джейс опирается дрожащей рукой о стену строения. Кирпичная крошка впивается в ладонь. Ноги отказываются держать вес. Джейс прижимается плечом к стене, чтобы не упасть. Отталкивается и, не глядя в сторону бара, делает шаг. Лабиринт из ржавого, плачущего конденсатом металла и мокрого камня. Разум — мутный туман. В нем вспыхивают и гаснут образы: насмешливое лицо Силко, широкая спина Вандера и снова, и снова, доводя до тошноты — пустой стул в лаборатории, стоит у доски, на которой застыли недописанные формулы, гениальные в своей незавершенности, и тишина там, где должен звучать знакомый кашель, которого Джейс больше никогда не услышит. Рваное дыхание. Ступени крошатся под весом, заставляя цепляться за торчащие из стены прутья арматуры. Пыль забивает нос, оседает в легких. Ветер ревет. Мечется между уродливыми, нагроможденными постройками Нижнего города, сдирает с них лохмотья ржавчины и швыряет в лицо Джейсу ледяную крошку вместе с едкой химической взвесью. Забирается под кофту, ерошит темные волосы, вынуждает их липнуть к влажному лбу и лезть в глаза. Как он здесь оказался? По каким гнилым лестницам привело его отчаяние? Разве важно, когда путь остался один — вниз? Голова раскалывается. Джейс прижимается всем телом к холодному краю несущей стены, одна рука намертво вцепилась в бетон. Левая нога подрагивает, и металл тихо поскрипывает в такт ее дрожи, вторит внутреннему надлому. Талис смотрит вниз. Желудок сжимается в ледяной комок. Джейс вцепляется в стену еще крепче. Всего один шаг. Ничтожно малое движение — разжать пальцы. Позволить ветру сделать свое дело. Костяшки пальцев белеют от напряжения. Джейс вновь смотрит вниз. Не так уж и высоко. Этаж пятый, может, шестой заброшенного промышленного здания. Для здорового человека — верная смерть. Для него, с искалеченной ногой — гарантия. Больно не будет. Или будет, но недолго. Поток ветра отбрасывает назад. Взрыв. Волной прошлого выбивает из легких весь воздух. Джейс неуклюже переносит вес, разворачивая корпус. Левая нога в ортезе двигается с задержкой, часть сломанного механизма прикручена к живому телу. Джейс делает шаг. Соскальзывает рука. Знакомый леденящий ужас свободного полета, свист воздуха в ушах. Зрение сужается до черного тоннеля, в конце которого с бешеной скоростью несется навстречу мозаика из гнилого железа и выщербленного камня. Перед глазами вспыхивает искаженное паническим ужасом, любимое до боли в груди лицо Виктора. В ушах — отголоски отчаянного крика, зовущего по имени дорогим голосом. Серое небо и ржавые конструкции меняются местами в безумной карусели. Ветер ласково треплет волосы. Треск ломающихся костей. Влажный финальный хруст, и тело Джейса с отвратительной податливостью врезается в широкую трубу, идущую между строениями несколькими этажами ниже. Удар приходится на спину. Сила отбрасывает его, и Джейс мешком валится на гору прелого мусора, подминая под себя рваный брезент и битое стекло. Искаженная перспектива. Забавно. Ноги под неестественным углом и кусочек затянутого дымкой неба. Если его падение будет таким, смерть обеспечена. Воздух снова обжигает легкие. Джейс моргает. Рука мертвой хваткой сжимает неровный край бетона, ноют суставы. Он стоит на пороге избавления и цепляется за жизнь, парализованный страхом перед актом, который должен принести покой. За что оно так держится, это глупое, упрямое тело, когда душа уже давно сделала свой выбор? Хватит. Хватит этого бесконечного перетягивания каната между памятью и желанием все забыть. Джейс мысленно просит прощения за невыполненное обещание, данное Химене. Ее плечи слишком хрупки, чтобы взваливать на них еще и сломанную жизнь Джейса. Заходить на чай — такая мелочь, правда? Всего лишь чашка чая. Всего лишь целый разрушенный мир, где он был просто сыном, а не падшим Лицом Прогресса. А потом Джейс обращается к тому, кто стал для него центром вселенной. К тому, чье отсутствие создало в его душе втягивающую в себя весь свет черную дыру. Джейс просит прощения у Виктора. Не с лекарством в руках, не с триумфом на устах, а вот так — сломленный, пустой, ищущий лишь одного: снова оказаться рядом. Даже если это «рядом» — бесконечная темнота. Они ведь обещали друг другу? Вместе до конца. И если твой конец, Виктор, наступил там, в дыму и пламени, то почему его, Джейса, должен быть иным? Прости, что немного задержался. Прости за то, что не сказал… Да разве теперь важно, что он не сказал? Палец за пальцем Джейс разжимает ладонь. Холодная шершавая балка больше не впивается в кожу. Рука безвольно падает вдоль тела. На краю пропасти его удерживает хрупкое равновесие и переменчивый порыв ветра. Шаг. Джейс плотно зажмуривает глаза. Трус. До самого конца — трус. Не хочет видеть серое заунское небо, несущиеся навстречу трубы и ржавые мостки. Отказаться от мира, который отнял у него все, не замечать уродства и безразличия. За закрытыми глазами нет грязи. Пусть темнота придет изнутри, прежде чем поглотит его снаружи. Если очень повезет, там его ждет знакомый силуэт, склонившийся над чертежами. Тело окончательно лишается точки опоры, смещается центр тяжести, и его неумолимо тянет вперед и вниз. Сгорает в ядовитом воздухе Зауна последней алой точкой на сетчатке мироздания. Джейс шагает за грань. И даже сейчас, Виктор, ты мешаешь не думать.