Апломб/Эксельсиор

Неделя до отъезда растянулась долгой мелодией, и это было прекрасно. Врачи объясняли, что сложилось несколько факторов – потрясение от возвращения к жизни, влияние препаратов, нарушенный распорядок, состоящий из процедур и досуга, важный человек рядом – вот и повысилось количество гормонов, отвечающих за положительные эмоции, это нормально, но Августу не стоит привыкать. Мико говорила, что он наконец притормозил в своей гонке с проектами и другими делами и увидел, что вокруг есть люди, а не подчиненные и конкуренты – сестра так косо намекала на Марию. Август тоже считал, что в его незамутненно отличном настроении на протяжении всей недели, не смотря на многочисленные запреты, решающим фактором стала Мария. Мария… молчала о его долге. И даже с зацикленностью Августа на ней он никак не мог разгадать, что нужно сделать. Эта неопределенность чувствовалось кофейным осадком на дне стаканчика. Сам кофе, к слову, вместе с алкоголем, нагрузками, недосыпом и стрессом был для Август под запретом. Ещё рекомендовали воздержаться от важных решений – препараты могли повлиять на когнитивные способности – и он старался, сгрузив почти всю работу на других. Лично только проверял медиасферу, следил за оформлением продажи «вМесте», общался с МАК и разок выслушал рекомендации Рубинштейна, переданные через Дмитрия. И подбирал слова для Марии. Август представил её в особняке нормально в первый же день – все-таки какие-то бытовые вопросы с горничными, поваром, снабженцем проще решать без посредников, а охране нужно было дать знать, что теперь Марии можно ходить везде. Наверно, можно было и без этого – все же его люди всегда отличались сообразительностью – или не так официально, но хотелось показать, что теперь все по-другому, она здесь правда гостья. Август, спохватившись, предложил и любую комнату на выбор, но Мария великодушно махнула рукой: прежняя ей нравилась. Когда же он пообещал, что больше никакой прослушки, то даже пошутила, что отлично, но если он все же услышит часовое обсуждение себя с её мамой, то это будут проблемы Августа. Мария вообще была очень предупредительной – не считая её экспериментов с браслетом, полные отчеты по которым она явно придерживала до какого-то ответственного момента. Она обсуждала планы по «Махаону» очень аккуратно и почти без возражений корректировала, если Август высказывал соображения против (хотя дело было только в методах, и, если бы Мария настояла, он бы тут же согласился). Она устраивалась на диване, когда они смотрели фильмы, подхватывала все темы разговоров и искренне смеялась над шутками. Она с пониманием относилась к приступам сентиментальности, когда Август на голландском выдавал что-то дурацки-романтичное: «Я не понимаю, но мне нравится, как звучит, и что Вы выглядите очень счастливым, говоря это». Она обещала подумать о его предложении как-нибудь прилететь в Амстердам, или вообще куда захочет. Из солидарности с Августом она даже перешла с кофе на чай! И приходила на капельницах. Основное лечение ему назначили в день третьего рождения, но потом немного скорректировали по итогам новых анализов и тестирований. Критических нарушений в организме не выявили. Протез даже заработал лучше, выплеснув небывалое количество энергии и дав возможность пожить без непредсказуемого заряда! Но все же время без воздуха обошлось в список незнакомых Августу терминов, которые он решил называть просто «слабостью»: высокая утомляемость, сонливость, гиперчувствительность в шрамах, сбитое чувство времени и небольшие проблемы с концентрацией. Словом, ничего серьёзного: Августу снова и снова говорили, что он родился в рубашке, теперь надо лишь восстановиться и впредь быть бережнее с организмом. Препараты для восстановления за короткий срок не имели аналогов, так что выбирать было не из чего. Если таблетки с уколами не доставляли проблем, то капельницы, не пребывай Август в стабильно приподнятом настроении, омрачили бы день. Из-за плывшего зрения нельзя было ни читать, ни смотреть видео, из-за подскакивающей температуры восприятие реальности чуточку смазывалось, из-за трех часов это становилось неприятно. И сам препарат отдавался то ноющей, то резкой болью – словно в вену шло не лекарство, а воздух, как при прочистке катетера. В первый раз Август не взвыл от неожиданности только потому, что рядом была Мария. Он не просил её прийти – она сама появилась для проверки, не спорит ли Август с врачами. И осталась: сказала, что тоже не любит капельницы, и может скрасить это время. Предложила почитать Августу или поговорить. Ну или помолчать, если ему не до того. В итоге получались скорее двойные сеансы ответов на вопросы – в совместные трапезы разговоры были не столь откровенными и личными, даже если речь шла… хотя бы о цветах. – Любимые цветы? К гипсофилам Вы как-то… сдержанно отнеслись. – Это к Вам я сдержанно отнеслась. Гипсофилы красивые, но Вы даже из этого умудрились сделать… Ладно. Гипсофилы нравятся. Ещё белая сирень, лилии, пионы. Но для подарка – никакие, если честно. Мне их жаль. Букеты стоят в вазе и медленно умирают ни за что: ярко радоваться им у меня не выходит, а люди зачастую принимают это на свой счет. За теми цветами, что в горшке, надо присматривать – поливать, удобрять, горшки покупать побольше – с моим ритмом жизни не до таких забот. Да и вообще не до многих вещей… Меня однажды три часа ждали с букетом, а я в отчетах закопалась, хотя могла же поставить напоминалку. Впрочем, тогда все равно бы не оторвалась от работы. Просто перенесла встречу, уже в третий раз, и все равно бы закончилось так, как закончилось… – она вздохнула. – А Вы почему выбрали гипсофилы? Нравятся или это стандартный букет? – Ревнуете? – поддел он, целуя её пальцы, и Мария закатила глаза. – Не то и не другое: к цветам я равнодушен, оранжереями, как некоторые, не увлекаюсь, а стандартный букет – это розы. Гипсофилы напоминают мне снег на стеблях. Николь сказала, очень изысканно и показывает вкус. Ну и если бы Вы решили запустить в меня букетом, было бы не так неприятно, как розами с шипами. – Был печальный опыт? – невинно ввернула она, и Август хмыкнул. – Хотя мне нравится Ваш подход. Дарить цветы с такой ассоциацией или какой-то историей – это немного другое, это как сообщение вроде того, что я ложно считала по кофе. Хм, а какой Ваш любимый кофе – с фундучным сиропом? И, я не подумала сразу, но, может, выйдет подобрать что-то без кофеина, безвредное, что одобрят врачи? – Макиато с фундучным, – поняв, как можно было догадаться, улыбнулся он. – Безкофеинового я не нашел, так что придется потерпеть… Хотя алкоголь с Вами могу выпить. Вино Вы не пьете, но ликер любите, а что ещё? – Лучше ничего больше: я слишком восприимчива. Вермут раньше нравился. Шоты интересно пробовать – я не так часто куда-то выбираюсь. Но так – немного ликера в кофе, сам по себе он слишком сладкий. А у Вас? Кроме вина и «двойного успокоительного»? – О, это была ошибка: слишком приторно. Кажется, когда я единственный раз в жизни напился до беспамятства, тоже было что-то слишком сладкое. Мои фавориты – коньяк и виски, вино только с кем-то, и лучше красное. Ликер предпочитаю только в Ваших глазах. Кстати, о врачах и всяком безвредном… – преувеличенно теоретически начал Август, поглаживая уже косточку запястья. Гипотетически Мария ведь спрашивала у медиков про полноценное кардио, от тренировки на предплечье вряд ли будет вред! – Август, мне не нравится втроем, особенно если третья капельница. Она явно заревнует, и Вам придется провести в её обществе ещё дольше, – ответила Мария с такой убийственной серьёзностью, что он рассмеялся.         Иногда, конечно, было не так весело. Они проговорили все планы на город и то, как те (не) реализовались, и у Августа рассказ вышел куда дольше. Мария слушала все со сложным выражением лица, но не отняла ладоней из его рук. Даже когда узнала о длинном пути к настоящей власти в компании – после атаки дронов полный контроль над всем, включая отдел протезирования, был вопросом времени. Даже когда Август, смягчая все улыбкой и заверением, что никогда бы не, рассказал о своих мыслях на партии Птицы и Грома. Помолчала, опустив ресницы, когда он закончил и уже думал, насколько странно или оскорбительно это могло звучать.   – На счет компании я догадывалась: больно удачно, что скандал с проданным костюмом всплыл, когда Вам стало нужно, ещё и благодаря обычной блогерше. Ну и вряд ли бы Вы так уверенно говорили про Амстердам, не завись Вы от отца… А если бы я не вывернула все с флешкой и ФСБ? Мария не отодвигалась, не сменила тон на презрительный или обеспокоенный, не заулыбалась нервно или слишком бесстрастно, но благодаря поднятому взгляду чувствовалось, что она готова к ответу и он для неё важен. Степень честности в том числе: обелять себя было бы глупо. Август осторожно погладил чуть напрягшиеся пальцы Марии – тонкие, как у шахматистки или хирурга. Психохирурга, хотя она давно сказала, что с Августом все её выкладки не работали. Зато химеры иногда определенно помогали, и он начал с юмора: – Я уже говорил, что у меня не общежитие для пленных русских. Пришлось бы расстараться с инфоповодом, брутально все решить с Рубинштейном, подготовить другого реформатора. Все бы как-то замялось – и пожалуйста, Вы свободны. Франсуаза тоже: на её показания бы не обратили внимания, даже если бы Гемма не подсуетилась. Дальше уже как пошло бы. Она подумала и кивнула. Пальцы расслабились. – К слову об этом. Вы ведь знали про слежку не только со стороны Франсуазы, поэтому были все речи про мистику при подчиненных – сами-то до Кутха в неё не верили? – Не совсем. Благодаря МАК я давно имел представление о некоторых сверхъестественных вещах, которые можно использовать. «Махаон» с опытами Рубинштейна был таким перспективным… Но на широкий круг звучали только провокации, ничего серьёзного о своих планах я не упоминал, для этого у меня парочка аналитиков. А все эти речи о ротондах стали проверкой на шпионов. Хотя параллельно я отметил тех, кто готов принимать любую ерунду от меня, и тех, кто слишком скептичен. И в целом было весело! – забывшись, улыбнулся он. Впрочем, Мария не стала огорчаться или ругаться – тоже улыбнулась: – Позер Вы! Моим аналитикам пришлось все это разгребать, а я никак понять не могла, двинулись Вы или развлекаетесь так. Хотя рада, что развлекались: психов и так хватило. Пусть и насколько можно считать таковым Разумовского, учитывая воплощение, вопрос спорный. – Но Вы думали, что сможете контролировать его с Волковым. – Вы решили точно так же и потратились больше, а у меня получилось лучше. Уела: с неё парочка получила только амнистию и неофициальную протекцию, в то время как убытки Августа были больше – деньги, наемники, расположение британской разведки, время и нервы. Но хотя бы сделка по «вМесте» обещала их компенсировать! Пусть Мария четко показала, что желает перехода соцсети к старому владельцу, о цене она ничего не сказала, а Разумовский, жаждущий вернуть детище побыстрее, согласился на сумму, действительно пригодную для покупки дворца. С этого было легко перейти к интересующей Августа теме, и он уже открыл рот, но понял, что… не знает, как говорить. В прошлый раз ему выставили счет, в этот, наверно, стоило его попросить? Но это же не как оплатить блюдо в ресторане или спросить о подарке на день рождения! Надо показать, что он благодарен, ха, по гроб жизни. – Хотя, конечно, эта чертова программа... – У Вас все получается лучше. Август умолк, жалея, что так глупо перебил её. Но Мария безо всякой обиды шутливо приосанилась, поправив волосы и кивнув, чтобы продолжал. – Вы мне жизнь спасли. Я очень благодарен. Понимаю, это не выразить словами. – Взаимно: мы квиты, – буднично сообщила она. Увидев его ошарашенный взгляд, спохватилась: – В смысле… Я тоже очень благодарна. Я понимаю, эти дроны были так важны для Вас – Мико говорила про то, что там детали Вашего протеза – но Вы пошли на их уничтожение. Если бы не это, не поручусь, что уцелела бы, как и Юля с другими. Димке спасибо за оперативность, но все же по дронам было попасть сложно. И это не самозащита – Вас-то не упоминали в связи с делом Чумного доктора, во главе компании был Ваш отец, Вы бы уцелели. Но Вы погибли и Вы спасли всех. Даже если не все это понимают...    – Нет. – В её варианте все это было чересчур жертвенно, будто из какого-то новостного сюжета про того же Грома. Льстило, но мешало подобраться к главному. – Это не так: я не думал, что протез отключится. Просто не хотел, чтобы у компании были неприятности из-за дронов. – Если так рассуждать… я не хотела, чтобы у Питера были неприятности из-за Вашей гибели. Браслет забрала, чтобы Вы не сорвались в самый неподходящий момент. А так они оба были корыстными и измеряющими необходимость поступков четко по убыткам. – И Вы позвали меня, когда взрывали дроны. – Мария мягко улыбнулась, убирая руки, чтобы взять уже его ладони в свои. – Август, давайте сойдемся на том, что мы оба слишком сложны лишь для одной причины. Четкое деление на черно-белое есть только на шахматной доске, да и оно не отражает ничего, кроме того, кто делает первый ход. Мы оба оплошали с программой и оба исправили ошибку, я не виню Вас в атаке, я тоже благодарна Вам. Со слов Марии выходило, что они компенсировали друг другу все. Но… Она же как-то уворачивалась от дронов, их реально было подстрелить, а вот Август без её помощи, причем именно с браслетом, точно отправился бы к почившим Хольтам на ковер – за самое провальное предприятие в истории рода! Но, может, Марии было удобнее без всех пафосных фраз, просто обозначить самой, что нужно? Может, сама ещё не решила: всего три дня прошло, и это у Августа все плюс-минус так же, а Марии ещё восстанавливаться в министерстве. – Ну, когда придумаете, как я смогу отблагодарить, то говорите. И по поводу других планов тоже. – Пока только рабочие: через пару дней надо съездить проведать Прокопенко и ещё сбегать в участок проследить, как там все. Там точно нет Ваших агентов и жучков? Ничего следящего не появится в той же кофемашине? – Агентов нет. И у меня есть принципы: я бы никогда не осквернил кофемашину ничем следящим. – В отличие от мебели. Но что ж, если Мария хочет, придется убрать и контролировать участок по-другому. – К слову, у меня-то шпионов не осталось? И… как Франсуаза? – Не осталось – если только из других ведомств, о которых я ничего не знаю. Анна более-менее. Врачи сказали, что почти в норме, только повышенные тревожность и утомляемость. Порадовалась, что в Министерстве начались чистки. Собирается уволиться и переводиться к брату, – нейтрально сообщила Мария. Август не решил, насколько уместно ему выражать сочувствие, но говорить, что технически это нормальный обмен – Константину на Франсуазу – явно было перебором.  – Могу выплатить выходное пособие, – с полувопросительной интонацией протянул он, не зная, не будет ли это расценено, как подачка. – Я бы предложила оплатить психотерапевта, но с Вашим подходом к поиску специалистов это довольно рискованно… Ладно, будем считать, что Рубинштейн уже наказан, и Вы тоже достаточно получили. – И об этом: Вы так легко отдали его Дмитрию, будто сами не пожелали заниматься доктором. Все в порядке? – Да. Дело не в… каком-то страхе: Дима справится лучше меня. Он хороший человек и в общении с другими, и в совладании с ресурсами. У меня есть синдром «всё в дом», только в масштабе государства, иногда это вредит. Август тогда не стал говорить, что у Дмитрия в таком случае синдром «всё по закону» и жалость к людям, и это вредит куда чаще: она имела полное право на любое решение и его объяснение другим. Но все же в очередной раз подметил, что Мария иногда была слишком самокритичной и правильной.    Вообще, задвигов у неё была масса. Зачем ей каждый раз отодвигаться от него на диване, когда приходят прислуга или медики, если все понимают, в каком она статусе? Затем, что она тоже все понимает, но осталась привычка шифроваться, чтобы не болтали за спиной (Август торжественно пообещал уволить всех и каждого, кто будет завидовать им слишком явно, Мария хмыкнула. Но потом, даже напрягаясь рефлекторно, когда подходил персонал, оставалась на месте). Почему можно игриво называть её партизанкой и диверсанткой, а госпожой генерал-лейтенант – нельзя, если это буквально её звание? Это уже серьёзно, Август, это не смешно, ему ведь тоже будет неприятно, если она назовет его наследником корпорации таким тоном (когда он сказал, что нет, не смешно, и да, ему было бы приятно, Мария впервые на его памяти не распахнула, но сощурила глаза в полном непонимании. Обдумала его слова, вздохнула и извинилась, что в этом предпочтении поддержать не сможет). Так если все неформально, может, перейти на «ты»? Но ей нравится на «Вы», хотя бы на русском… (и взгляд из-под ресниц. Кто бы смог ей отказать, «Вы», так «Вы»). В ком-то другом это бы раздражало, но к Марии можно было подобрать ключики. Она не любила комплиментов внешности, но если Август заворачивал их в похвалу интеллекту или проницательности, то опускала ресницы в настоящей благодарности. Сказала, что просто «моя» отдает для неё собственничеством, но против «моей неизбывной» ничего не имела. При этом Мария каждый вечер гладила по голове, не лезла в общение с Мико, но и не игнорировала её, ходила с распущенными волосами, потому что ему так нравилось, и не возникало ощущения игры в одни ворота. Хотя после всего, что она сделала, его бы и так не возникло, конечно. А что-то ей шло. Как военная выправка, чуть смягченная неформальной обстановкой; быстрые, словно атака беспилотников, поцелуи в щеку; иногда появляющийся металл во взгляде и голосе. Как кошачьи повадки: потереться щекой о его плечо, сонно выдохнуть «Мрмм» на вопрос, то почти сидеть на его коленях, то решать, что на сегодня тактильностей достаточно и поставить между собой и Августом ведро с попкорном. Как запрещённый прием – с его же браслетом! – черная портупея на белый бадлон, холодок уже её молнии на его скуле, невинное «Вот так мне не нравится» (от её неспешной уверенности и собственного смущения продрало почти до первого заряда за все время с клинической смерти). Как то, что вечером чуть смутилась на объяснении, как нравится, и потом, когда говорила, что понравилось, но не в процессе (потом сказала, что просто не привыкла к такому количеству вопросов, но это очень похвально, конечно). Как то, что утром, предложив сдвинуть завтрак, уточняла сама – и прекрасно понимала. В ней причудливо сплеталось самое разное. Стремление к нежности: если бы она не сказала, Август никогда бы не подумал, что за «Тише, Мари», ему достанется не оскорбленный взгляд, но абсолютно доверчивый. Заботливость – «Нормально спине?.. Я же двигаться буду, а у Вас изголовье жесткое. Может, ещё подушку?» «Не стоит. Мари, спасибо, но в них уже можно утонуть, а я переживал куда более серьёзную нагрузку». Темперамент: «Хорошо, что удобно, но более серьёзную?.. Если это вызов, то я приму» – и когда он подтвердил, что вызов, она отлично справилась. Мария совершенно не была похожа на строчку из какой-то песни «И я держу равнение, даже целуясь» – хотя сообщила, что про неё однажды так сказали, объясняя: портупею она вообще-то брала для полигона, а не для того, чтобы впечатлить кого-то. Августа, думавшего, что весь праздник планировался только для него, утешил лишь один факт. В таком образе Марию все равно никто не увидел: охрана не в счет, Отто божился, что когда «мисс офицер» подошла с просьбой, он тут же предупредил всех, что зрелище только для работодателя. Работодатель что тогда, что сейчас едва не поперхнулся напитком. Но чай отдавал медом и мятой, вечер за окном спальни начал перемигиваться иллюминацией, подушка в изголовье кровати мягко обнимала плечи, а сидящая рядом Мария в голубом халате выглядела не задиристой, но задумчиво-уязвимой. Возможно, она чувствовала себя недостаточно ответственной после визита к Прокопенко (тот пусть многого не знал, уловил перемены в городе) и посещения участка (Дмитрий сказал, что все прошло хорошо, но на обсуждении потерпевших и памятных мероприятий Мария погрустнела). А возможно, напротив, думала, что никак не получается привести в равновесие рабочее и личное. Это Августу было знакомо. Он бы сказал, что её просто надо целовать, как следует, и это превосходно перезагружает перед работой, но лиричный момент вытащил из него более продуманное: – Возможно, это шире. Возможно, Вам просто надо держать равнение, пока не убедитесь, что Вас поддержат – и для Вашей службы это понятная позиция, в которой нет ничего плохого… Хотя и привлекает ценителей военного стиля вроде меня. Понимаю, иногда это сомнительное счастье. Мария фыркнула, но посмотрела благодарно и поцеловала его в щеку, обдавая запахами мятной пасты и фисташкового крема для лица. Она всегда пахла свежестью, но никогда – стерильностью и чем-то больничным, и это тоже невероятно ей шло. Как и искренность. – Возможно. Профессиональная болезнь всех из системы – стремление к контролю, запасным вариантам и дисциплине. Я и пошла в академию не только из желания навести везде порядок и установить безопасность для всех, но и чтобы меня никто не контролировал, чтобы я сама знала больше. Наверно, все ещё чувствуется... Меня даже в детстве называли серьёзной. Я не любила водить в жмурках, где ты не видишь других, или прятках, где надо отворачиваться и ждать. Даже когда уколы делали или какие-то осмотры проводили, мне всегда надо было все контролировать: я шею сворачивала, чтобы видеть, что там за шприц. Врачи подшучивали, что я боли боюсь, а дело не в этом... Так что сомнительное счастье скорее быть ценителем такого стиля. Понимаю, Вы немного о другом, но все идет в комплекте. И по-другому теперь выглядела её напряженность, когда Август зашел за спинку кресла в их первый разговор в особняке. То, как вздрагивала, когда он приходил неожиданно. И даже то, что говорила: только лицом к лицу, со спины лучше в следующий месяц – ей надо привыкнуть. Хотя, конечно, она понимает, что для него важно именно так. Наверно, не сложно было понять даже до объяснений, что Августу особенно нравились спины. Не обезображенные протезом и бороздами как у него, но с настоящими позвонками, с крылышками лопаток и везде гладкой, теплой, живой кожей – то, чего он определенно был лишен на всю жизнь, какой бы короткой или долгой та не оказалась. Спортивно-мускулистые, с осанкой танцовщицы, эльфийски худенькие, по-тростниковому гибкие, изящные, как у скульптур, всех цветов, чистые или с родинками, которые можно было соединять пальцем в лабиринт, а после искать из него выход, спины были пусть не фетишем, но тем, чем Август мог любоваться долго и вдумчиво. Запоминать на ощупь, разминать мышцы, ещё и используя электрокинез, сохранять в памяти едва ли не дольше цвета глаз, в которых он отразился, или реакции на его историю шрамов. Видеть под одеждой в обычной жизни или только прикасаться из-за ограничений позы – категорически не то.  Для Марии, получается, «не тем» было почти противоположное. То есть, полного отказа не было – а Мария не стала бы прятаться за отсрочками, если бы что-то ей было полностью неприятно – но и энтузиазма тоже. Хотя… дело ведь не в спине. То, что она поделилась этим даже без его вопросов, давало надежду. – А если бы – только теоретически – Вы правда «держали равнение», Вы бы хотели это изменить?    – Август, если Ваш способ исправления состоит в чудодейственном массаже – то я заранее признаю, что с Вашим электричеством и чуткостью он будет особенный. Но спасибо, нет, – отрезала она. Вздохнула, объясняя: – У меня этот пунктик всю жизнь, и некоторым это не нравилось. Один предложил сделать массаж. А по факту хотел найти какие-то точки, которые заставляют расслабляться, чтобы мне стало уже все равно. Ну, про «точки» и «все равно» я узнала, когда он что-то напутал, нажал не туда и мне стало больно. Не очень поняла, что он имел в виду. Но когда я вывернулась, нажала на его болевую точку и послала его, все равно стало уже ему… – стервозно улыбнулась Мария. Посмотрела на его лицо (Август успел спрятать крохотный заряд за чашкой), и добавила: – Может, надо было ограничиться посылом, все-таки он сам испугался, но я тогда была воинственнее. Я давно отпустила ту ситуацию, это скорее как пример, что меня очень бесят попытки решать за меня. Вот черт. Было бы глупо спрашивать, что это за массажист (Август все-таки не составлял досье на всех её бывших), но и просто покивать было бы странным. Ладно, понимание, забота и юмор никогда не вредят. – Вполне вписывается в военный стиль. И я последний человек, который будет осуждать за такой симметричный ответ. Поэтому я сначала спрашиваю, – как можно мягче напомнил Август, протягивая руку к её лицу и намеренно не прикасаясь. – Но не массаж, так не массаж. Понимаю, Вы опасная женщина, с Вами все согласовывать.  Мария беззлобно фыркнула. Помедлив, она придвинулась так, чтобы можно было погладить по голове, устроилась поудобнее. Сказала, когда он начал перебирать волосы: – Это не про недоверие. Это… привычка. – Такая же, как отодвигаться при посторонних не потому, что дискомфортно, но потому, что могут пойти сплетни?.. Ладно, давайте так: Вы хотите это изменить? Со мной? Она явно задумалась над всеми вопросами. Повела плечами. Во взгляде искоса не было четкого отказа. – И что Вы предлагаете? В общем-то, ничего особенного, но Август прошептал это на ухо – она говорила, что ей в принципе нравится его голос, но мурлычащий шепот сразу отключает голову – оставив поцелуй на виске и время на раздумья, пока он тоже почистит зубы. В ванной Август хмыкнул, вспоминая первое удивление Марии при виде душевой кабинки: «У Вас в ванной есть душ?.. Извините, бестактный вопрос». «Вполне логичный, ничего страшного. Во-первых, дом мне продали таким, и было бы глупо избавляться от уплаченного, а во-вторых, я все-таки не планировал ночевать один… Пока не познакомился с Вами, конечно». Она тогда посмотрела с вежливым скепсисом, и заверила, что ей все равно, кто был до неё, хотя он ничего не скрывал: изначально Август ждал, что все закончится быстрее, а её выходки так все портили, что было не до поиска кого-то на ночь, а затем... в общем, тоже было не до того. Сейчас Мария смотрела с тревожным любопытством и сказала, что можно попробовать. Даже сама заранее задернула шторы и включила подсветку – «Так красивее» – сразу положила на комод гель и салфетки. Но в том, что халат она сняла менее аккуратно, чем утром, как повернулась спиной быстро, не давая себе шанса передумать, как старательно не поворачивала голову назад, читалась нервозность. Была бы кошкой, хвост бы сейчас выписывал настороженно вензели. – Если что-то не так, всегда можете сказать. Ну или сломать нос затылком, это я тоже пойму, – пообещал Август, чуть притягивая к себе за талию и на всякий случай добавляя: – Шутка, но вообще способ рабочий, к слову.  – Запомню, – тихо сказала Мария. Судя по интонации, она правда уговаривала себя сосредоточиться на понимании, что даже в таком положении контролирует ситуацию и может постоять за себя. Но пока за неё мог постоять Август – и в прямом смысле тоже. Он огладил ладонями напрягшиеся плечи, которые привыкли так много на себе нести, подумав, что в белой бесформенной футболке Мария похожа на современную кариатиду. Вот так, неторопливо и основательно, будто снимая рефлекторное недоверие. Одна рука легла на живот через одежду, вторая потянулась к шее, тыльной стороной ладони погладила успокаивающе, пока ритм дыхания Марии не стал медленнее. Осторожно, но ощутимо Август надавил раскрытой ладонью, средним пальцем медленно приподнимая подбородок, устраивая ещё чуть ближе к себе. Вот так легонечко держать намеком контроля всегда заводило. Доверие, когда ему позволяли так касаться, то, как открыто выглядели его пассии в этот момент, электризовало бы и без его способности, которую Мария сейчас попросила не использовать. Она и так сжалась, и Август ослабил ладонь. – Нормально дышится? – Нормально, – на выдохе. И через секунду: – Но не надо так. – Хорошо, не буду. Август тут же переместил ладонь ниже, в извинении очертил ключицу и поцеловал плечо. Пальцы погладили шею сзади, и Мария блаженно опустила подбородок, расслабляясь – ага, вот так. Август сместил более массажирующие движения к позвоночнику – то нежнее, то сильнее. Чуть больше наклонил голову Марии, чтобы было удобнее, и согрел первый позвонок дыханием – дыхание Марии участилось. Август не видел, но был уверен, что она невольно открыла рот, когда он поцеловал ее спину. Услышал, как шумно Мария вдохнула – когда потом деликатно, без зубов и языка, прихватил губами, прошептал «Тише, Мари, тише». Почувствовал, как она достаточно расслабилась в его руках. Вдохнул запах шампуня с подснежником от волос и подумал, что Марии может нравиться голубая подсветка за холодный тон – за то, что напоминает зиму. Кожа Марии белизной напоминала снег в сумерках, и Август касался её уже напрямую, под одеждой – сначала самыми кончиками пальцев, с трепетом и предвкушением, уже зная, что такие поддразнивания для Марии сейчас лучший вариант. Да и самому было приятно прочерчивать по этой нежности линии, будто расписывая инеем, а затем водя уже всей ладонью по груди, животу, позвоночнику, присваивая и восхищаясь. Электрокинез внутри Августа прочеривал линии по нервам, но с ладоней не срывалось ни искорки – он держал обещание. Зато мог не отказывать себе в голландском – не только с «ты», но и с тем, что не мог бы сказать просто так – о том, какая она чудесная, самая манящая и послушная. Впрочем, на русский перейти тоже пришлось. – Продолжим? Она кивнула и сама дотянулась до геля с комода, подавая: даже сейчас ей надо было хоть что-то сделать самой. Но все же оборачиваться не стала, протягивая упаковку Августу. Сноровка помогла не испачкать одежду, и судя по полузадушенному звуку, Мария закусила губу, когда его ладонь нырнула под белое кружево белья. Машинально пристроила голову на плечо, затем посмотрела на него и попыталась отнять, но Август позволил: – Если Вам удобно, давайте так. Ему было удобно в любом случае, а её отзывчивость на первое легчайшее касание особенно вдохновляла. Как и то, что Мария прикрыла глаза, чтобы не отвлекаться от ощущений, стоило погладить. Как сглотнула и сама подалась назад, усиливая его первое движение. С ней следовало быть уверенно-осторожным, сначала порхая, затем танцуя пальцами и целуя-целуя-целуя шею. Чуть крепче прижать к себе второй рукой и держать ритм, без механистичности и перебора. Честно говорить на голландском, какая она невероятная, отзывчивая и горячая за всей холодностью. Подмечать уже другое, хорошее напряжение в бедрах, сбивающееся дыхание и нарастающее тепло.   Мария повернула голову, чтобы глубоко поцеловать – и Август мог бы поклясться, что подсветка отразилась в её глазах северным сиянием, прежде чем пальцы сдавило. Он поцеловал её в висок, уже самостоятельно нашаривая салфетки, но не отпуская Марию. Она была такая расслабленная, заласканная, разнеженная, что её не хотелось отпускать, и Август обнял двумя руками. Снова оценил бархатистость открытого тела губами, и постоял так с минуту, дыша её сладковатой свежестью.  – Вы как цветок после дождя… Я не держу. Я поддерживаю, – сказал Август обоим, прежде чем отпустить. – И можете ещё немного поддержать. – Она кошачьи потерлась о его щеку. Почти оперлась на него, блаженно жмурясь, и это было даже лучше любых слов.  И, через полчаса, после гляделок, первой успела сказать «Идите сюда». Потом было так приятно проводить по сосулькам позвонков, мышцам и идеально-гладкой коже, и понимать, что в очередной раз добился баланса. Хотя и не во всем. Поэтому он попробовал снова, когда Мария, вернувшись после душа, вытянулась рядом и согласилась поговорить. – Раз у нас такой вечер… честности, то, может, обсудим мой долг? Хотя бы в рамках времени: Вы уже сформулировали пожелания или понадобится ещё месяц? – Она посмотрела с таким удивлением, что Августу стало по-настоящему неловко. – Я не тороплю, просто… чтобы мне хоть примерно планировать… Извините, если Вы уже мимоходом упомянули, а я не понял. – Не понимаю сейчас я. Какой долг? Удерживание взаперти и слухи Вы компенсировали и исправили. Я же говорила: Вам так досталось, что у меня нет претензий. Или Вы ещё что-то сделали? – Она поднялась на локтях, глядя с беспокойством. – Нет, ничего. Я о том, что Вы спасли мне жизнь. Мария тотчас опустилась, ободряюще прикоснувшись плечом. – Август, Вас спас Ваш живучий организм, а на ноги ставят врачи. Я просто действовала по инструкции, и, если честно, очень устала за те минуты. Нам повезло, что Вы быстро пришли в себя, и… – Повезло, потому что Вы быстро оказались рядом. Мой живучий организм собирался снова умирать, и меня откачали Вы, а не врачи. Откачали, зная, что без меня будет проще, и что Ваши люди не поймут… Дело не в том, как оценивать ситуацию, а в том, что она была, и я должен… я Вам должен, что скажете. Я продал «вМесте», в участке никого из моих людей и следящей техники нет и не будет, его восстановим, реформа теперь общая. Но что ещё? – Август, это очень… мило. И этого достаточно. Все в порядке, Вам не стоит принимать все так близко к сердцу. Август вздохнул, приподнимаясь на подушке, попытался облечь все в слова ещё четче, и понял, что не выходит. Мария так много сделала и совершенно этого не осознавала! Смотрела сейчас снизу вверх так, будто это он нес невесть что. – Вы спасли не только жизнь, Вы… Я сформулировать не могу! Вы же мне никто – ни родственница, ни подчиненная, Вы ничего не должны, а эмоции сегодня есть, завтра нет. Браслет этот – Вас ведь могло ударить, когда Вы его брали, это экспериментальная разработка – и Вы рискнули не для себя, не для страны, а для меня. И Вы пошли ко мне, не думая ни о том, что у меня вообще-то врачи, которые деньги получают, и я сам виноват, что не взял их, ни о своей репутации, которая и так из-за меня... В прошлый раз я был ребенком, сейчас должен был осознавать последствия поступков, в прошлый раз я восстанавливался месяцами, через боль и труд, это был кошмар, в прошлый раз у меня вся жизнь изменилась, а сейчас я просто отдыхаю… Мария, Вы очень правильный человек, что бы о себе не думали, я понимаю, что Вы тогда не высчитывали с калькулятором, что я должен. И я не предлагаю вульгарно деньги, я… я хочу быть благодарным. – Август… – Его осторожно, через подушку, приобняли: даже сейчас Мария помнила о чувствительности. – Я вижу благодарность. Все хорошо.  – Только благодаря Вам. Принятие долга нарушает какие-то принципы? Ну назовем это по-другому… Нет? Послушайте, Вы не тратились, как мой отец, но Вы так действовали собственноручно – почти не задумываясь – и мне нужно вернуть долг. Это моё правило, ценность, не знаю, что, но… Я знаю цену жизни.    – Я не хочу жить в мире, где жизнь надо оплачивать. В самом деле, Вам так нужно что-то сделать, чтобы не было дискомфортно? Как будто все только по бартеру? Август, какой же Вы… Это Ваша жизнь, понимаете? Я не отобрала её, когда откачала. Я запустила сердце, но на этом все, дальше заслуга врачей, которых Вы сами наняли, и организма, за которым так следите все это время. Вы сами очень сильный. Но если Вам нужно… – Мария задумалась. Поднялась, чтобы нежно провести по лицу. – Сделайте так, чтобы это было не зря – для Вас не зря, а не для компании. Живите счастливее, чем Октавиан Август. Просто – живите. Через усталость от того, что Мария относилась к своему поступку, как к должному, прибивалось что-то ещё. Удивление? Благодарность? Облегчение?.. Это что-то проступало медленно, как голограммы разработок при считывании с носителя. Август не был согласен с Марией, но и возражать почему-то не хотелось – во всяком случае, пока он не найдет новых слов. Спичрайтеров привлечь, что ли?.. – Это очень благородно с Вашей стороны. – Это всего лишь правильно. Мария поцеловала его в лоб, целомудренно и успокаивающе, и снова легла рядом. Укрылась пледом и закрыла глаза, показывая, что разговор окончен. – Но если через месяц… – Но если через месяц Вы опять заговорите про свой долг, Вы уже не будете на лекарствах, и я брошу в Вас подушкой.  – Вы шантажистка, – искренне улыбнулся он.     – Я победительница в подушечных боях, это серьёзнее. Спите. Уснул он не сразу – пытался понять её точку зрения. «Это Ваша жизнь, понимаете? Я не отобрала её, когда откачала»… Звучало в духе очередной химеры – бескорыстия или уже её служебного долга – но все же… освобождающе. Ладно, через месяц встретятся, и он спросит снова.