Во славу политики прогресса

Уборка заканчивается внезапно. Не то чтобы они были против сделать перерыв. Скорее, наоборот: руки уже действуют по инерции, а взгляд цепляется за мелочи — засохшее пятно на столешнице, обломок винта под батареей. Джейс поднимает его, вертит между пальцами и не может вспомнить, откуда он. На пороге стоит Кейтлин. Простая темная одежда без знаков отличия, будто она нарочно выбрала что-то, что не будет бросаться в глаза. Уставшая. Первое, что читается во взгляде, даже рядом не стоит с переутомлением. Кейтлин качает головой — не верится. В руках — бумажный пакет, на этот раз с чем-то, что пахнет свежей выпечкой. — Подумала, вам, наверное, нужно что-то посущественнее. Как вы? — В процессе восстановления, — Джейс отступает в сторону, пропуская Кейтлин внутрь. Они проходят на кухню. Кейтлин ставит пакет на стол. Нужно что-то сказать, да? Какое-то вступление, фразу, которая обозначит, что они не просто сидят за одним столом по совпадению. К счастью, мучиться долго не приходится. — Мы вчера… так и не успели толком поговорить, — осторожно начинает Кейтлин, садясь за стол. — Джейс, твоя нога… Что случилось? Джейс и Виктор переглядываются и одновременно делают глубокий вдох. Опять окунаться в кошмары, рассказывать все заново, перебирать в памяти каждый омерзительный момент. Почему каждый раз приходится возвращаться туда? И можно ли однажды рассказать так, чтобы самому не слышать собственный голос? Виктор без стеснения выкладывает все подробности своих визитов в Заун. Джейсу даже не приходится объясняться, поэтому он подхватывает повествование только тогда, когда речь заходит о политических настроениях в Нижнем городе. Прочувствовал на собственной шкуре, спасибо, больше не хочется. — Вай? — переспрашивает Кейтлин, как только слышит упомянутое Виктором имя. — Ты видел ее? Она в Зауне? С ней все хорошо? — Да, — Виктор зажмуривается, кивает. — Поверь, когда мы уходили, она была живее всех нас. Кейтлин выдыхает — своеобразный знак продолжать. Джейс рассказывает о баре, о массивной фигуре Вандера, и, когда дело доходит до Силко, Кейтлин хмурится, складывая в голове кусочки головоломки. — Стоп, стоп, стоп, — прерывает она его тем самым недоуменным голосом следователя, нашедшего нестыковку. — Сестра Вай умерла от передозировки мерцания, так? Вам не кажется странным, что Силко, который был для нее как отец, продолжает производить этот наркотик? Хороший вопрос… Джейс смотрит на Виктора — тот выглядит не менее озадаченным. Как они могли упустить эту деталь? Джейс первым приходит в себя, потому что именно в этот момент понимает: да, странно. Настолько, что хочется отмахнуться, списать на заунскую логику, где жестокость идет рука об руку с любовью, а противоречия никого не смущают. — Я… не думал в таком ключе, — признается он. В голове всплывает лицо Вай: горящий ненавистью взгляд, непоколебимая уверенность в чем-то, чего он сам не замечает. — Что-то не сходится, — Кетйлин встает и начинает ходить по кухне. — Вай уверена, что Силко ненавидит Ноксус. Ты, Джейс, говоришь, что он сам отправил тебя в засаду к ноксианцам, — она останавливается у окна, глядя на проснувшийся город. — Его приемная дочь, которую, как я понимаю, он любил, умерла от мерцания. И после этого он становится главным дилером, распространяя наркотик, который убил его же ребенка? Люди сложны, да, но это уже… — Кейтлин не движется пару секунд, уставившись на проходящих за окном прохожих. Два человека — больше, чем обычно. В последнее время люди предпочитают ходить в одиночку. — Вариант первый: Вай ошибается. Силко всегда был предателем, работал на Ноксус и плевать хотел на своих дочерей. Он использует смерть как легенду, а сам наживается на горе других. Это возможно? — Вполне, — соглашается Виктор, слишком хорошо зная Заун, чтобы сбрасывать со счетов такую вероятность. Внизу ради власти идут по головам, перешагивая через все. — Но это не объясняет, почему он помог Вай, когда она была ребенком. По ее словам, он спас ее и Паудер после смерти их родителей. Зачем? Чтобы вырастить себе врага? — Тогда вариант номер два, — не спорит Кейтлин, допуская версию Виктора, и поворачивается к Джейсу. — Силко тебе солгал. Допустим, он не работает на Ноксус, а ведет свою игру. Но тогда зачем он отправил тебя к ним? Зачем сказал, что Виктор мертв? Слишком прямое напоминание. Джейс на секунду закрывает глаза. Зачем? Чтобы избавиться от него? Проверить? Сломать? — Убить — да, но устраивать такой сложный спектакль… — пальцы барабанят по подоконнику. Секунда, вторая. Кейтлин замирает. — Что, если правы все? Силко ненавидит Ноксус, но вынужден с ними работать. Он скорбит по своей дочери, но по какой-то причине должен продолжать производить мерцание. Виктор хмурит брови. Он сам пошел в Заун за мерцанием, потому что боль была сильнее принципов. Тоже скрывал истинные мотивы и лгал Джейсу. Делал ли он это, потому что был предателем? Отчаяние и ложно понятая необходимость защитить Джейса от своей слабости — две вещи, которые толкали его все ниже и ниже. Что, если Силко делает то же самое только в масштабах целого города, и ставки у него гораздо выше? — Мы видим лишь верхушку айсберга. И Вай, и ты, Джейс, и мы все… смотрим только на одну грань, не видя целой картины. — Есть один способ узнать, — предполагает Виктор. — Если Силко находится под чужим влиянием и его заставляют что-либо делать, то должен быть тот, кто давит. — Думаешь, ноксианцы держат Силко на поводке? — Джейс потирает лоб. — Это объяснило бы все, — подхватывает Кейтлин. — И его сотрудничество, и производство мерцания, которое он, возможно, контролирует не до конца. Это объясняет даже, почему тебе, Джейс, удалось выжить при встрече с ноксианцами. Ноксус мог приказать доставить тебя живым для допроса или в качестве заложника. В такой ситуации даже как-то приятно слышать подобные рассуждения от Кейтлин — навевают воспоминания о прошлом. У любой проблемы было решение, если разложить ее по полочкам. Уверенный голос Кейтлин, анализ улик — и, кажется, все как раньше. И одновременно будто из-под ног опору выдернули, а Джейс все еще делает вид, что стоит. — На помощь от Совета рассчитывать не стоит, — Кейтлин снова начинает мерить шагами кухню. — Меня отстранят от расследования, как только я заикнусь о Ноксусе. Скажут, что пытаюсь развязать войну. А если я попрошу у Совета отряд для спецоперации внизу, они скорее отправят армию, чтобы сровнять Заун с землей, чем позволят провести точечную миссию, которая может вызвать политический скандал. А любое официальное действие Джейса приведет к катастрофе для Виктора. Прямая дорога в тюрьму, если не на эшафот. А бездействие обречет Заун и, возможно, Пилтовер. — Значит, все должно пройти неофициально, — заявляет Кейтлин с той долей с детства знакомой Джейсу решимости. — Я спущусь в Заун. — Нет! — Джейс, не кричи, — щурится Кейтлин. — Послушайте, вы оба рассказали мне то, что полностью меняет расклад. Совет считает, что Заун продался Ноксусу. Они готовятся к войне, закрывают город, ищут виновных… — она бросает сожалеющий взгляд на Виктора. Ну конечно, куда ж без этого. — Они не будут разбираться, а просто ударят. Но если мы публично заявим, что в Зауне действительно находится база ноксианцев, это перестает быть внутренним конфликтом и становится актом агрессии со стороны другого государства. И тогда Совету придется действовать. Их хлипкий союз с Ноксусом рухнет. Унылое лицо Джейса, по-видимому, привлекает внимание Кейтлин. Надо ведь и с предстоящим допросом как-то разобраться. Хотя тот скорее будет очередной формальностью. Талиса выслушают, поблагодарят и отправят под домашний арест, чтобы не раскачивал лодку. — Совет пока молчит насчет тебя, — единственная хорошая новость. — Это дает нам время. Если я приду к ним с доказательствами, у тебя появится шанс рассказать свою историю, а не ту, которую они для тебя уже наверняка написали, — Кейтлин переводит взгляд на Виктора. — И у тебя он появится. Потому что ты станешь ключевым свидетелем. Что ж, стоит еще раз всколыхнуть раны. Джейс и Виктор вспоминают все детали, которые они опустили в первоначальном рассказе для Кейтлин. Вывод напрашивается один: Силко знал о взрыве, Силко замешен в политической игре, и единственный человек, который может выйти с ним на связь, — Вай. — Путь, который указал мне Силко… — задумывается Джейс, — вел к промышленным зонам. — Ямы, — подсказывает Виктор, прокручивая в голове фразы Вай о том, где именно нашли Джейса. Все сходится. Старая очистительная станция и огромный заброшенный комплекс. Значит, Силко знал, где находится территория ноксианцев или же место встречи. Он был уверен, что Джейса будут поджидать. Ноксус сейчас контролирует как Линии, так и Ямы. К тому же подслушанный Джейсом разговор двух заунитов наводит на еще одну мысль: что, если «точка», ставшая монопольным источником чего-то ценного после того, как контрабанда из Пилтовера прекратилась, — главный распределительный центр мерцания, контролируемого Силко? Уголек карандаша оставляет на самодельной карте Зауна новый штрих. Вот здесь, на этом углу, Виктор слышал слишком резкий акцент. А этот склад… у него дежурили люди с военной выправкой. — Мы с Вай найдем Силко, — подводит итог Кейтлин, — и заставим его говорить. Виктор добавляет новую пометку. — И, Джейс, — обращается Кейтлин к Талису уже на пороге, — перед тем, как тебя вызовут в Совет… навести маму. Химена. После той короткой встречи он так и не нашел времени зайти к ней снова. Сколько же он ее не видел? С тех пор как он ушел, на прощание обняв ее, его не покидало это засевшее глубоко в душе чувство вины, к которому примешался запах герани и свежей выпечки, а еще тепло обеспокоенных глаз и гнев на собственные лживые полуправды о новом проекте и о том, что с Виктором все хорошо. Он обещал навещать ее чаще. Обещание Джейс не выполнил. — С ней что-то случилось? — сердце сжимается от страха. Он и не подозревал, что там еще осталось место для него. — Нет-нет, с ней все хорошо, — быстро успокаивает его Кейтлин, а смотрит на руки, на сложенные бумаги, куда угодно, только не на Джейса. — Просто… ты сам все поймешь, когда выйдешь на площадь. При чем здесь площадь? Что такого может быть на площади, связанного с его матерью, о чем Кейтлин не может сказать прямо? Джейс перебирает варианты, один страшнее другого, но ни один не кажется ему логичным. Как же он устал от загадок и полунамеков… Кейтлин, видя растерянность Джейса, делает шаг навстречу, и прежде чем он успевает что-то понять, его обвивают руками и крепко обнимают, и Джейсу остается только сдерживать этот дурацкий комок в горле, чтобы не всхлипнуть, не выдать ту жалость к себе, что скопилась внутри. Кто же ждал такой внезапной нежности посреди всей этой суматохи? — Я скучала, — шепчет Кейтлин так тихо, что Джейс скорее чувствует вибрацию ее голоса, чем слышит слова. И, развернувшись, будто прощения просит, Кейтлин убегает из квартиры. Джейс все прожигает взглядом дверь, пока звук шагов окончательно не затихает. — Она справится. Джейс встряхивает головой. Виктор стоит, опираясь на столешницу. — Они с Вай справятся, — поправляет себя Виктор. Звучит так уверенно. Так же, как когда-то говорил, что идет в больницу на осмотр. И Джейс верил, пока Виктор спускался в грязь Зауна, чтобы купить себе еще одну отсрочку от боли. Ложь была не самым страшным. Страшнее было то, с какой легкостью Джейс в нее вцепился. — А пока, — Виктор кивает в сторону спальни, — нам нужно закончить с уборкой. Вернуть себе контроль хоть над чем-то в этом мире, который в какой-то момент начал лететь к чертям. Политику Совета нельзя вычистить щеткой, а ошибки прошлого не стереть тряпкой. Вода в ведре быстро мутнеет, становится серой. Виктор двигается медленно, экономя силы, и Джейс старательно отводит взгляд, чтобы не замечать этой аккуратности. Если оттереть каждое пятно и расставить книги по росту, может, и хаос снаружи немного отступит. Когда последняя пылинка стерта с поверхности, а смятая простыня идеально ровно лежит на кровати, они останавливаются посреди прибранной квартиры. — Подумать только, — Джейс опирается на швабру и с театральным вздохом оглядывает комнату. — Если бы Совет увидел, на что мы способны с парой тряпок и ведром воды, они бы немедленно поручили нам реорганизацию всего городского управления. И становится почти легко. Почти. — Не думаю, что бюрократию можно вытереть, как пыль. — Ты просто недооцениваешь эту швабру. Так вот как это теперь будет? Притвориться, что ничего не изменилось, пока трещины ползут по стенам? Нужна ли эта прошлая обманчиво-родная жизнь теперь, когда он знает, из чего она сделана на самом деле? Подготовка ко встрече с неизвестностью занимает не так уж много времени. Не больше, чем когда Джейс собирался к спуску в Заун. Он надевает свежую рубашку, брюки. Волосы аккуратно зачесаны назад. Виктор, наблюдающий за ним с кресла, тихо усмехается. — Надо же. А ты снова почти похож на советника Талиса. — Сочту за комплимент, — Джейс подходит к двери и начинает обуваться. — Постараюсь недолго, — выпрямляется, подходит к двери. — Виктор… — Иди, — не дают закончить. — Все нормально. Не забудь купить пирожные. Дверная ручка так и не поворачивается. Джейс не помнит, когда рассказывал об этой семейной традиции Виктору, и рассказывал ли вообще. Может поздно ночью в лаборатории, когда они работали над очередной партией перчаток? И как эта затерянная в океане их разговоров деталь сохранилась в памяти Виктора? — Обязательно. Джейс делает несколько шагов по коридору, и, дойдя до лестницы, оглядывается. Виктор, наверное, сейчас вернется на кухню, сядет за стол. Или, может, подойдет к книжной полке и проведет пальцами по корешкам его книг. Странно. Джейс качает головой. Да, даже самый гениальный футуролог, предсказывающий траектории развития целых цивилизаций, не смог бы предугадать того, что Виктор будет стоять в его футболке и советовать ему не забыть купить пирожные для мамы. Спустившись по лестнице, Джейс останавливается на улице. Город изменился. Прежний Пилтовер, который он покинул, всегда шумел в движении. Атмосфера, ударившая в лицо еще в день возвращения, никуда не делась. Патрулей на улицах больше. Миротворцы перестали ходить расслабленными парами, отдав предпочтение тройкам. Сбились в кучи и смотрят по сторонам так, будто ждут нападения. И люди. Исчезла та легкая беспечная суета, которая всегда была свойственна Пилтоверу. Никто не стоит на углах, болтая. Все куда-то спешат, уткнувшись взглядом в брусчатку. Разговаривают тихо. Похоже, стена выросла не только на мосту. Прошла невидимыми щелями по всему городу, разделив его на «мы» и «они», и все прикидываются, что ничего не изменилось. Джейс недалеко ушел. Путь к булочной — через площадь, поэтому лишних кругов делать не приходится. Редкие взгляды, которые Джейс ловит на себе, сочетают, кажется, смесь страха, затаенного гнева и удивления, но он решает не разбираться в этом непонятном сплаве. Идти вперед, не думать и не строить догадок. Тревога ползет вверх по позвоночнику. В центре площади стоит временный мемориал. Несколько больших плит из черного полированного гранита, на которых золотом высечены имена погибших при взрыве. И Джейс понимает, что во взгляде Кейтлин, в ее глазах, которые она старательно старалась спрятать, плескалась бездна. И на дне там лежал погребальный венок, который она так и не решилась возложить. Над скорбным списком возвышается памятник из белого мрамора. В руке тяжелеет молот. С одного ракурса выглядит как судейский молоток, знакомый символ закона и неоспоримой власти Совета. Но стоит сделать шаг в сторону, и свет ложится иначе: форма становится грубее, вес — ощутимее, и вот уже кузнечный инструмент. Тот, что звенел в руках его предков, выбивая из металла не оружие, а полезные вещи. С чего все началось, и чем все грозит закончиться. Власть, рожденная из ремесла. Или ремесло, погребенное под властью. Джейс уже не уверен, какой вариант ему ближе. Город не считал его пропавшим. Город похоронил его торжественно, с почестями, превратив в символ и две строчки на камне. Лицо мраморного двойника обращено к восстановленному зданию Академии, тому крылу, где до взрыва находился большой зал заседания Совета. Каменный Джейс смотрит вдаль на новые витражные окна с тем выражением несгибаемой уверенности, которой у настоящего Джейса сейчас нет и в помине. У подножия собственного надгробия лежат цветы — скромная дань народной любви или привычки. Бутоны уже увяли. Среди них — свежие белые лилии. Кто-то все еще приходит сюда. Кто-то помнит. Ветер доносит сладкий аромат. Джейс отшатывается. Если весь Пилтовер считает его мертвым, значит, Химена стояла здесь и смотрела на его выкованное имя. Ей ведь принесли официальное извещение? Наверняка пришел миротворец в парадной форме, снял шлем и сказал какие-то заученные слова о долге и героизме. А потом соседи приносили еду, говорили что-то сочувственное, качали головами. И Химена осталась одна. Как часто она приходила на площадь, чтобы возложить цветы? Дошли ли до нее новости? Прошел всего день с его возвращения. Кто мог ей сообщить? Сосед услышал слух, прибежал, задыхаясь. Поверит ли она или примет за бесчеловечную шутку? Решит, что люди жестоки в своей жалости, а сама она сходит с ума, раз ей такое мерещится? Джейс разворачивается и практически бежит с площади, сворачивает на улицу, где воздух пахнет дымком из печных труб. Кованая ограда, молот и щит — герб их семьи, который он с гордостью воспроизвел на костыле для Виктора. Про пирожные Джейс забывает напрочь. Стук. Раз, два. Тишина. Может, всего несколько ударов собственного сердца. Джейс снова заносит кулак, раздается шаркающий звук. Щелчок замка. Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Химена. У нее седины в волосах стало больше, выбивается из пучка серебряными прядями. Плечи опущены. В уголках глаз залегли глубокие тени. Химена смотрит на него, и Джейс силится нащупать удивление, шок, счастье, облегчение. — Чем могу помочь? На секунду Джейс отказывается понимать происходящее. Вот сейчас она моргнет, разглядит его повнимательнее, и на ее лице появится хоть какая-то эмоция. Химена стоит и ждет ответа от незнакомца на своем пороге. — Мама… — он протягивает к ней руки, показывая ладони. — Мам, это я. Она смотрит на его лицо, на шрам на брови. Что-то знакомое в этом человеке, который так похож на ее сына, но в то же время совсем другой. Рука, сжимающая край двери, мелко подрагивает. Пустота в глазах дрожит недоверием, потом робкой искрой надежды, и Химена отцепляет пальцы от двери, тянется к сыну. — Джейс? Шершавые — два отпечатка неживого металла для протезов — пальцы касаются кожи. Химена ведет подушечкой по шраму, ниже по скуле, по щетине, которой раньше не было. Узнала? Из груди вырывается задушенный стон, глаза наполняются слезами, и Химена падает в объятия, вцепляется в белую рубашку с отчаянной силой тонущего, который вдруг нащупал землю, плачет, сотрясаясь, и Джейс обнимает ее, прижимает к себе так крепко, как только может, утыкается лицом в ее седеющие волосы, вдыхая тот самый родной, ни на что не похожий запах дома, и чувствует, как слезы прожигают ткань насквозь, и сердце наконец-то начинает оттаивать. Химена отстраняется первой, и то не по своей воле — ноги подкашиваются. Джейс подхватывает ее, не давая упасть, ведет ее внутрь в знакомую полутьму гостиной, закрывает за собой дверь. Химена отпускает его рубашку, проводит ладонью по его плечу, по руке, все еще до конца не веря. И вдруг — растерянность. Очнулась и не понимает, что делать дальше. Джейс подталкивает Химену к кухне, поддерживает, хотя сам едва стоит — закованная в ортез левая нога начинает ныть, как шрам на погоду. Они садятся за стол, долгое время молчат. Дом потускнел. Чувствуется не сразу, но стоит приглядеться — во мнимом уюте сквозит сиротливое запустение. Почему здесь так тихо? Где тот живой шум, который всегда сопровождал его возвращения домой? Герань на окне поникла, листья пожелтели. Пыль, которую Джейс не сразу приметил, тонким слоем покрывает подоконник. Химена, видимо, совсем забросила уборку. — Ты похудел. Химена сжимает ладонь Джейса обеими руками. Джейс открывает рот, чтобы ответить, и слова выходят с трудом. Что он мог ей ответить? Описать запах гари после взрыва в Совете? Рассказать про Ноксус, Силко, про кровь и страх? И пока он выдавливает из себя несколько простых, ничего не значащих фраз, Химена отпускает его руку, встает, достает подсохший хлеб. Тихонько закипает чайник. По деревянной столешнице, зажигая крошечные искорки в гранях сахарницы, ползет луч. Легкий сквозняк пробирается через приоткрытую форточку, шевелит пожелтевшие листья, и кажется, само растение делает облегченный вдох. Джейс остается дома до самого вечера. Они говорят о прошлом. Химена вспоминает его детство, рассказывает о привычках его отца, о том, как Джейс постоянно ломал свои игрушки, желая понять, как они устроены. Джейс поливает несчастную герань, вызывается помочь по дому, и Химена дает ему тряпку. Он открывает тяжелые шторы в гостиной, вытирает пыль с книжной полки, перебирая знакомые с детства корешки. Узнает о том, что в ванной подкапывает кран, и чинит его. — У Виктора бы получилось быстрее, — Джейс затягивает гайку. Химена появляется в дверном проеме, вытирает руки о передник. — Он… — она даже не заканчивает вопрос. — Он сейчас в Пилтовере, — Джейс проверяет воду. Проблема устранена. — Мы… мы живем вместе. Он продолжает крутить ключ в руках. Джейс собирается вставать, когда чувствует ладонь на своем плече. — Одному быть плохо, — слышит он за спиной. — Особенно когда больно. — Мам… — Приводи его, — предлагает Химена. — Я пирог яблочный испеку. Джейс прячет глаза. У Химены день рождения через две недели, и Джейс бы многое отдал, чтобы они отпраздновали его вместе. Он бы всем пожертвовал, чтобы у них с Виктором хватило украденного времени. День клонится к вечеру. Химена не отходит от Джейса ни на шаг, то плед ему принесет, тот старый, шерстяной, который колол ему щеку в детстве, и плечи укроет, то чаю предложит, хотя чашка еще полная. Джейс сидит в кресле, глядя в окно, солнце золотит крыши соседних домов, пока на кухне ложка бьется о край кастрюли. Вечер сгущается, позолота на крышах распадается лиловыми тенями. Плед соскальзывает с плеч. Если бы только он мог остаться здесь, в этом коконе из запахов материнской кухни и любви, и никогда больше не выходить за порог. Забыть про Заун, Ноксус, Совет, про памятник на площади. Но в этом «всем» был Виктор. Забыть Виктора? Все равно что перестать дышать или вырезать кусок из самого себя. Он мог бы попробовать вычеркнуть из памяти боль, страх, грязь Нижнего города, но Виктора — никогда. Прощание выходит скомканным. Нога в ортезе недовольно воет. Химена снова проводит ладонью по щеке, задерживая пальцы на щетине. В глазах стоит один-единственный вопрос, и Джейс целует ее в лоб и больше ни разу не оборачивается. Каждый фонарь на своем месте, светит ровно с той яркостью, с какой положено. Таблички отполированы так, что в них можно увидеть свое уставшее отражение. Воздух чист и прохладен, нет и намека на тот едкий химический смог, въевшийся в кожу. Высокие шпили упираются в темнеющее небо, и от их вида Джейсу становится совсем уж не по себе. Тихий щелчок замка — Джейс снова оказывается в пространстве, которое всего за сутки успело стать чем-то большим, чем просто квартира. Джейс проходит в спальню. Виктор лежит на кровати поверх одеяла в той же футболке и шортах и что-то читает. Джейс рассматривает название и улыбается: та самая книга легенд и сказок. Виктор так поглощен чтением, что не сразу замечает присутствие Джейса, поэтому Джейс разрешает себе полюбоваться. Губы, которые Виктор обычно сжимает в тонкую линию, сейчас слегка приоткрыты. Все эти мелкие морщинки у глаз и на лбу, которые появляются от постоянной боли и напряжения, разгладились. Он выглядит… спокойнее, даже на несколько лет моложе. Ищет ли Виктор в историях то, чего ему не смогла дать наука? — Ты все-таки решил ознакомиться с альтернативной физикой? — Джейс прислоняется к двери. Виктор резко поднимает глаза и тут же опускает книгу на грудь, держит палец на той странице, где остановился. — Как она? — интересуется Виктор без предисловий. — Держится, — Джейс проходит через комнату и опускается на край кровати. — Было… сложно. Она сильная, — добавляет он, глядя на свои руки. — Всегда была. — Полагаю, все матери такие. — Знаешь, ты бы ей понравился. Виктор поворачивает голову, внимательнее изучает Джейса. Выглядит так, словно одна часть Виктора пытается защититься привычным сарказмом, а другая — слишком устала для этого. — Не думаю, что я лучшее дополнение к семейному ужину, — Виктор меняет положение, подтягивая под спину подушку. — Мама всегда умела видеть главное, — улыбается Джейс. — Она бы увидела. Виктор ничего не отвечает, а Джейс ловит себя на мысли, что он бы на все пошел ради этого покоя в янтарных глазах. Он сделал бы все возможное и невозможное, чтобы Виктору не приходилось снова сжимать зубы от боли и разочарования. — Интересно? — Джейс кивает на книгу. — Наивно, нелогично. Полное пренебрежение законами физики, — Виктор дергает плечом. — Но невероятно красиво. И напряжение с этими словами как-то само уходит. Джейс встает с кровати, не решается лечь рядом с Виктором в уличной одежде. Проходит вглубь комнаты к шкафу. На полпути цепляется взглядом за белые листы, разложенные на рабочей поверхности. Виктор снова засел за схемы, не может прожить и дня без работы? В несколько шагов Джейс оказывается у стола и наклоняется. И готовится увидеть многосложные чертежи, но на него смотрят… животные? Рисунки выполнены с поразительной точностью. Внимания к деталям у Виктора не занимать. Штрих уверенный, линии живые. Сверху маленький комок шерсти с замысловатыми рожками. Снизу что-то похожее на крупную крысу с рваными заостренными ушами. Но внимание Джейса приковывает странное существо с широкой, будто улыбающейся головой и пушистыми жабрами, похожими на ветвистый коралловый венец. — Я и не знал, что ты рисуешь, — Джейс берет лист в руки, поворачиваясь к Виктору. — Это… аксолотль? Виктор пожимает плечами и снова утыкается в книгу. — Скорее попытка визуализировать, — он пролистывает несколько страниц. — В одной из легенд упоминается крупное существо со способностью к быстрой регенерации. И описание его внешних жабр напомнило мне аксолотлей. Виктор находит нужную страницу и показывает ее Джейсу. — Вот, — он тычет пальцем в текст, а потом разворачивает буквами к себе. — И даже отрубленная конечность его отрастает заново в течение нескольких лун. Предельная эффективность регенеративных процессов. Занятно, правда? Джейс смотрит на текст, потом на рисунок Виктора, потом на самого Виктора. — Тебе нравятся аксолотли? — Они не требуют сложного ухода и могут жить в относительно замкнутой экосистеме, — Виктор осторожно кладет книгу так, чтобы тяжесть переплета случайно ее не захлопнула. — В общем, примитивные мифы. Просто к некоторым из них не было иллюстраций, а описание зацепило, — бросает он, возвращаясь к обычной манере. — Но если уж говорить о творчестве, ты и сам неплохо рисуешь. Даже лучше, я бы сказал. Джейс напрягается и кладет листок обратно на стол. Разве он показывал Виктору свои наброски? — Когда это я успел продемонстрировать тебе свои таланты? — спрашивает Джейс с легким вызовом. — В больнице, — щурится Виктор. — Ты оставил свой блокнот. Он сам раскрылся, — добавляет он с невинным видом. — Карандаш выпал. Я лишь хотел вернуть его на место, но, должен признать, был удивлен. Не знал, что мой партнер — такой… плодовитый портретист. Джейс прекрасно помнит, что было в том блокноте. Страница за страницей, десятки листов, усеянные не только расчетами и схемами. Среди формул и чертежей проступали другие линии. Профиль Виктора, спящего за столом. Его руки, держащие инструмент. Виктор, стоящий у доски и объясняющий очередную гениальную идею. Целая тайная галерея, посвященная одному человеку. — И подписи… — не унимается Виктор. — Ты подписал каждую страницу. Довольно эгоистично, не находишь? — Я… — начинает Джейс, не зная, что ответить. — Не переживай, — смягчается Виктор. — Мне понравилось. Особенно сопроводительные комментарии. — Комментарии? — Джейс хмурится, лихорадочно пытаясь вспомнить, что еще он мог там написать, кроме своих инициалов и вычислений. — Ну, например, — Виктор откидывается на подушки, — под одним из эскизов, весьма удачном, кстати, было написано «красивый». В тот день Виктор, увлеченный работой, не замечал ничего вокруг, и свет из окна так падал на его волосы, очерчивал скулы, трогал линию шеи, что Джейс не удержался и вывел это слово. — Ты… — Джейс открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба, пока в голове отчаянно бьется мысль: он видел, он все видел, все эти выплеснутые на бумагу чувства. — Ты не должен был смотреть в мой блокнот. — Почему же? — Виктор склоняет голову набок. — Ты собирал данные. Я собирал данные. Все в рамках научного подхода. И как ведь умудряется говорит это с абсолютно серьезным лицом? — Ты невыносим, — сдается Джейс, опускается в кресло у стола и прячет лицо в ладонях. — Зато я не подписываю каждый свой чертеж, — доносится с кровати. Джейс слышит тихий смешок. Сквозь пальцы он поглядывает на Виктора — расслабленного, счастливого — и думает, что даже этот неловкий момент стоит того, чтобы видеть Виктора таким. — Хорошо, — говорит Джейс, вставая. — Да, я считаю, ты красивый. И я рисовал тебя. И написал это слово. И если понадобится, напишу снова. Доволен? Джейс ожидает ответной колкости, но в глазах Виктора насмешка гаснет. Вместо нее там разливается мягкость. — Более чем. И как жить с этой густой нежностью, которая давит сразу на все органы, в особенности на легкие, что дышать становится невыносимо? Джейс поворачивается к Виктору спиной, делая вид, что ищет сменную одежду, хотя прекрасно знает, где она лежит. День был слишком длинным: встреча с матерью, площадь, воспоминания — все это тяжелым грузом осело на плечах, и теперь ко всему добавилось еще и сладкое напряжение вечера. Джейс расстегивает рубашку, стягивает с себя одежду, остается в одних брюках. Отмечает про себя, что внимательный взгляд Виктора больше не смущает. Скорее заземляет? — Справишься один? Виктор приподнимается на локтях и кивает на левую штанину. Джейс качает головой: справится. Потому что, если Виктор сейчас коснется его, расстегнет эти ремни своими уверенными пальцами, Джейс боится, что рассыплется на атомы прямо здесь. Он молча берет чистое белье и скрывается в ванной. Когда через некоторое время Джейс возвращается в спальню, все лежит на своих местах, разве что Виктор забрался под одеяло и снова уткнулся в книгу. Свет выхватывает из полумрака его сосредоточенный профиль, и Джейс уверен, что мог бы смотреть на эту картину вечно. Влажная кожа оставляет темный след на простыне. Джейс садится на свою половину кровати и, стараясь не шуметь, расстегивает пряжки на ортезе. Кожаные ремни поддаются с тихим шорохом, конструкция ложится на пол. Джейс осторожно массирует голень, которая — спасибо ночным стараниям Виктора — сегодня болит намного меньше, а потом опирается ладонями о матрас позади себя. Виктор отрывает взгляд от страницы. Джейс забирает книгу из его рук. Знакомая с детства тяжесть, едва уловимый аромат пыли. Джейс устраивается у изголовья кровати, подкладывая под спину пару подушек. Виктор без слов сдвигается, освобождая место, и, помедлив немного, опускает голову Джейсу на плечо. Талис прочищает горло. — Давным-давно, когда мир был еще молод, а горы касались неба, весь север покрывал лед. И правили им три сестры… Джейс и не вспомнит, когда в последний раз читал книги вслух. И вроде слова до последнего слога знакомы, только вот слушает его человек, который никогда не знал ни сказок, ни маминого голоса у кровати. И будто ответственности в разы прибавляется. Джейс перелистывает страницу и украдкой поглядывает на Виктора. Тот не шевелится, слушает, впитывает. Вот она, та самая безопасность, которой так не хватало Виктору в детстве, полном холода химии? Джейс доходит до конца главы, где одинокая Лиссандра остается вечной стражницей ледяной тюрьмы, которую сама и создала. — Еще, — доносится сонный шепот с плеча. Джейс легко улыбается и продолжает. На картинках появляются тролли и йордлы, отдают приказы древние полубоги в обличье зверей. Страницы тихо шуршат под пальцами. Виктор на его плече полностью обмяк. Джейс и сам уже клюет носом. Но чем дольше он читает, тем отчетливее слышит неровное дыхание. В какой-то момент Джейс запинается и поворачивает голову. Виктор лежит с прикрытыми глазами, и с виду он спокоен: разум отдыхает, убаюканный низким голосом Джейса и незамысловатой историей, но внутри тела будто что-то заедает, не позволяет ему ровно дышать. В каждом глотке этот еле заметный сбой — неглубокий быстрый вдох и затянутый с заметным сипом выдох. Рука так и тянется к его груди, остановиться бы, задать банальный вопрос, хотя ответ Джейс и так знает. Давай, разрушь все опять, собственноручно вытяни обратно в холодную реальность прогнозов и беспомощности. Виктор наденет броню из иронии и интеллекта, и момент будет безвозвратно утерян. Так что Джейс продолжает читать. Может, так он сможет дать этому измученному телу точку опоры, за которую можно уцепиться, пока оно там борется? И слова вскоре путаются в подступающей дреме, и Джейс не замечает, в какой момент вес на его плече становится тяжелее, Виктор засыпает, а сам Джейс останавливается на полуслове. Книга выскальзывает из ослабевших пальцев и мягко шлепается на одеяло. Джейс моргает часто-часто, зажмуривается, трясет чуть головой, подхватывает книгу, убирает ее. Возвращается под одеяло, осторожно откидывается на подушки, увлекая за собой Виктора, который во сне что-то неразборчиво бормочет и лишь плотнее прижимается к его боку, и накрывает их обоих одеялом до самых плеч. Так близко. И так тревожно. Джейс невольно начинает считать. Короткий вдох, жадный. Пауза. И выдох, который тянется чуть дольше, чем нужно. Джейс не может починить легкие человека, который сейчас спит на его плече. О каком вообще будущем можно мечтать, если тот, с кем Джейс это будущее хочет строить, задыхается в тишине их спальни? Легкое движение рядом. Голова Виктора поворачивается во сне, волосы щекочут шею. На мгновение дыхание выравнивается и снова сбивается. Джейс перемещает руку на грудь Виктора. Тихо. Ну почему сердце Виктора не может биться ровно? И все же оно бьется. И как тут заснешь? Сквозь дрему доносится звук: глухой толчок, за которым следует влажное булькающее эхо. Звучит точь-в-точь как водяной насос в подвале, когда он барахлит. Джейс сонно морщится. Опять сломался, что ли? Завтра с утра придется лезть, смотреть, что там стряслось. Лишь бы не протечка. Насос в подвале?.. В этой квартире отродясь не было никакого подвала. Джейс резко открывает глаза и тут же понимает две вещи. Во-первых, Виктора нет рядом. Во-вторых, источник звука исходит из ванной. Левая нога, как обычно, не слушается. Попытка опереться на нее посылает вспышку огня от бедра до лодыжки. Джейс заваливается обратно в подушки, проклиная все на свете. Руки сами тянутся к полу, нашаривая в полумраке холодный металл. Пальцы соскальзывают с ремней. Ну же! Каждая потерянная секунда растягивается в вечность, а из-за двери ванной доносится еще один удушливый приступ кашля, заканчивающийся клокочущим хрипом, который обрывается слишком резко. Скрип ортеза, когда Джейс с усилием поднимается на ноги, бьет по ушам. Еще один рваный звук. — Виктор! Джейс бежит к ванной, хромая и спотыкаясь, уже касается дверной ручки. — Не заходи! Секундная тишина — и звук падения тела о кафель. А за ним булькающий стон, в котором больше нет сил даже на то, чтобы кашлять. К черту. К черту предупреждения, к черту его дурацкие просьбы, его гордость, способную убить его раньше, чем любая болезнь. Джейс толкает дверь, и та податливо открывается внутрь. Свет из спальни вырывает из темноты ванной комнаты белую кафельную плитку, смятое полотенце, багровые пятна на раковине и бесполезно валяющийся на полу костыль. Рядом с ним, съежившись у стены, сидит Виктор. Голова опущена, одна рука бессильно лежит на полу, другая прижата ко рту. И сквозь пальцы по подбородку на кафель стекает кровь. — Я же… просил… Хрипы между словами выходят маленькими кровавыми пузырьками. Ортез ударяется о кафельный пол, Джейс опускается на колени, игнорирую просьбу. Комнату заполняет прерывистый свист, с которым воздух входит в легкие Виктора. — Уйди, — сипит он, свободной рукой отталкивает протянутую ладонь Джейса, и на пол стекает еще одна порция темной жидкости. — Тише, тише — твердит Джейс, а внутри все кипит. Он перехватывает слабо сопротивляющуюся руку Виктора, сжимая в своей, а второй осторожно касается ладони, прижатой ко рту, мягко разжимает липкие пальцы, убирает от лица. Бледные, искусанные губы, подбородок — все в крови. — Сейчас, — шепчет Джейс и не узнает свой голос. — Сейчас… Он отпускает руку Виктора и, опираясь о край ванны, поднимается. Несколько неуклюжих шагов. Он хватает чистое полотенце с полки, поворачивает кран, холодной водой смачивает ткань и снова опускается на колени. Дыхание у Виктора рваное, но уже без страшного клокотания. Это ведь хорошо, да? Должно стать легче. Джейс сомневается. Виктор, кажется, даже не следит за движениями Джейса. Когда влажное полотенце касается его кожи, он лишь вздрагивает, но никак не отстраняется и позволяет Джейсу вытереть лицо. Джейс смывает кровь с подбородка, с уголков губ, с бледной щеки. Виктор откидывается головой на плитку стены. — Обопрись на меня, — говорит Джейс, когда с самым страшным покончено. А Виктор не двигается, плотнее сжимает губы и качает головой. — Я помогу, давай, — настаивает Джейс. — Не могу. И в голове у Джейса что-то щелкает, и все разрозненные куски встают на свои места. Кашель был и раньше. Позвоночник… Джейс видел, как трудно Виктору двигаться, как тот морщится, пытаясь выпрямиться. И костыль он начал использовать не только для ноги, но и для всего тела, перенося на него вес с какой-то измученной осторожностью. Джейс догадывался, но переменная позвоночника всегда оставалась под вопросом, и он старательно откладывал ее в долгий ящик с теми самыми прогнозами, которые он прочитал еще в прошлой жизни. Джейс отбрасывает испачканное полотенце, просовывает одну руку под колени Виктора, другую осторожно заводит под лопатки. — Может быть больно. Виктор напрягается, но сил сопротивляться уже нет, и он закрывает веки, отдавая себя на волю Джейса. Тело у Виктора почти ничего не весит, и Джейсу даже немного стыдно, когда из его рта вылетает кряхтящий звук, когда он поднимает его. Проклятая нога. Джейс делает шаг из ванной, потом еще один, разворачиваясь. Виктор шипит сквозь зубы, когда Джейс меняет положение рук. Джейс опускает Виктора на матрас, и Виктор ложится на бок, сворачивается в клубок, как в ту первую секунду на полу. Джейс опирается руками о колени и пытается затолкать обратно в легкие вырвавшийся из них воздух. Что теперь? Что делают люди в таких ситуациях? Вызывают врача? Взгляд цепляется за открытую дверь ванной. На пол падает неровная полоса света, что выхватывает из темноты край липкого кафеля. Перед тем как Джейс уходит обратно в ванную, он аккуратно накрывает Виктора одеялом. Плеск чистой воды, заполняющей ведро до половины. Мокрая ткань ложится на подсыхающую кровь. Первый отпечаток лишь размазывает яркое пятно в мутный след. Скрип металла о дерево — Джейс обещает себе быть более аккуратным, когда в следующий раз будет выходить из ванной. Виктор лежит все в той же позе. Джейс ставит поднятый с пола ванной костыль со стороны Виктора в пределах досягаемости, подходит к кровати и садится на самый край. В тишине, глядя на волосы Виктора, на бледную шею, Джейс думает, что нужно что-то сказать. «Мы справимся» — ложь. «Я помогу» — как? — Почему ты не сказал? Проходит минута. Джейс уже думает, что не получит ответа. — А что бы это изменило? Шевелится свернувшаяся под одеялом фигура. Джейс мог бы кричать, мог бы требовать ответов. Если бы он знал раньше, что бы он сделал? Запаниковал бы. Он бы метался, искал решения, которых не существует, терзал бы и себя, и Виктора своей беспомощной и удушающей заботой. Он бы превратил жизнь Виктора в бесконечный марафон ложных надежд. Он бы отнял у Виктора последнее, что у него оставалось — тихие моменты работы, достоинство. Он бы просто не дал ему жить те недели или дни, что были ему отпущены. — Пообещай мне, — в полумраке глаза Виктора напоминают закат. — Когда это случится… — Виктор подбирает обтекаемую формулировку для «я умру». — Ты не будешь тащить меня обратно и позволишь мне уйти. Где-то в квартире Виктора, в ящиках стола — он уже и сам не помнит, в каком конкретно, — спрятана среди сотен других бумаг гипотеза об очистке мерцания и снижении его побочных эффектов. Способ контролировать хаос, который Виктор впустил в свое тело. Месяцы назад, когда будущее еще казалось величиной, на которую можно повлиять, эта формула была попыткой выторговать у судьбы еще немного времени. Но сейчас… сейчас и Виктор, и Джейс прекрасно понимают: отсрочка — все та же растянутая во времени агония. А то странное лекарство, которое дала Виктору Вай… Если бы его крошечная доза еще оставалась в организме, то им бы не составило труда проанализировать и воспроизвести состав. Возможно, у них бы появился шанс. Но остатки лекарства, очевидно, давно покинули тело, иначе не было бы этих ужасных приступов кашля. — Никакого мерцания, Джейс. Не давай мне его. Даже если я буду просить, умолять. Прошу, пообещай мне. И Джейс видит, как стоит рядом с умирающим Виктором, и его трясет, потому что Виктор сказал: сдержи обещание и смотри, как самый дорогой тебе человек угасает в муках, или предай доверие, но подари мгновение покоя и жизни, купленное ценой всего, что между нами было. Разве он сможет наблюдать за тем, как Виктор покидает его, зная о существовании средства, способного на время унять боль? Прикажете стоять и ничего не делать, когда в мире существует возможность остановить страдания, пусть и на миг? Проявить нечеловеческую верность и устоять перед мольбой Виктора? А кто-то спросил Джейса, хочет ли он выбирать? Не бороться, позволить уйти. Признать поражение, которое для Виктора станет победой над зависимостью за право умереть собой. — Я обещаю. А в голове эхом звучит клятва, данная самому себе в тишине заунского бара. Больше никаких обещаний — соглашение с внутренним миром после того, как их великое «мы справимся» обернулось болью. Джейс обещал больше не лгать — ни другим, ни, что важнее, самому себе. Но только что он нарушил обе клятвы сразу. И Джейс не знает, какая из них причиняет ему больше боли.