Лагерь

[Медблок]

Карты лагеря висят практически за каждой дверью. Схематическое расположение корпусов по три штуки с каждой стороны от центральной аллеи, которая упирается в большую столовую. Небольшие игровые поля за каждым корпусом, справа от них — спортивные, тренажёрные залы, бассейн. Слева — медблок. Чаще всего встречаются надписи на русском языке, в более новых версиях — с переводом на английский. Заблудиться практически невозможно, но есть нюанс. Чтобы увидеть, понять, разобраться — необходим мыслительный процесс. А вся энергия идёт либо в ноги и мышцы, либо в футбол, либо в буйство гормонов. Прекрасный возраст с херовой синхронизацией тела и головы в единицу времени. Возможно, именно поэтому в палату к Гагамару и Аги никто не припёрся с самого утра с первыми лучами солнца. Стены палаты были когда-то белыми, но со временем покрылись разводами, пятнами. Хорошее освещение, две удобные кровати друг напротив друга, приоткрытое окно, порция свежего воздуха. Поначалу новые посетители и пациенты делают вид, что не обращают внимания на потолок. Нахера на него смотреть? Куда важнее бинты, свежие фрукты на тумбочках, рекомендации медсестры. Никто не спрашивает: откуда на потолке красные пятна? Никто не спрашивает: чья это кровь? В стенах палат и без того слишком много неудобных вопросов. — Гагамару, — тихо зовёт его Аги, долго изучает окно, потом переводит взгляд на собеседника, — это была не собака. Ты мне веришь? Гагамару слышит яркую вонь лекарств через слои бинтов. Резко. Противно. Необходимо. Гагамару подтягивает край одеяла на переносицу в попытках приглушить терпкий запах запёкшейся крови, по сенсорному восприятию и отзыву в пустом животе — практически стейк бабы Кати. С поправкой на то, что своих жрать нельзя. Кивает. Что-то мычит. Его реакцию расценивают как согласие на сотрудничество. — Мяч улетел за пределы поля. К забору, — Аги не знает, с чего начать, мысли путаются в голове, он хватает первую подходящую, заворачивает её в слова. — Я пошёл за мячом, а в сетке забора — дыра. Здоровая такая, человек точно влезет, — темп речи медленный, голос звучит негромко: кажется, можно услышать, как шестерёнки скрипят под его черепушкой. — День, ещё далеко до комендантского часа — я что, заблужусь? Нет конечно. И лес такой ласковый — листвой шелестит, тропинка протоптана. Я по ней. Сделал пару шагов — и потерял счёт времени. Знаешь, что мне привиделось? За деревьями среди диких кустарников. Белое пятно. Я думал, что это мяч, но разве он может самостоятельно двигаться? Не успел подумать об этом — ветка хрустнула впереди. А на ней — лапа. Здоровая, чёрная и когтистая. Мне показалось, это собака. Но откуда в лесу огроменный пёс? Слова у Аги заканчиваются на две минуты. Необходимая пауза, чтобы собрать новые мысли в понятные предложения, прогладить ладонью бинты на правой ноге, вспомнить болезненные ощущения. — Острые зубы вонзаются в плоть до костей. По ощущениям — именно так. — Он морщится, медленно дышит, стараясь не дать дыханию сбиться. — Это не просто укус. Зверь хотел выгрызть кусок плоти с ноги, — речь замедляется, новый звук даётся с трудом, дерёт пересохшую глотку. — Боль такая, будто шрапнелью в грудь при попытке дышать, до звёзд в глазах, до резкого головокружения. Он замолкает. Обсаженный наглухо промедолом с вечера, восстанавливает события вчерашнего происшествия. Мимика заторможена — остаточные последствия действия анальгетика, но всё равно на лице прослеживаются тусклые вспышки страха и паники. Брови приподняты, между ними образуется морщинка на переносице, взгляд направлен куда-то в пол. Толпа муравьёв доедает кишки грязной гусеницы, наплевав на санитарные нормы и правила, — видимо, за ночь успели пробраться через какую-то щель. Сильный жрёт слабого. Простая, понятная пищевая цепь, в которой человек занимает определённое место. — Я тебе верю, — отзывается Гагамару, его голос звучит немного встревоженно. — Дальше совсем пиздец. Нет — мне не привиделось и я был трезвым. Мохнатая чёрная тварь хотела меня сожрать. Мне кажется, я до сих пор помню, как слюни с клыков капали на ногу. Зверь рычал, а у меня руки немели: ни камнем по морде двинуть, ни палкой не отогнать. Будто столбняк за кости схватил. Знаешь ту херню, когда вся жизнь перед глазами проносится? Это не так. Ты просто смотришь и думаешь: «Я не верю». С адреналина боль как через плёнку, будто со стороны. Это не мою ногу едят. Это не мне сейчас вспорют брюхо бритвой-когтями. Гагамару старается не сбивать собеседника с мысли, иногда кивает, иногда задумчиво теребит мочку уха. Всё ли расслышал правильно? Не похоже, что Аги врёт. — Я уже мысленно попрощался с родителями и командой, но пришёл белый. Прикинь? В зелёном лесу белый зверь. Они что, шерсть не меняют? В своей этой странной России. Я не успел рассмотреть: башка кружилась, сознание еле держалось. Помню только пятна на лапах — то ли коричневые, то ли чёрные. И как белый рычал на чёрного, пока тот не съебался. Получается, меня спасли. Как до лагеря добирался — уже не помню. — Получается, хорошо, что тебя спасли, — проговаривает Гагамару через пару минут. — Понимаешь, какое дело. Мне жаль твою ногу. Но в лес больше не ходи. Это мы тут в гостях, это мы шастаем по чужой территории. — Гагамару, это пугающая хренотень. Аги недолго плавает в мыслях, в воспоминаниях; выложенные в слова эмоции проще прожить, выплеснуть из себя, освобождая в голове место для чего-то другого. Всё ещё отвратительно, больно и страшно. Но уже реально переключиться на собеседника, а не цепенеть в потоке картинок со вчерашнего вечера. Гагамару раньше не сталкивался с Аги близко, у него шевелятся волосы на голове, зудят от корней, и лучше натянуть одеяло на голову, чем попасть в капкан любопытства Аги к другому живому существу. Гагамару думает, что на месте Микаге он бы давно психанул, смотри Аги на Наги именно таким взглядом. Изучающим. Жгучим. Долгим. В палату стучат. Не дожидаясь приглашения, заходят. Исаги бегло осматривает постояльцев, закрывает за собой дверь — по совету Гагамару — на шпингалет. Если медсестра застукает посторонних вне отведённого для посещения времени, выгонит всех мокрыми тряпками. Интересно, как они делят эти самые мокрые тряпки между столовой и медицинским блоком? Или в России их раздают вместе с дипломами в зависимости от профессии? — Тебе баба Катя передала, — Исаги опускает пакет с обмотанной пищевой плёнкой тарелкой на тумбочку у Гагамару. — А у тебя, — обращается к Аги, — будет особое питание. — Находит деревянный стул с кривой спинкой рядом с кроватью, плюхается на него. — Наши медики офигели конкретно, когда им дали сделать всё самое необходимое, а потом выперли из палаты, забрав нужные медикаменты. Ещё их заставили надевать бахилы. Это почти как у нас, только синие и дико стрёмные, — делится впечатлениями Гагамару. Он выглядит растрёпанным, немного помятым, со щеки сходит след от подушки. Но в целом — не помирает. Исаги это устраивает. — А ты чего здесь? У нас сейчас должна быть утренняя тренировка. Тебя Ноа не будет искать? — Ноа не пришёл. Я отправился в корпус для тренеров, а они с Эго сидят в своём кабинете перед ноутбуком с наполовину открытой дверью — оба со сложными лицами, хлещут воду из пластиковых бутылок и, похоже, активно куда-то рассылают письма. Миленько. Готов ставить последний том манги по супергеройке на то, что они или спали, или сейчас тайно встречаются, или замутят потом. — Не, вы чего, — отзывается Аги с соседней койки. Исаги отмечает, что вид у него куда хуже, чем у голкипера. Нога затянута бинтами от щиколотки до коленки. Иногда дёргается правый глаз. Хорошо, что он включается в разговор, а не проваливается в депрессивную карусель мыслей. — Все думают, что Крис полуголый для камер и для рекламы, но на самом деле он выделывается перед Ноа. — А чё тогда к Ноа вечно бегает Джулиан вроде как за советами? — удивляется Гагамару. — А с кем тогда спят Лавиньо и Снаффи? — Исаги не успевает договорить, дверь кто-то дёргает. Безрезультатно. Голоса стихают на какое-то время, все прислушиваются, опасаясь знаменитых мокрых тряпок. Этого времени хватает, чтобы новый гость обошёл здание и начал стучать в стекло. — Да бля, вы когда-нибудь научитесь ходить через дверь? — тихо бурчит Исаги себе под нос, пока открывает окно и запускает в палату Рео. — Что вы тут обсуждаете? — ворвавшийся ветер приносит с собой прохладу, Рео подтягивается, зацепившись за подоконник, перелезает, закрывает окно за собой. Фиолетовые пряди волос в хаосе и беспорядке — тут нет ни камер, ни строгих родителей, а значит, можно позволить себе быть собой. — Кто с кем спит из наставников. — Наш Крис практически перед всеми светит своим голым торсом, но лично мне кажется, что он клеит Ноа, — Аги приподнимает вверх руку, разворачивает ладонь, Рео подходит ближе, отбивает своей ладонью. — О, ты тоже так считаешь? Мысли сходятся. — Вы дружите, да? — уточняет у них Гагамару. — Как оказалось, нам делить нечего, — признаётся Микаге, рассаживаясь на стул рядом с кроватью Аги. — Мне интересен Наги. А Аги — тот, кто кажется необычным. Командная шлюшка. — Рео смеётся, когда его пихают в плечо. — Гагамару, я ходил вчера через лес в село, — сейчас его голос наполнен серьёзностью. Будто переключили по щелчку пальцев. — Я не знал, что охранять нужно не только снаружи, но и внутри. — Как видишь, из меня тоже хреновый сторож, — Гагамару указывает на свою ногу, которая с растяжением. — Это стечение обстоятельств. Но то, что творится там, вообще не случайно. Исаги тупо уставился на разговаривающих — в их словах явно есть логика и осмысленность, но до Исаги она не доходит. Сейчас лучшая стратегия — хлопать очаровательными, глупыми глазами, прикидываться дурачком, помалкивать и запоминать обрывки фраз. И слова, которые могут быть ярким маркером. Потом каждый пазл встанет на своё место, соберётся картина происходящего. — Внутри всё ещё тихо. Но. Рео, мне это не нравится, присмотри, пожалуйста, за своими. — Гагамару принюхивается к пакету, который принёс Исаги. Сглатывает. Действие обезбола постепенно проходит, возвращается ясность сознания и настройки всех пяти органов чувств. — А может быть так, что Снаффи не спит с другими наставниками потому, что Лоренцо вместе с Баро — два извращенца и их тянет на старичка? — Аги отвисает из своих мыслей, заставляя ржать всех присутствующих. — Аги, ты чувствуешь запах мяса? — на него уставился Гагамару. — Да. — Тебе противно? — Нет. Аги отвлекается на Рео, на какой-то его вопрос, у Исаги появляется возможность придвинуться к Гагамару ближе. — Что происходит? Вы что обсуждаете? Кто кого защищает? — голос звучит тихо, сужая пределы слышимости до двух человек. — Исаги, под обезболом я, а тупишь ты, — широкая улыбка разъезжается по лицу до самых ушей. — Пока вы с Кайзером и Кунигами дерётесь за мяч в зоне пенальти, за вашими спинами есть защита. И я на воротах. Понимаешь, к чему я веду? У Англии — Рео, у Италии — Лоренцо, у Испании — Отоя, а у Франции хрен знает, что происходит. Мы сейчас не только про футбол. О. Открой, пожалуйста, окно ещё раз, к нам гости. Гагамару в первый раз видит, как краснеет шея Исаги. Покрывается розовыми пятнами от воротника футболки до мочки уха, а в синих глазах плещется стыд. Гагамару слышал не раз, что, по мнению Исаги, Кайзеру стоит делать со своим мнением, как глубоко его запихнуть, в какую именно сторону выйти и с какой скоростью. Сейчас Исаги не знает, куда себя деть, бегло оглядывается по сторонам в поисках выхода, вскакивает со стула, шустро валит в сторону двери — и это удивляет. Не успевает справиться со шпингалетом. Окно открывает Рео. Теперь Исаги знает, что между «Блядь, нет» и «Блядь, я почти всё» охуенно большая разница и слишком мало времени. Он не готов делиться информацией с остальными. — Ты куда, — слова Михаэля разбиваются о его спину, заставляют лопатки сомкнуться, а дыхание — сбиться. На три рваных вдоха. — Вообще-то у нас тренировка почти закончилась. Что, если нет Ноа, то и приходить не обязательно? Исаги торопится выйти, не желая поддерживать диалог при свидетелях. Вообще никакой. Шпингалет — штука до безобразия лёгкая, но пальцы Исаги немеют, перестают слушать мозг, который, кажется, тоже немеет. Повисшая тишина такая густая, что можно резать ножом. Он слышит шаги за спиной — слишком быстрые для прогулки по парку, — ловит затылком чужое дыхание, разогретое тренировкой. Розовые пятна добираются до ушей, покрываются россыпью мелких мурашек. — Отойди от меня, — шипит Исаги на дверь, не разворачиваясь. — Прогульщик, ты совсем одурел? — Кайзер заткнулся, с любопытством уставившись в шею. Исаги чувствует этот взгляд кожей, жмурится, будто стоит открыть глаза — и проснётся в своей постели. Кайзер, конечно же, сука. Но не на столько, чтобы заржать, считав информацию. — Знаешь, без переводчика ты сговорчивее, — губы у шеи практически ловят красные пятна над линией воротника. Тихий шёпот, предназначенный для двоих. Горячий и слишком близкий, чтобы попросту игнорировать. Исаги вспыхивает — ярко, необратимо, — и подскакивает на месте. Разворачивается. Не справившись с лавиной эмоций, отвешивает пощёчину. Звонко. Удар звучит срывом, надломом. Обалдевший со своего поступка Исаги поворачивается к двери, наконец справляется со шпингалетом, вываливается из палаты. Кайзер молчит, прижимая ладонь к щеке. Ему только что признались без слов: «Да, я истеричка и не справляюсь с собой». Жар расходится по лицу, сползает под спортивную форму, дёргает уголок губ полуулыбкой. Через пару секунд он отвисает, вываливается из палаты вслед за Исаги. — Гагамару, это что сейчас было? — уточняет Микаге, проводив футболистов взглядом. — Может, пора разобраться? — Да не, нормально всё. Им с этой химией играется продуктивней.