Во славу политики прогресса

Несколько часов беспокойного сна сменяется наступающим утром. Пробуждение непривычно начинается с тяжести чужой головы на плече и с предательского хрипа при первом глубоком вдохе. А еще с тупого удара где-то в основании черепа, будто кто-то добрый решил проверить, на месте ли мозги, и саданул молотком. Тело ломит, ноющая боль в груди переросла в фон, неотличимый от глухого биения собственного сердца. Джейс спит, широкая спина мерно вздымается. Кошмары, видимо, отступили, насытившись болью прошлой ночью. Черт бы побрал эту спину. Позвоночник ощущается ржавым штырем, который раскалили добела и воткнули прямо в нервные окончания. В голове мутная каша. Организм, лишенный привычной химической подпитки, начинает жрать сам себя. Зачем Джейс вообще дал это обещание? Виктор теряется. Сейчас бы одну ампулу, всего одну, и этот скрежет в суставах прекратился бы, мир перестал бы дрожать и расплываться. Виктор уже давно запретил себе думать в этом направлении, но сегодня размышления полезли наружу, и он ничего не может поделать с собой. Потому что Джейс после тех откровений лег рядом, как ни в чем не бывало, а через пару минут его рука накрыла ладонь Виктора. И как тут не плеваться сарказмом после такого? Талис, проснувшись, поднимается на локтях, лицо прячет в ладонях. Выглядит так, будто это он умирает, а не Виктор. Неужели он не понимает, как жалко это выглядит? Бывшая надежда Пилтовера нянчится с калекой-наркоманом, сидит на кровати, как у постели безнадежного пациента, и, кажется, винит себя за каждую трещину в его костях. Ладно. Просто сегодня настроение Виктора превысило шкалу «вредный» и оказалось где-то рядом с «невыносимый». — Джейс, — хрипит Виктор. Талис вздрагивает, вскидывает голову. Глаза красные. — Воды? Виктор кивает, шею простреливает острой болью. — Помоги сесть, — шипит он, зажмуриваясь до цветных пятен. Джейс подрывается, суетится. Теплые руки подхватывают под плечи, тянут вверх. Виктор стискивает зубы, чтобы не завыть. Когда Джейс устраивает подушки за спиной, Виктор чувствует себя тряпичной куклой, из которой вытащили набивку. Холодный пот течет по вискам, белье липнет к телу. Мерзко. Стакан звякает о зубы. Вода прохладная, на вкус как железо. Виктор делает пару глотков и откидывает голову назад. — Который час? — Почти десять, — Джейс забирает стакан. Вода заметно колышется, ударяется о стенки. Руки у Джейса дрожат. Утро продолжается уже более привычным образом. Затянуть ремни на ноге, доковылять до ванной, умыться холодной водой, обязательным условием — не смотреть в зеркало. Ко всему добавляется странный солоновато-медный привкус на языке. Точно, как-то забылось на фоне мыслей о Джейсе. И сколько же еще таких утр ему отмерено, прежде чем отражение окончательно сотрется? Когда Виктор, шаркая, возвращается в спальню, Джейс возится с ортезом на ноге. Видимо, в погоне за стаканом воды неправильно застегнул ремни. Они молча одеваются. Джейс протягивает Виктору одну из своих футболок и штаны. Виктор принимает их, не споря. На кухне Джейс ставит чайник, двигается с механической точностью человека, который выполняет стандартный список утренних задач, чтобы не думать. Если можно контролировать последовательность заваривания чая, значит, можно контролировать хоть что-то. Виктор садится за стол и принимается наблюдать за тем, как Джейс чересчур сильно сжимает ручку шкафчика, доставая кружки. Нужно что-то сказать, подобрать слова. Заготовить инструкцию, как делают для любого устройства. Пункт первый: не вини себя. Пункт второй: не бросай нашу работу. Пункт третий: живи. Глупо. Банально. Джейс не механизм, он не будет следовать сухим указаниям. Он будет биться головой о стену, пока не раскроит ее или не разобьет себе лоб. Виктор ставит на второе. В дверь стучат. Виктор инстинктивно выпрямляется, спину режет знакомой болью. Кто бы это ни был, он пришел не вовремя. Стук повторяется настойчивее. Виктор понимает, что бездействие — тоже выбор, и сейчас он самый плохой из всех. Джейс, помедлив, идет к двери. Виктор слышит щелчок замка, а за ним удивленный голос Джейса. — Мэл? Кто еще мог появиться на их пороге так внезапно? Мэл была одной из немногих в Совете, кто обладал стратегическим мышлением, а не только жаждой власти. Но доверие Виктор всегда считал слишком дорогой валютой, чтобы разбрасываться. Ненароком вспоминается тот праздничный вечер после Дня Прогресса и неожиданная защита Зауна со стороны Медарды. Как же Виктор не хотел в это лезть. Но вот она, политика, снова стоит на его пороге, одетая в белое. Пропали золото и шелка, показная роскошь советницы. На Мэл незамысловатая накидка, капюшон отброшен назад, открывая лицо. — Ты жив, — выдыхает Медарда облегченно. — Что с тобой случилось? Джейс качает головой, не желая вдаваться в подробности. — Долгая история. Проходи. Они перемещаются на кухню. Мэл садится за стол напротив Виктора. Джейс разливает кипяток. Виктор молча наблюдает. Джейс ставит перед Мэл кружку с чаем. — Знаю, что сейчас неподходящее время, — осторожно уточняет Медарда. — Но у вас его почти нет. Джейс, через два дня тебя вызовут на допрос. Два дня. Почему так долго? Если бы они хотели допросить Джейса, сделали бы это сразу. Дать время на восстановление? Какая трогательная забота. Задержка всегда означает одно — подготовку. — Почему два? — озвучивает Виктор собственный вопрос. — Я не знаю точно. Обычно они действуют быстро, чтобы погасить любые слухи. Но сейчас… — Мэл на мгновение поджимает губы. — Возможно, они ждут сигнала от своих ноксианских партнеров или хотят использовать ваше появление, выбить уступки, получить рычаги давления. Все зависит от того, какая версия будет выгоднее Ноксусу в данный момент. Медарда делает глоток чая. — Я не могу повлиять на их решение. После… инцидента мой голос больше ничего не значит. И дело не только во взрыве, мысленно поправляет Виктор. Мэл и раньше теряла вес в Совете, потому что защищала Заун, пытаясь наладить мосты там, где все остальные хотели возвести стены. Теперь же, когда все дома Пилтовера были настроены против Нижнего города, влиять на советников Мэл больше не могла, хотя формально все еще оставалась в Совете. — Что именно произошло в Зауне? Она все та же Мэл Медарда. Даже лишенная власти, она остается игроком, просто ищет новые фигуры для своей доски. Но зачем? Если она больше не у власти, почему она так рискует, приходя сюда? Из старой дружбы с Джейсом? Вряд ли, да и какой дружбы. Из чувства вины? Возможно. Или у нее есть своя третья цель, о которой они пока не догадываются? Может быть, она хочет вытянуть из них информацию, чтобы вернуть себе влияние? Уже больше похоже на правду. Джейс медлит, открывает рот, но слова застревают, и Виктор почти физически ощущает его нежелание облекать пережитый ужас в стройную последовательность фраз. — Мы… столкнулись с некоторыми несостыковками, — Джейс все еще смотрит на Мэл глазами, полными незамутненной пилтоверской веры в союзы и договоренности, и видит в ней не столько политика, сколько соратника. И потому рассказывает — о встрече с Силко, о его двуличной игре и о том, как он явно связан и со взрывом, и с ноксианцами. — Кирамман сейчас в Зауне, — добавляет Виктор ровным тоном, просто чтобы посмотреть на реакцию. Мэл, разумеется, не разочаровывает. Изящный изгиб брови, легкое движение уголка губ — вот и весь ответ. Очевидно, радуется тому, что Совет слеп. Кто-то действует за пределами их юрисдикции, создавая прецеденты, которые потом можно будет использовать. Никаких официальных отчетов о пересечении границы миротворцами, никаких протоколов. Да, она все та же Мэл. — Если мы сможем переманить Силко на свою сторону… — Заунит не станет сотрудничать с пилтоверцами, — роняет Виктор с коротким смешком. Джейс бросает на Виктора предостерегающий взгляд, но Виктор успешно игнорирует замечание. — Но ты же как-то сотрудничаешь, — мягко парирует Мэл. Виктор цокает языком, отворачиваясь. Этот вечный статус исключения, под которым подразумевается быть другим заунитом, удобным Пилтоверу, и другим пилтоверцем, чужим для Зауна. Хорошее предназначение — вечно находиться в процессе, никогда не достигая цели. Воздуха в легких, кажется, и так не было, а теперь и остатки куда-то пропали. В груди начинает клокотать. Перед глазами плывут темные пятна, и сквозь них Виктор различает встревоженное лицо Джейса. Просто ослепительно. И пускай Виктор научился принимать помощь Талиса, когда они остаются вдвоем, но выставлять свою разрушающуюся плоть на обозрение посторонним выше его сил. И неважно, что Мэл скорее видит в нем не жалкого калеку, а сбой в системе. Какая разница, как именно тебя списывают со счетов? Все равно унизительно. Виктор поднимается, цепляясь пальцами за край стола. — Прошу прощения, — хрипит он в промежутке между приступами кашля. Джейс уже вскакивает, стул с грохотом отъезжает назад, но Виктор останавливает движением руки. Спасите от этой излишней заботы, особенно на глазах советницы. За спиной, пока Виктор идет к двери, стараясь сохранять прямую осанку, он слышит тихий, но настойчивый голос Джейса. — Мэл, нам нужна помощь. Виктор закрывает дверь, отсекая остаток фразы, прислоняется лбом к стеклу, зажимая рот рукой, и глядит на дрожащие пальцы. Холодный кафель под ногами приятно студит ступни. Успевший стать привычным вкус металла на языке отдает горечью уже в груди. Кашель выбивает из глаз слезы. Виктор слышит короткую фразу, которую он не может разобрать, и… — Он не выдержит, Джейс. Ты же видишь. Он умирает. — Не говори так! — Джейс почти кричит, потом снижает тон, шипит что-то. — Ты меня услышал, — а потом еще тише, с ноткой, которую не получается расшифровать — то ли искреннее участие, то ли жалость. — Береги его. Под щелчок закрывающейся входной двери Виктор сплевывает в раковину вязкий комок с алыми прожилками. Ледяная вода обжигает лицо, смывает испарину и на мгновение приводит мысли в порядок. Виктор поднимает голову. В дверь нерешительно стучат. — Можно? Утреннее правило нарушено, и вот результат — незнакомец с запавшими глазами и натянутой на острые скулы кожей укоризненно смотрит на Виктора. Некоторые системы не подлежат ремонту, их можно лишь разобрать на детали и выбросить, и Виктор будет ходячим тому доказательством. Только вот Джейс стоит за дверью, полный уверенности в том, что любую поломку можно исправить, если достаточно сильно ударить по ней молотком или подобрать правильный ключ. — Виктор, открой, пожалуйста. Когда дверь распахивается, Джейс стоит так близко, что Виктору приходится сделать крошечный шаг назад. Пожалуй, даже не придется ломать голову, чтобы угадать выражение лица Джейса. — Я в порядке, — выдыхает Виктор. — Вижу. Джейс все же берет Виктора под локоть, они вместе доходят до кухни. Джейс усаживает Виктора на стул, а сам начинает мерить шагами пространство от стола до окна. — Что хотела Медарда? Лучшая защита — нападение. Всего лишь переключить внимание, сместить фокус с себя на поле политики. Джейс останавливается посреди кухни, убрав руки за спину, и этот знакомый жест, призванный излучать уверенность и покорность, сейчас выглядит слабой попыткой удержать внутри то, что рвется наружу. Талис избегает прямого ответа, обходит острые углы в их маленьком пространстве, говорит что-то о допросе, о подготовки к нему, бормочет о Кейтлин и ее действиях, которые могут повлечь за собой непредсказуемые последствия. Виктор лениво постукивает кончиками пальцев по столешнице. Зачем Джейс ходит вокруг да около? — Мэл… может помочь, — наконец выдавливает из себя Джейс, нарушая собственное многословие. — Помочь с чем? — Виктор, послушай, — Джейс выставляет перед собой руки ладонями вниз. — Она сказала, что… в общем, она знает одного человека. Не совсем врач, я так понял, скорее исследователь… Фразы выдергивают из памяти омерзительно четкую картину: стерильный кабинет, запах антисептика и снисходительный взгляд доктора, объясняющего Джейсу, будто Виктору и не нужно было знать, что прогрессирующая мышечная атрофия неизбежно приведет к тому, что кресло станет единственным способом передвижения, но при должном уходе сможет продлить жизнь на несколько недель. Джейс уже тогда отказывался слышать то, что для Виктора было очевидно, и отрицал саму возможность подобного будущего. А теперь, выходит, сам же его и предлагает только в более изысканной форме. Джейс снова начинает ходить, уже быстрее, словно набранный темп речи подгоняет и тело. Со слов Мэл, этот специалист не задает лишних вопросов, и его не волнует, из Зауна ты или из самого респектабельного дома Пилтовера, ему важна лишь сложность задачи. И их спокойно там примут, если скажут, что пришли от Медарды. Все неофициально, конечно, никто ничего не узнает, это будет просто консультация, просто чтобы узнать, есть ли хоть какая-то… — Ясно. — Виктор, я… — Я ценю твою заботу, Джейс, правда, — Виктор ведет плечом, пытаясь найти положение, в котором позвоночник не будет напоминать о себе раскаленным прутом. — Но наш ночной разговор остается в силе. И дело не в обещании. Фактически Джейс и не нарушал его, и Виктор прекрасно понимает Талиса и его неутолимую жажду подкручивать гайки и менять изношенные детали. Дело в качестве этого «спасения». Нет уж, лучше он встретит конец, распластанный в луже собственной крови на полу лаборатории, захлебнувшись кашлем, чем будет доживать свои дни неподвижной статуей несбывшейся надежде. — Я никуда не по… — предложение ломается пополам, когда невидимый крюк цепляет внутренности и резко дергает вверх. Спазм скручивает желудок в тугой узел. Виктор сгибается пополам, инстинктивно хватаясь руками за край стола, но пальцы соскальзывают, не находят опоры. Где-то на периферии сознания вибрирует звук — Джейс что-то кричит — слова рассыпаются на бессмысленные звуки. Когда зрение проясняется, Виктор обнаруживает себя полулежащим на Талисе. Джейс сидит на полу, прислонившись спиной к ножке стола, и удерживает Виктора, не давая сползти окончательно. Его руки крепко обхватывают плечи Виктора, словно тот может рассыпаться на части, если его отпустить. Впрочем, оно так и есть. И поэтому Джейс не выслушивает больше ни одного оправдания, почему гордость Виктора не позволяет ему принять помощь от знающего специалиста. Сборы занимают от силы минут десять. Джейс мечется по квартире, запихивает в сумку какие-то вещи, половина из которых Виктору наверняка не понадобится. Виктор, прикрыв глаза, сидит на стуле, куда его пересадил Джейс, и слушает шум крови в ушах — монотонный гул прибоя, разбивающегося о скалы. Здание перед ними меньше всего напоминает больницу. Виктор даже не знает, радоваться ли, что тут нет широких стеклянных дверей для каталок. Приземистая постройка из серого кирпича и матового стекла зажата между двумя жилыми домами. Больше похоже на частный исследовательский центр или архив, куда свозят неудачные прототипы. Внутри пахнет старой бумагой и нагретым пластиком. Стены увешаны схемами каких-то органических структур в разрезе. Джейс останавливается посреди холла, поддерживая Виктора под локоть и тяжело дыша. Виктор моргает. Картинка перед глазами плывет, двоится, собирается в кучу и снова рассыпается. Никого. Пустой коридор, залитый белым светом ламп дневного света. Где хваленый персонал? Где эти толпы спасителей в накрахмаленных халатах? У дальней стены маячит одинокая фигура, стоит к ним спиной, ссутулившись над какой-то стойкой, пишет что-то в блокноте. — Эй! — хрипит Джейс. — Мне сказали… Советница Медарда сказала… Девушка вздрагивает, прижимает к груди блокнот, свободной рукой поправляет съехавшие очки. — Сюда, — и в мгновение толкает ближайшую дверь. Джейс вваливается следом. Виктора укладывают на кровать. Тело проваливается, теряет опору. — Давление низкое, — констатирует девушка, глядя на показатели. Она берет запястье Виктора, щупает, морщится. Оттягивает веко: зрачок едва реагирует на свет фонарика. — Сильное истощение. Обезвоживание. — Сделайте что-нибудь, — умоляет хрипло Джейс. — Вы же врач! — Я ученый, — девушка вскрывает упаковку с системой для капельницы, перетягивает жгутом тонкую руку Виктора, хлопает по сгибу локтя. Раз, два. — Я поставлю капельницу с электролитами, стимулятор для сердца, — игла входит под кожу. Тонкая струя крови змеится в трубку, смешивается с прозрачным раствором. — Но вы должны понимать, что это не лечение. Виктор лежит неподвижно. Потолок тошнотворно белый. Идеально ровный квадрат штукатурки, чтоб его. Ни трещинки, ни пятнышка плесени, ни желтого развода от протечки соседей сверху. Скука смертная. В Зауне всегда можно было часами лежать и изучать узоры от гнили: вот это пятно похоже на голову крысы, а та трещина — на русло отравленной реки. Виктор пытается сглотнуть, во рту сухо. Он ненавидит белый. Белый — цвет савана. Вместо слов из горла вырывается сиплый выдох. — Уходи, — едва слышно, одними губами. Джейс дергается. — Что? — Уходи, Джейс. Тебе нечего здесь делать. Иди домой, поспи, — Виктор с трудом поворачивает голову. Шея хрустит, отзываясь вспышкой боли где-то в затылке. — Я не оставлю тебя. — Ты мешаешь, — злость придает сил. — Ты дышишь мне в затылок своей виной. Иди. Придешь завтра, или когда там… Холодно. Как же холодно. Темнота начинает сгущаться по краям зрения. Девушка отходит от стойки с капельницей, поворачивается к Джейсу. — Ему нужен покой. И вам тоже. Вы ничем не поможете, стоя над душой. Джейс мнется, смотрит то на Виктора, который уже наполовину провалился в забытье, то на девушку. Потом, словно приняв какое-то неимоверно тяжелое решение, подходит к кровати, касается руки Виктора. — Я скоро вернусь. Опять обещания. Сколько их уже было? Виктор закрывает глаза, отрезая себя от проклятого белого потолка. Дверь тихо закрывается. Вот теперь можно спокойно насладиться одиночеством. — Вы ведь знаете, что он не уйдет насовсем? Да что ж такое. — Знаю, — Виктор не открывает глаз. — Он упрямый. — Он нужен вам. А вы нужны ему. Виктор ничего не отвечает. Как же хочется спать. Проходит день. Два? Виктор смотрит на часы: прошло лишь два часа. Путаться во времени ему еще не хватало. Та девушка приходит и меняет капельницу. Она умная. Виктор понимает это по тому, как она молчит, когда нужно, и говорит только по делу. Она не лезет с утешениями, что несомненно радует, делает свою работу, обновляет растворы, проверяет показатели, пытаясь удержать разваливающийся механизм в рабочем состоянии. Виктор задумывается, при каких обстоятельствах советница могла познакомиться с этим кучерявым чудом. Джейс возвращается быстро, если судить по ползущей стрелке на часах, вваливается в палату, неся с собой запах улицы. Выглядит так, будто не спал неделю. На нем другая одежда, волосы мокрые — видимо, попал под дождь. В руках — объемная сумка. — Я принес тут твои вещи, — он достает пару футболок, шорт. На тумбочку рядом с кроватью кладет свой блокнот с рисунками — так он у Виктора в квартире все время валялся, что ли? Рядом ставит странную металлическую фигурку — абстракцию из шестеренок и проволоки, которую Виктор скрутил в один из бессонных вечеров. Джейс ее чуть не разбил в припадке, когда вернулся в квартиру Виктора после взрыва и нескольких часов в больнице, но Виктору знать этого не обязательно. — И это, — Джейс выкладывает еще пару мелочей. — Подумал, может… успокоит. Виктор смотрит на глупый кусок металла. Зачем он его притащил? Чтобы напомнить о том, что руки Виктора когда-то могли создавать что-то, кроме проблем? — Спасибо, — безжизненно благодарит Виктор. Джейс вытаскивает из сумки те самые тапочки, подаренные им Виктору, когда тот лежал в больнице. — Пол здесь холодный. Судьба точно решила поиздеваться. Виктор смотрит на свои ноги, укрытые тонким одеялом. И как тактично сообщить, что правую он чувствует вовсе? — Сомневаюсь, что они мне понадобятся, Джейс. Мягкая податливая ткань сминается под пальцами. Талис откладывает тапочки на край тумбочки, стакан с водой жалобно звякает, опасно накренившись над пропастью пола. Вода плещется о стенки. Нужно быть аккуратнее. Джейс ловит стакан в последнюю секунду, возвращает равновесие. Жидкость успокаивается. — Я… — Джейс делает шаг назад, отступая к спасительному прямоугольнику двери. — Пойду поговорю с врачом. Он быстро выходит в коридор. Клиника маленькая, заблудиться сложно, но Джейс все равно умудряется повернуть не туда, упирается в тупик, разворачивается. Наконец находит нужную дверь. Знакомая девушка стоит у окна. Она перебирает стопку бумаг, листы шуршат, цепляются друг за друга. За стеклом серым полотном висит дождь, барабанит по подоконнику, размывая очертания города. — Простите, — начинает Джейс с порога. — Я был резок. Просто… нервы ни к черту. — Ничего, — девушка откладывает бумаги. Очки сползли на самый кончик носа, и она указательным пальцем поправляет оправу. Под глазами у нее небольшие тени. Врачи вообще спят? Хотя… когда Джейс назвал ее врачом, она ответила, что в первую очередь ученый. Странно. — Как он? — Джейс опирается плечом о косяк. — Есть улучшения? — Плохо. Седативные не берут, а организм сжигает лекарства быстрее, чем они успевают подействовать. Тело требует того, к чему привыкло. Девушка снова поправляет очки и прижимает папку к груди, словно щит. Джейс щурится, вглядываясь в ее лицо. — Мы не… — он хмурится, нащупывая ускользающее воспоминание. — Мы не пересекались раньше? Уголки ее губ дергаются в слабом подобии улыбки. — Скай Янг, — представляется она. — Да, я в то время помогала в больнице. — А теперь вы?.. — Джейс все еще не может сопоставить факты. Перед глазами отчетливо стоит больничный коридор, и он, полуодетый, пытается сбежать, чтобы найти Виктора, а эта хрупкая девушка вместо того, чтобы вызвать охрану, указывает ему путь к выходу. Тогда он даже имени не спросил, был слишком одержим идеей отыскать Виктора. — Медарда заинтересовалась моими исследованиями, — коротко отвечает Скай, опять берясь за бумаги. — И вот я здесь. Запах хлорки и чужой боли забивает ноздри. Джейс помнит, как сползал по стене, цепляясь слабеющими пальцами за холодную штукатурку. Только теперь Скай спасает не его, а жизнь Виктора. — Спасибо, — выдыхает Джейс. — И тогда… и сейчас. Спасибо, Скай. Она лишь кивает, пряча глаза за бликующими стеклами очков. Джейс возвращается в палату и тихо прикрывает дверь. Виктор лежит неподвижно, глаза закрыты, губы сухие. Джейс садится на край кровати, берет правую ладонь Виктора — кожа зарубцевалась от зажившего ожога — и сжимает в своих. Разве так должно все закончиться? Дождь продолжает бить в окно. Что, если он не проснется? Что тогда делать с этим будущим, которое они строили для двоих? — Представляешь, — говорит Джейс тихо, — эта девушка, Скай, помогла мне тогда в больнице. Мир тесен, да? Виктор не отвечает. Пальцы слабо сжимают ладонь Джейса. Ночью становится хуже. Виктор мечется в бреду, бормочет что-то на смеси заунского диалекта и научных терминов. Джейс различает обрывки: «давление», «не тот предел», «почему ты не смотришь». Кто не смотрит? Джейс смотрит. Он смотрит так пристально, что глаза жжет. Скай заходит каждые полчаса, проверяет мониторы, хмурится, глядя на цифры, кусает губу, что-то быстро пишет в карте. Когда она набирает лекарство в шприц, Джейс замечает, как у нее подрагивают пальцы. Если даже Скай боится… Взгляд Джейса падает на лежащую поверх одеяла руку Виктора, на запястье, острую кость, синеватую сетку вен. Писк, пауза. Писк. Пауза. Слишком длинная пауза. Где он? Темнота. Заун? Нет, в Зауне всегда есть звуки — капающая вода, скрежет металла, далекие голоса — а тут этот назойливый писк. Виктор хочет открыть глаза, чтобы найти источник звука и уничтожить его, но веки словно приклеены. Кто-то касается его руки. Тепло. Виктор цепляется за ощущение. Легкие забиты пеплом. Голос знакомый. Низкий встревоженный. Джейс? Виктор силится разобрать слова, но они долетают до него искаженными, растянутыми, пропущенными через слой воды. Темнота давит. Где-то шумит дождь, или это кровь стучит в висках, разгоняя по венам ядовитый коктейль из боли? Зачем? Разве этот корабль уже не тонет? Тело выгибает дугой. Тошнит. Виктор кусает губы в кровь, чтобы не закричать. Джейс уснул прямо на стуле — назойливого посетителя так и не смогли выгнать. Пить. Адски хочется пить. Мышцы дрожат, не слушаются сигналов мозга. До чего же он докатился? Не может даже взять стакан воды. Пальцы скрючены, трясутся, выбивают по воздуху неровный ритм. Ближе. Еще немного. Рука дергается в спазме. Вместо ожидаемой прохлады ладонь с размаху врезается в металл. Та самая статуэтка, которую притащил Джейс, с грохотом летит на пол. Звук ломающегося металла и… звон стекла? — Черт… Джейс вскакивает мгновенно. — Виктор? Талис резко включает ночник. Вспышка бьет по сетчатке, выжигая остатки сна. Ресницы смыкаются, защищая воспаленные глаза, свет пробивается сквозь них красными кругами. Зачем так ярко? Виктор щурится, заставляет себя сфокусировать зрение на полу. Из полого нутра расколотой фигуры выглядывает стеклянный флакон. Три месяца тишины. Три месяца, в течение которых Виктор убеждал себя, что вывел переменную зависимости из своей жизни. У подобных вещей нет срока годности, а нейронные связи, однажды перестроенные под химию, никогда не исчезают бесследно, засыпают до первого толчка условного рефлекса, который проснется быстрее, чем ослабленное лихорадкой сознание выстроит логическую цепочку отказа. Разум успел испугаться, въевшаяся в подкорку память тела вырвалась воплем и закричала. Личность предпочла не вмешиваться, и рука дернулась. Виктор сорвался с места прежде, чем мозг дал команду ногам. Резкий выпад, сминающий простыни, лихорадочная борьба с опутавшим лодыжки одеялом — Виктор падает на пол в сантиметре от угла тумбочки. Плевать. Пальцы тянутся к ампуле. Схватить, спрятать, вколоть. Зубами открыть, если придется. Тяжелая ладонь перехватывает запястье в тот момент, когда указательный касается гладкого стекла. Рывок. Потолок и пол меняются местами. Виктора вжимают спиной в матрас. — Отдай! — хрип вырывается из горла вместе с брызгами слюны. Виктор бьет свободной рукой, попадая куда-то в плечо нависшего над ним Джейса. — Отдай мне! Джейс фиксирует предплечья по бокам от головы. Перед лицом — ореховые глаза, полные страха. Виктор извивается, пытается ударить, укусить, сделать хоть что-нибудь. — Виктор, прекрати… — Отдай! — воздуха нет. — Мне больно, Джейс! Ты не понимаешь?! Мне больно! Виктор видит, как искажается лицо Талиса. Это ему-то больно? Может быть жалко? — Нет! Джейс держит его одной рукой, а второй тянется к полу и поднимает ампулу с мерцанием. Виктор провожает ее взглядом. Стекляшка исчезает в кармане брюк Джейса. Все. Конец. — Джейс… прошу тебя… — унижение жжет щеки похлеще пощечины, но физическая потребность сильнее гордости. — Я больше не выдержу. — Нет. Виктор издает звук, похожий на скулеж побитой собаки, отворачивается к стене, сворачиваясь в клубок. По щекам текут горячие слезы. Соленая влага быстро пропитывает наволочку, ткань неприятно холодит кожу. Откуда вообще взялся этот флакон? Он же помнит, как вытряхивал последние капли в шприц. Ничего не осталось. Или… он припрятал? Может, убрал в самодельный тайник, чтобы Джейс не нашел, и поставил на самое видное место? С него станется. В том состоянии, в которым пребывал тогда Виктор, можно и не таких дел наворотить. Обрывками ночь, дрожащие руки, тихий щелчок открывающийся статуэтки в металлическом корпусе. Да какая разница?! Боль выкручивает суставы, каждая клетка тела молит о спасении, детали просто-напросто не имеют значения. Ампула была здесь. Спасение было в руках у Джейса, и этот упрямец с принципами отнял его. — Уходи, — глухо доносится из-под одеяла. Виктор зажмуривает глаза, чтобы не видеть над собой виноватое лицо. Полоса света из коридора сужается тонкой нитью и исчезает. Джейс выползает в коридор, закрывая за собой дверь палаты, спиной приваливается к стене и сползает вниз, пока не садится на корточки. В груди печет. Сердце колотится. В кармане жжет флакон с мерцанием. — Джейс? Талис вздрагивает, открывает глаза. Скай стоит перед ним, держа в руках папку. Джейс встает, быстро вытирает ладонью лицо. — Я слышала шум. Что стряслось? — шепотом спрашивает Скай. Джейс сглатывает ком в горле. — Ничего, — врет Джейс, глядя ей в глаза. — Сон плохой приснился. Скай внимательно смотрит на него. Не спорит. — Ему… нужно что-нибудь? Успокоительное? — Нет, нет, — Джейс отрицательно качает головой. — Он… спит. Скай смотрит на него еще пару секунд, решая, стоит ли задавать еще вопросы. Потом вздыхает. — Хорошо. Если что-то понадобится, я в ординаторской. Джейс ждет, пока Скай скроется в кабинете, и снова оседает по стене на пол. Как он мог быть таким слепым? Слезы текут сами, скатываются по щекам, попадают на губы, капают на одежду, оставляя мокрые пятна. Джейс даже не пытается их вытирать. Какой смысл? Руки слишком тяжелые, а сил нет даже на то, чтобы поднять ладонь к лицу. Пол холодный. Джейс обхватывает колени руками. В голове крутится одна и та же картинка. Лицо Виктора. Не того сдержанного саркастичного гениального Виктора, который всегда знает выход. Перед глазами стоит искаженное, мокрое от пота отражение: губы, которые дрожат от невыносимой боли, и взгляд. Джейс зажмуривается сильно-сильно. За что? Разве Джейс заслужил, чтобы на него смотрели так? Джейс распахивает глаза, пара капель срывается с ресниц. Он ведь совсем недавно вертел эту чертову статуэтку в собственных руках. Он сам принес ее сюда из квартиры, думая, что вид привычных вещей успокоит Виктора. Она была тяжелой, монолитной — сложный геометрический узор, точность подгонки деталей, идеальный баланс. А оказалось, что изящество конструкции даже близко не стояло с искусством. Неужели Виктор специально проектировал механизмы с учетом своей зависимости? Оставлял полости, рассчитывал зазоры, чтобы прятать наркотик прямо на виду у Джейса? Талис царапает ногтями ткань на коленях. А если это не единственный тайник? Что, если квартира Виктора — одно сплошное минное поле? Сколько еще таких ампул спрятано в корпусах незавершенных прототипов, в полых инструментах или под обшивкой приборов? Трясет. Джейс кусает губу. Рыдания рвутся из горла какими-то уродливыми хлюпающими звуками, и Джейс закрывает голову руками, чтобы заглушить себя. Внутри тяжело и пусто. И это разрывающее чувство вины, которое теперь останется с ним навсегда. Джейс потерял часть себя, и, кажется, его сейчас вырвет от этого одиночества. Стыдно. Разве он должен корить себя за то, что он живой и здоровый? Его легкие полны воздуха, сердце бьется ровно. Почему умирает Виктор? Он работал больше всех, всегда хотел помочь людям из Нижнего города, в конце концов, превосходил Джейса интеллектом в сотни раз, и именно он сейчас корчится в агонии. Едва сдерживаемый порыв — ворваться обратно в палату, наплевав на запреты, схватить Виктора за плечи, встряхнуть, чтоб голова мотнулась, и закричать, срывая голос. Но куда проще было бы поддаться слабости, свернуться на больничном полу калачиком, закрыть уши руками и лежать в спасительном анабиозе до тех пор, пока чья-то уверенная рука не ляжет на плечо, а спокойный голос не скажет, что кошмар закончился и можно открывать глаза. Но никто не придет. Джейс пробует встать. Ноги затекли так сильно, что он их практически не чувствует. Талис опирается о стену, кряхтит, выпрямляется. Голова тяжелая, гудит, виски ломит. Во рту пересохло. Джейс проводит рукой по лицу, размазывая влагу, шмыгает носом. Глубокий вдох, чтобы вернуть самообладание. Джейс долго смотрит на дверь. За окном начинает сереть. Тихо. Виктор лежит под одеялом. Плечи мелко подрагивают. Плачет? Знобит? Джейс подходит ближе, садится на стул рядом с кроватью. Вот бы коснуться его, погладить по волосам. Джейс осторожно поправляет одеяло. — Прости меня. Ответа нет. Дыхание, похожее на тихий стон. Солнце поднимается выше, рассекая палату яркими лучами. Утро приносит безрадостный свет и новую порцию боли. Виктор просыпается с ощущением, будто его переехали катком. Джейс сидит рядом. — Как ты? — Талис протягивает стакан. Виктор игнорирует воду и смотрит на Джейса долгим нечитаемым взглядом. — Где? Одно слово, а столько надежды и отчаяния, что внутри у Джейса что-то болезненно сдвигается. — Я вылил, — снова врет Талис. Виктор закрывает глаза и отворачивается к стене. Долгое время он не двигается, и единственным доказательством того, что он еще жив, служит мелкая дрожь, сотрясающиеся плечи под тонким одеялом. Джейс подбирает слова, которые могли бы хоть немного сгладить ту пропасть, что появилась между ними ночью. Виктор не реагирует. Острые лопатки выпирают под одеялом. Виктор не шевелится. Джейс прислушивается. Секунда. Две. Три. Вечность. Вдох. Звук сиплый, влажный, воздух продирается сквозь слои ваты. Виктор чуть сдвигается на матрасе, простыня шуршит. Неужели Джейс теперь всегда будет видеть только этот резкий угол плеча? Неужели лицо Виктора — привилегия прошлого? — Я выйду ненадолго, — произносит Джейс, уже не надеясь на ответ. Зачем Виктору отвечать пустоте? Джейс все-таки задерживается. Возможно, ждет, что Виктор сейчас скажет, что все в порядке и произошедшее — дурной сон. Дверная ручка скользкая от пота на ладони. Солнце жарит в затылок. После вчерашнего дождя влажность сильная, лужи еще подсыхают. Джейс щурится, прикрывая глаза ладонью, свет просачивается сквозь пальцы. И зачем он соврал? Чтобы отрезать путь назад? Или чтобы Виктор перестал смотреть на него этими умоляющими глазами? Джейс бредет по дорожке, не разбирая пути. Ботинок опускается в воду, брызги летят на брюки. Ноги сами несут прочь от больницы, мысли все равно возвращаются к Виктору. Солнце печет шею. Рубашка липнет к спине. Джейс сворачивает на боковую аллею. Камень, бетон, снова камень. Взгляд упирается в носки ботинок. Левый. Правый. Левый. Если идти достаточно долго, можно ли уйти от самого себя? Надо раствориться в потускневшем шуме Пилтовера. Забыть. Дорожка петляет. Кусты, скамейки, какая-то статуя, укрытая тенью. Джейс не узнает места. Нужно разорвать дистанцию. Если физически отдалиться, станет легче? Должно стать. Расстояние лечит. Время лечит. Глупые поговорки для тех, кто никогда не терял по-настоящему. Очередной поворот. В легких не хватает воздуха. Духота сжимает горло обручем. Джейс останавливается, дышит. Кирпичная кладка, высокие окна, козырек над входом — знакомое здание. Там, за одной из стен, Виктор. Может быть, прямо за этим окном. — Нужно было брать его за глотку! У нас был шанс! Один шанс надавить, а ты встала между нами! Зачем так орать? — Надавить? Ты хотела приставить ему пушку к башке! Это твой метод? — Если это заставит его говорить — да! Джейс моргает, фокусируя зрение. Сколько времени прошло? Он оборачивается и видит идущих по улице Кейтлин и Вай, которые, по всей видимости, направляются в сторону его квартиры. На одежде Кейтлин — пятна копоти и какой-то зеленой слизи. Волосы выбились из хвоста, на скуле — грязный развод. Вай выглядит не лучше: бинты на руках серые, лицо бардовое от гнева. — Ты хоть видела его глаза? — Вай размахивает руками, рассекая воздух. — Он сам в шоке от того, что творится. — Я видела преступника, который юлит и уходит от ответов! Мы вернулись с пустыми руками! С пустыми! А Джейс… На лице Кейтлин мелькает удивление, которое тут же сменяется облегчением. — Джейс? Кейтлин, видимо, не верит своим глазам, потому что проходит несколько секунд, прежде чем она делает шаг навстречу. — Мы думали, ты дома. Надо что-то сказать. Горло сухое. — Я… — голос хрипит, ломается. — Нет, я здесь. Джейс заставляет ноги двигаться. В груди, где до этого был только холодный вакуум, начинает разливаться слабое тепло. — Я здесь, — повторяет он тише, останавливаясь напротив Кейтлин. Взгляд цепляется за пятно сажи на ее воротнике. Как странно. Мир рушится, Виктор умирает, а они спорят о методах допроса и пачкаются в слизи. Что с нами со всеми стало? — Пойдем, — Кейтлин берет Джейса под руку. — Нам нужно поговорить. — В сквер, — Вай дергает подбородком в сторону зеленой зоны через дорогу. — Там хоть лавки есть. И уши лишние не греют. Людей действительно нет — либо слишком жарко, либо ситуация в Пилтовере не располагает к прогулкам. Они находят пустую скамейку в тени раскидистого дуба. Джейс садится, вытягивая больную ногу. Кейтлин и Вай остаются стоять. — Ну? — Джейс переводит взгляд с одной на другую. В глазах рябит. — Что с Силко? — Молчал как рыба, — Вай пинает носок ботинка о бордюр. — Ни слова не вытянули. — Потому что ты не дала мне нормально провести допрос! — взрывается Кейтлин. — Мы могли бы угрожать арестом в конце концов! — Арестом?! — фыркает Вай. — Силко плевать хотел на твои аресты. — Он лгал нам в лицо! Он что-то скрывает. — Конечно, скрывает! Это Заун, Кексик, там все что-то скрывают, — Вай достает из кармана мятую пачку, вытряхивает сигарету и начинает крутить ею в пальцах. — Но это не значит, что он взорвал Совет! Джейс трет переносицу. Голова раскалывается. Они орут друг на друга, а смысл доходит до него с опозданием. Значит, ничего. Никаких доказательств, никаких имен и ниточек, ведущих к истинным виновникам. Допрос через день. И ему нечего предъявить Совету. — Хватит, — он поднимает руку, прерывая спор. — Вы ничего не узнали? Совсем? Кейтлин поджимает губы. — Силко отрицает все связи с Ноксусом. Сказал, что взрыв — провокация, чтобы развязать руки Совету для зачистки Нижнего города. Когда я попыталась объявить о задержании, вмешалась Вай. — Я не дала тебе совершить ошибку! — Вай с силой сжимает незажженную сигарету, пока та не ломается пополам. — Если бы мы его вывели в наручниках, через час в Пилтовере началась бы резня. Все зря. Виктор умирает. Последняя надежда оправдаться перед Советом и предотвратить войну рассыпается в прах прямо на глазах. — Джейс, — Кейтлин внимательно смотрит на Талиса. — Почему ты не дома? Нет у него дома. Есть квартира, забитая вещами, которые больше не нужны. — Где Виктор? — спрашивает Кейтлин в лоб. Джейс поднимает на нее глаза. — В больнице. — Почему он… — Потому что он умирает, Кейт! Потому что у него отказывают органы. Потому что он еле дышит, и я не знаю, что мне… Ему не нужно их сочувствие, не нужны их советы. Ему нужно… время? Чудо? — Джейс, — Кейтлин опускается рядом с ним, кладет руку на плечо. — Мы что-нибудь придумаем. Мы… — Нет, — он резко встает, сбрасывая ее ладонь. Голова кружится, перед глазами плавают черные мушки. — Вы уже придумали с Силко. На лице Кейтлин всплывает растерянность. Вай продолжает мрачно сверлить дыру в Джейсе. Они пытались. Правда пытались. Но этого мало. — Мне нужно к нему. — Джейс, тебе бы самому… — начинает Кейтлин, но он уже ее не слушает. Ноги ватные, солнце все так же слепит, мир все так же живет. А у него в кармане жжет бедро маленькая ампула, которую он так и не выбросил. Извини, Кейт, но сейчас не время утешениям. Они никак не помогут спасти Виктора. Джейс толкает дверь, ныряя в спасительную прохладу. Прочь от солнца. Прочь от пустых разговоров. Даже если Виктор его прогонит или будет смотреть волком, Джейс просто сядет в углу и будет ждать. Чего ждать? Конца? Начала чего-то еще более страшного? Джейс вытирает руку о штаны, оставляет мокрый след на темной ткани. Вдох. Выдох. За дверью тихо. А если он опоздал? В палате полумрак. Воздух спертый, пахнет лекарствами и потом. Виктор лежит на боку спиной к двери. Одеяло сбилось. Грудь поднимается, опускается. Джейс подходит ближе, стараясь не шаркать, садится на стул, который скрипит под весом. Сколько еще раз его сердце успеет остановиться от страха, прежде чем перестанет чувствовать совсем? Джейс откидывается на спинку и закрывает глаза. В голове шумит. Разговор с Кейтлин и Вай крутится заезженной пластинкой. Джейс тянется к карману. Пальцы нащупывают гладкое стекло. Теплое, нагрелось от тела. Джейс достает флакон, вертит в руках. Фиолетовая жидкость переливается чернотой в тусклом свете. Дверь открывается. Джейс дергается, прячет ампулу в кулак. На пороге стоит Скай с белыми листами в руках. — Спит? — шепотом. Джейс пожимает плечами. Скай поджимает губы, подходит к кровати, поправляет провод. Жидкость в пакете бьется о стенки. — У меня… новости, — произносит Скай, когда заканчивает с капельницей. — Странные. — Ему хуже? — Нет… то есть да, но… — Скай мнется, поправляет очки. — Я взяла у него кровь час назад, хотела проверить уровень токсинов, — она хмурится, глядя в бумаги. — Показатели скачут, как бешеные. Но тут… — она замолкает, постукивая ручкой. — Что? — У него в крови есть следы неизвестного соединения. Какая-то сложная структура. Похоже на фермент, но я такого раньше не видела. Он… активен. Джейс моргает. — Фермент? — Я сама не понимаю. Он взаимодействует с остатками токсина в крови, расщепляет их. — Это хорошо? — Джейс тупо смотрит на нее. — Теоретически да. Похоже на очистку. Процесс идет, но ему не хватает… топлива. Фермент работает, пока есть токсин, но его ничтожно мало. Реакция затухает. И когда она остановится… организм просто не выдержит резкого прекращения энергообмена. То есть Виктор… — Но он ничего не принимал последние три месяца, — Джейс встает. Три шага до окна, три обратно. Получается замкнутый круг: лекарство, которое должно спасти Виктора, убивает его, потому что ему не с чем бороться. Но если токсина нет, то откуда вообще взялась реакция? Вай. — Он пил что-то, — вспоминает Джейс рассказ Виктора о том странном препарате покойной сестры Вай. Скай вопросительно поднимает бровь. — Что именно? — Я не знаю! Что-то от ломки. — Если это был фермент, — Скай быстро листает бумаги, — то он мог сохраниться в тканях, накапливаться. А новая доза наркотика… если он принимал до этого… она запустила цепную реакцию. Джейс оседает на кровать прямо в ноги Виктору. Виктор стонет во сне. — Нам нужно узнать состав этого фермента. И состав наркотика. Я, конечно, догадываюсь, что это было, но некоторые данные не сходятся со стандартной формулой. А если бы он сразу рассказал Скай, тогда, в коридоре, когда она нашла его сидящем на полу? Может, сейчас они бы уже знали ответ. Джейс разжимает кулак. — Вот, — протягивает он пузырек дрожащей рукой. — Это… то, что он принимал. Скай берет ампулу, подносит к свету. По стенкам стекает густая смесь. Скай тактично не интересуется, откуда у Джейса этот наркотик и почему он не показал его ей раньше. Джейс мысленно благодарит Янг — он не уверен, что смог бы ответить. — Плотность высокая, — бормочет Скай. — Мне нужно проверить. Скай прячет флакон в карман халата. Белый подол мелькает в проеме и исчезает. Джейс остается наедине с болезненным хрипом. Он бы все отдал, чтобы Виктор проснулся, поговорил с ним, поворчал на него, но Джейсу достается лишь сиплый кашель. У Виктора ладонь ледяная, будто кровь уже перестала бежать по венам, решив остановиться где-то в районе локтя, и Джейс начинает остервенело растирать эти пугающе холодные фаланги, стараясь передать хоть немного собственного тепла. Разве так должно быть? Разве человек может остывать, пока еще дышит? — Потерпи, — Джейс наклоняется к самому уху, чтобы перекрыть шум судорожных вдохов. — Скай разберется. Ты только держись, слышишь? Кому он сейчас врет, глядя на заострившийся профиль? Себе, чтобы не завыть от бессилия? Или Виктору, чье сознание плавает где-то далеко? Джейс проводит ладонью по мокрым волосам Виктора, убирая прилипшую ко лбу темную прядь. Лихорадка сжигает последние резервы. Виктор лежит неподвижно, только грудная клетка подрагивает, издавая свистящий звук. — А помнишь, как мы собирали первую перчатку? — Джейс продолжает массировать холодную кисть. — Ты настраивал осциллятор, ругался на меня за кривые руки… Я чуть с ума не сошел от того, как ты командуешь. Джейс вглядывается в худую спину, обтянутую больничным одеялом, под которым угадываются острые углы лопаток. А ведь тогда все казалось таким важным — наука, прогресс, будущее. — А я все время только и думал про ту родинку на шее, особенно когда ты наклонялся к чертежам… Виктор не шевелится и никак не реагирует на признание, которое раньше заставило бы его смущенно нахмуриться. Слышит ли он вообще хоть что-то сквозь этот гул в легких? Джейс тянется вперед, осторожно касается одеяла там, где должно быть плечо. — Мы ведь почти… Сначала звук кажется похожим на сдавленный всхлип, резкий вдох, который обрывается где-то в горле, натыкаясь на невидимую преграду. Джейс напрягается. Виктор пытается перевернуться на спину, но атрофированные мышцы жалко сокращаются под кожей. Голова запрокидывается назад под неестественным углом, рот широко открывается, хватая воздух, которого катастрофически не хватает. Ребра выпирают так, будто готовы прорвать кожу, легкие хотят втянуть спасительный кислород, но вместо вдоха раздается булькающий клекот. Виктор распахивает затянутые пеленой глаза. Живот резко втягивается при попытке вдохнуть, прилипает к позвоночнику, а грудь тут же опадает, не получив ничего. — Скай! — орет Джейс в сторону двери так, что связки саднит. — Скай! Джейс приподнимает Виктора, ощущая, как того крупно трясет, переворачивает, думая, что такая поза поможет Виктору начать дышать, но голова безвольно мотается из стороны в сторону. Изо рта выплескивается слюна, которая стекает по подбородку на белую ткань одеяла. Кровь. Скай влетает внутрь в халате нараспашку, сжимая в руках какой-то диагностический прибор, с побелевшим лицом выхватывает откуда-то из шкафчиков маску с фильтром и с силой прижимает пластик к лицу Виктора, закрывая окровавленные губы. Грудь судорожно бьется о руки Джейса, глаза закатываются. Скай мечется по палате, гремит инструментами. — Что с анализом? — перекрикивает влажные всхлипы Виктора Джейс. — Я только начала! Я не знаю, что там! У Виктора губы синеют. Лицо совсем бледное, а кровь так и продолжает прокладывать ручеек к шее, которая сжимается при попытках получить хоть каплю воздуха. А есть выбор? Разве у них есть хоть какой-то выбор? — Неси мерцание. — Что? — Скай роняет какую-то бесцветную капсулу. — Неси мерцание! — рявкает Джейс. — Но мы не знаем дозировки! Я не могу взять на себя… — Ты же сама сказала! — Джейс отстраняется от бьющегося в агонии Виктора, хватает Скай за плечи, встряхивая ее так, что зубы клацают. — Реакция затухает! Он умирает, Скай! Скай переводит взгляд на кровать, где Виктор издает очередной задушенный хрип, кивает отрывисто и выбегает из палаты, едва не споткнувшись о порог. Джейс снова бросается к койке, берет руку Виктора, сжимая ее до боли. — Прости меня, — шепчет Джейс, притягивая к себе пышущее жаром тело. — Если я ошибаюсь… прости меня. Скай возвращается с шприцом, наполненным мерцанием, и дрожащими руками отдает его Джейсу. Пузырьки воздуха поднимаются вверх. Игла с противным хрустом протыкает тонкую кожу на сгибе локтя, входя в вену, которая едва прощупывается под пальцами. Джейс медленно давит на поршень. Фиолетовая жидкость уходит внутрь, смешиваясь с кровью. Секунда. Две. Три. Шум крови в собственных ушах заглушает писк приборов. Нет, нет, нет… Виктор сейчас снова задышит полной грудью, глаза прояснятся, и Джейс перестанет думать о том, что ему незачем жить, если Виктор покинет его. Глубокий вдох, грудная клетка вздымается неестественно высоко и… Джейс отшатывается, роняя шприц. Тело Виктора подбрасывает, мышцы скручивает узлами. Джейс прижимает плечи Виктора к матрасу, чтобы тот не переломал себе кости. Виктор распахивает глаза. Зрачки расширены до предела, радужки не видно — одна черная бездна. Джейс чувствует жар сквозь одежду. Кожа Виктора под его руками напоминает раскаленную печку, и все происходящее слишком похоже на передозировку у тех бедолаг из Нижнего города, которые загоняли себе мерцание прямо в шею, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме голода. — Сделай что-нибудь! — выкрикивает Джейс, пока Виктор пытается вырваться, скинуть сильные руки Талиса. — Что угодно! — В таком состоянии любой препарат может вызвать остановку сердца… — Скай пятится, вжимается спиной в стеллаж с реагентами. Банки жалобно звякают. Джейс обхватывает горящее дергающееся тело, и ему хочется завыть, потому что он собственными руками уничтожил то единственное, что имело смысл. Конвульсии идут волнами — они отпускают на секунду, а потом сразу же скручивают с новой силой. Виктор кричит, не приходя в сознание, изо рта брызжет слюна пополам с кровью, он хрипит, ударяется затылком о спинку кровати. Джейс подсовывает ладонь под его голову, и следующий удар приходится по его пальцам. — Виктор! — Джейс прижимается щекой к мокрому от пота лбу, шепчет, умоляет, несет какой-то бред. Мышцы вибрируют от перенапряжения, сердце Виктора колотится о ребра так сильно, что удары передаются в грудь Джейса. Скай все еще бегает между мониторами и стойкой капельницы, стараясь хоть как-то сбить температуру, прикладывает пакеты со льдом, которые тут же тают, превращаясь в теплую воду. В какой-то момент Виктор вытягивается в струну, рот открывается, и его тело безвольно падает на матрас. Руки, только что сдерживавшие бешеное сопротивление, проваливаются в слабость обмякшего мяса. Талис не успевает перестроиться, и вес тела тянет его вперед. Джейс трясет Виктора за плечи, голова болтается, челюсть отвисает, открывая окровавленные зубы. Джейс вдавливает пальцы в сонную артерию. Руки скользят от пота. Он почти перекрывает горло, силясь поймать слабый толчок. Перед глазами все плывет, распадается на мутные пятна. Холодно. Как же холодно. Руки мерзнут. Кожу стягивает, пальцы немеют и теряют чувствительность. Впереди белая пелена. И снег летит прямо в лицо, оседает и мгновенно тает на ресницах, стекает водой в уголки глаз. Тяжелые мокрые хлопья скапливаются на шерстяной ткани шали, и Джейс видит побелевшую кожу вокруг рта матери. По лицу стекают подмокшие снежинки. Капли падают с подбородка вниз. Прозрачная влага смешивается с алым. И Виктор лежит неподвижно, пока Джейс плачет над его телом. Талис сжимает худые плечи так, что пальцы впиваются в ткань и плоть под ней. Руки снова скользят: кожа влажная, а на пальцах Джейса что-то густое и липкое. Грудная клетка неестественно вздымается. Слышится болезненный вдох. Четыре секунды — Джейс успевает посчитать. Выдох. Еще один самостоятельный вдох. И собственное сердце колотится где-то в горле, мешая глотать. Джейс стискивает одежду на спине Виктора — в грудь впечатывается болтающаяся на истертом кожаном шнуре шестеренка, — а потом резко отодвигает Виктора от себя, удерживая на расстоянии вытянутых рук. Пальцы все еще сдавливают тонкие плечи. Джейс смотрит в глаза напротив. Зрачки затапливают радужку, Джейсу удается разглядеть сквозь черноту янтарный ободок, а потом Виктор заторможенно моргает, и Джейс начинает дышать. Грудь Виктора колышется, а сам Виктор резко втягивает ртом воздух. Скай снова надавливает маску на испачканные кровью щеки, прозрачный пластик запотевает от дыхания. Джейс сползает с кровати, давая пространство Янг и позволяя ей выполнять работу, и не замечает, как начинает смеяться, захлебываясь истерикой вперемешку со слезами. На предплечьях горят красные полосы. Джейс растирает царапины. Поврежденную кожу приятно печет. Воздух замедляется где-то в трахее. Грудь сдавливает спазм. В груди пылает. Джейс зажмуривается и наконец-то делает прерывистый вдох. Виктор жив. Большего Джейсу не нужно.