Часть 1. Глава 3.
16 января 2026 г., 00:32
Лэйт захотел себе персональную игрушку.
Почему-то Сойер даже не мог сказать, что удивлён. Наоборот — он этого ожидал. Стоило только Пьеру понять, что создание относительно успешных экспериментов ускорилось, как он тут же спустился в лаборатории, — редкое зрелище, учитывая, что ему, в отличие от Риттермана, куда больше импонирует игнорирование нелицеприятных аспектов работы врачей — и начал нахваливать проделанный Харли прогресс, что значило только одно: желание притупить его бдительность и уговорить на идею, что Харли явно отверг бы, не запудри ему мозги перед этим.
И он мгновенно понял, почему.
Игрушка для охраны. Игрушка из проекта Больших Тел. Для охраны. Огромное, умное и смертоносное существо посреди толп людей в главном холле.
Действительно, что могло пойти не так.
Полтора часа бранной ругани по всей лаборатории спустя Харли согласился. Не за просто так, разумеется. Скрипя сердцем, Лэйт разрешил ему вольность более тщательно и неспешно подбирать детей из Приюта, если в обмен Сойер отложит нынешние проекты на потом и сосредоточится на его предложении. И если всё это сделать оказалось относительно просто, то вот подступиться к поставленной задаче уже не совсем. Гордость никогда не позволила бы Харли признать поражение, особенно перед Лэйтом. Но и найти подходящую игрушку, а также ребенка, и убедиться в том, что получится сохранить все необходимые когнитивные функции, было задачей посложнее, которую необходимо выполнить с наскока и, желательно, к тому же с первого раза.
Визиты в Приют пришлось участить. Он не сумел не заинтересоваться забавным мальчишкой, что в прошлое его посещение сцепился с другими из-за игрушки. Квинн. Тот специально заваливал все тесты и вёл себя крайне антисоциально, словно догадывался, что будет в обратном случае. Однако Харли не так легко провести, как этих недалёких сотрудников Игровой Станции, что поверили вполне очевидному обману. Учитывая все факторы, мальчика уже можно было одобрить для какого-то будущего эксперимента, но почему-то Харли медлил.
Что-то зацепило его. Что-то знакомое.
Он смотрел, как ребёнок отсиживается в стороне во время чужих игр, потому что его не захотели брать в компанию, и что-то неприятно ворошилось внутри. Как мальчик ни с того ни с сего начинает нарываться на заведомо проигрышную драку только чтобы его заметили. Как отыгрывается за обидные издёвки, но в итоге наказывают всё равно именно его. Потому что никто из воспитателей не верит, что другие дети могли натворить что-то плохое.
Хах… ничего не меняется.
Разрешение не спешить с подбором детей очень помогло Харли, и он решил повременить. Ему захотелось узнать Квинна получше. В прошлый раз тот с подозрением отнёсся к странным вопросам нового для него врача, но заметил, что его не обвиняют в его поведении. Принимают это как норму. Харли надеялся, что такая тактика на будущее поможет раскрепостить его сильнее, и тогда удастся добиться наилучших результатов тестирования.
Но сейчас нужно было сосредоточиться на другом.
Какую игрушку никто не заподозрил бы, находись она круглые сутки среди обычных людей? Улыбающиеся Зверята бы только спровоцировали ненужную панику из-за недавних инцидентов с неправильной дозировкой красного газа внутри Кэтнапа. Лишние скандалы были ни к чему. Да и все игрушки этой серии уже были приписаны к будущей работе в Приюте, потому менять их предназначение всего за пару месяцев до начала тестов было бы глупо. Тогда, возможно, линейка по повышению интереса детей к археологии? Нет, точно нет. Харли ещё не успел отойти от полнейшего провала Пианозавра. Как бы остальные не восхваляли эксперимент как потрясающий прорыв после Бокси Бу, но Сойеру было омерзительно даже приближаться к нему после обнаружения серьезных когнитивных дисфункций. Чистейшее разочарование. Если Брон получится настолько же ужасным — Харли лично оторвёт руки тому косоглазому врачу, кто это допустил.
Оставалось не так много вариантов. Разные не настолько популярные игрушки вызвали бы вопросы. Вряд ли дети обрадуются и захотят провести на фабрике больше времени, если на входе их не встретит кто-то узнаваемый, кто мгновенно привлечёт их внимание. Ну и, конечно, на радость Риттермана и Пьера заставит родителей послушно купить больше игрушек их раззадоренному чаду. Куда же без этого. Его взгляд зацепился за сидящего на площадке ребёнка, преувеличенно радостно тискающего игрушечного Ярнаби. Да, нужен кто-то похожий. Кто-то вроде Поппи, не умирающей классики. Или Кэтби. Кисси Мисси.
Хагги Вагги.
Внезапная мысль заставила Харли прекратить делать заметки в своём блокноте, и последние буквы слова превратились в непонятную карлякулю. Как он мог не подумать об этом сразу? Ну конечно! Идеальный маскот! Ручка снова запорхала по быстро заполняющимся строчкам, когда он принялся записывать одна за одной возникающие идеи нового проекта. Он мог бы попробовать более сложный вид трансплантации, чтобы сохранить сознание нетронутым. Доктор Мофф на прошлой неделе сумела добиться синтеза принципиально нового вида анестезии — такого, что значительно лучше совмещался с дальнейшей необходимостью переселять органы в новое тело и приживлять их там, используя маковый экстракт. Как оказалось, красный газ можно применять и для таких целей. Если её исследования верны, то в этот раз результаты получатся куда лучше. Последние несколько десятков экспериментов уже показали значительные повышения всех показателей, и разница между животными или взрослыми, но не подготовленными заранее людьми, с детьми, была на лицо. Линейка номеров начиная с 1161 должна была также протестировать отличия между более грубым и малоподвижным пластиковым телом в сравнении с мягкими и податливыми для влияния более звероподобными существами, но Сойер сомневался, что проверять это больше, чем в выборке из десяти экземпляров имело смысл. Чем дольше он об этом размышлял, тем сильнее уверялся, что они в самом деле смогли бы попробовать сделать 1170 в виде Хагги Вагги.
Осталось только определиться с ребёнком. Что являлось значительно более муторным.
Отчёты о успехах детей на станции давали широкий выбор кандидатов, но нельзя было брать кого попало. Возможно, Стелле не нравился подход Харли к этому вопросу, но её мнение мало его интересовало. Не ей его судить. Какая ей вообще разница, отбирает он идеально послушных ангелочков, или же местных задир? В любом из этих случаев она спустя пару дней уже будет делать вид, что такого ребёнка в Приюте никогда и не существовало.
Шебутной мальчишка по имени Теодор Грэмбел обязан стать Кэтанпом. Лэйт предложил целый список других, более подходящих по его мнению кандидатов, но Харли был непреклонен. Разумеется, остальные были не в пример послушнее, смотрители Приюта отмечали прекрасные оценки, заинтересованность в учёбе и развитии социальных навыков. Но ни у кого из них не было иммунитета к красному газу. Очевидный выбор.
Макайла Хиссоп отлично подходила для роли Кэндикэт. У них с Уайтом и Кармином МакКабе даже успел произойти… инцидент на этой почве. Те не понимали, как можно было выбрать девочку с лишним весом и потенциальными проблемами со здоровьем, но Харли видел дальше и прозорливее их обоих. Она была умна. Зачитывалась книгами, пока её одногруппники резвились сломя голову или заигрывались какими-то глупыми детскими забавами. Ей нравилось перекусывать в процессе, поэтому такая привычка привела к полноте. Но Харли не воспринимал это как причину упустить такой хороший шанс. Тем более, разве «фишкой» этой игрушки не должна была являться любовь к сладкому?
Ему никогда не понять, что творится в головах у этих импульсивных дилетантов, если они не способны проследить его ход мыслей. Но по прошествии месяцев контакт хотя бы стал налаживаться по отношению с прошлым годом.
Харли вспоминал прошлую осень одновременно с неприязнью и научным интересом. Тогда минуло уже несколько месяцев с момента как его наняли на работу и нужно было привыкать к жонглированию различными экспериментами, выпытыванием информации у Эллиота и остатками времени на личную жизнь. Не то чтобы он не привык к похожему графику за годы ординатуры и хирургической практики. Но теперь всё стало значительно напряжённей. Особенно накаляло обстановку необоснованное, пассивно-агрессивное настроение доктора Уайта, что неустанно критиковал выбранные Харли методы и пытался пропихнуть собственное решение для любой проблемы. В последний раз такое поведение сорвало стабилизирование состояния 1026, из-за чего тот впал в кому и не проявил никаких признаков мозговой активности. Бруно уверенно заявлял, что именно ошибка Харли привела к этому.
В ответ Сойер на весь ноябрь и декабрь отправил его собирать лабораторные данные о разработке эластичного пластика для новой игрушки, которую выпустили вскоре после — Мамочки Длинные Ноги.
И ему казалось, что урок был усвоен.
Во всяком случае, Харли надеялся, что его авторитет прекратят подрывать. Стоило догадаться, что ничего не поменяется.
Не важно. Эта история стара как мир и все хирурги с ней знакомы — каждый из них борется за место под солнцем со всеми остальными, и Харли, всю свою жизнь выгрызающий себе любые возможности и средства для выживания, оказался готов к этому гораздо лучше, чем десятки других недавних выпускников. Он прекрасно помнил с каким хрустом разбивались о реальность их розовые очки. Как они медленно осознавали, что во взрослой жизни никто им больше не друг, что на них наступят и пойдут дальше, пока они продолжат уступать, мяться или оставаться в чьей-то тени. Что они не станут первоклассными хирургами, если не будут думать в первую очередь о себе. Что никто их не зауважает. Никому не будет дела, если они выгорят от стресса и тихо уйдут из медицины навсегда.
Он доказал всем этим людям, что всё это время был лучше. Что он не нуждается ни в чьей помощи, ему всё равно, если его будут презирать или ненавидеть, главное — он добьётся, чтобы его имя прогремело на весь мир и больше никто не посмел бы смотреть на него свысока.
И если ему придётся доказать то же самое всем этим людям, что возомнили, будто они достойны большего просто потому что в отличие от него закончили Программу Юных Дарований, то так тому и быть.
Задерживаться в Приюте больше не было нужды. Харли обдумал практически всё необходимое. Практически.
Смена рабочей обстановки на лаборатории обязана помочь ему отыскать решение оставшейся дилеммы.
— Что, много работы в последнее время?
Заинтересованная какофония за стеклом заставила его остановиться посреди комнаты, вздыхая. Харли не заметил как спустился к камере 1006, но застряв в своих мыслях совершенно упустил момент, когда начал наматывать круги с блокнотом в руке, полностью игнорируя подобравшееся к нему громоздкое тело. Ничего не получалось. Найти подходящего кандидата в столь сжатые сроки казалось почти невозможным.
Голос, другой, не похожий на этот нестройный гул, вспыхнул в голове.
«Но никто не упомянул одну важную вещь. О ней все забыли. Никто не вспомнил про улыбку. Улыбка выражает надежду. Улыбка выражает любовь. Улыбка выражает понимание. Ничто не доставляет мне больше радости, чем дарить детям улыбки.»
Эллиот знал этих детей лучше всего. Возможно, он сумеет что-то вспомнить, чтобы подсказать? Стоило попробовать.
— Вообще-то, да. — искренне признался он, поворачиваясь в сторону стекла. — Или ты думал, что я целыми днями прохлаждаюсь?
— Очевидно, что нет. Иначе это место всё-таки закрылось бы раз и навсегда.
Харли усмехнулся.
— Так ты признаёшь мой вклад в процветание фабрики? Я польщён.
— Я признаю, что очень удобно убивать всех, кто тебе мешает, и превращать их в монстров Франкенштейна. — за секунду выбор его голосов сменился с нейтральных на раздражённые, глаза яростно сверкнули, а хвост заскрежетал по полу. Харли сдержался от едкого ответа. Он пришёл сюда в поисках подсказки его дилеммы, а значит стоило действовать гибче. Даже если уязвлённый внутренний голос уже встал на дыбы, готовый взъесться на оскорбление.
— А ты предпочтёшь, чтобы абсолютно все опыты проводили только на детях из Приюта? — риторически спросил он вместо этого. Прототип умолк. Паучьи жвалы на его лице дёрнулись, будто имитируя как обычный человек нервно зажевал бы губу в попытке скрыть своё напряжение. И нежелание признавать чужую правоту. Харли продолжил: — Я так и думал. Кстати об этом. Лэйт пару дней назад потребовал создание эксперимента для охраны предприятия от нарушителей, но мне бы хотелось услышать, кого ты мог бы предложить для такой работы.
Несколько секунд на него смотрели с совершенно не читаемым выражением лица; чтобы резко отклониться назад в недоумении в тот момент, когда Сойер уже захотел спросить, не сломал ли кто-то из врачей его слуховые рецепторы во время прошлой операции.
— Зачем? — раздался первый вопрос, и у Харли что-то неприятно скрипнуло внутри, потому что выбранный для этого голос Лэйта не помогал его попыткам держать себя в руках. — И с чего ты решил, что я собираюсь содействовать в создании этих чудовищ? Что я когда-либо одобрю всё это? Если ты пришёл рассказать мне об этом только чтобы позлить, то проваливай вон.
Почему с ним настолько невыносимо разговаривать даже после потери памяти? Харли не помнил, чтобы Эллиот позволял себе быть настолько прямолинейно грубым и настойчивым. И это всё ещё не помогало держать себя в руках.
— Во-первых мы уже обсуждали это и выяснили, что эмоциональная стимуляция вытащит из твоего подсознания нужные нам обоим воспоминания. — Харли стукнул ручкой по поверхности своего блокнота. Затем развернул её кончик в сторону Прототипа. — А во-вторых ты как никто знал детей в Приюте. Даже Стелла больше озабочена тем, чтобы поддерживать в своей голове идеальный образ воспитателя, чем в самом деле заботиться о их состоянии. Это очевидно даже мне. Если тебе хочется, чтобы она отдала очередную группу детей для тестирования просто потому что сразу выбрать кого-то одного не получилось, тогда пожалуйста, это твой выбор. Я буду только рад возможности изучить побольше разнообразного материла.
Он не считал их просто материалом, но подбор слов возымел должный эффект — и длинные когти впились в стекло с невиданным остервенением. Харли мерно постукивал носком ботинка по полу, ожидая большей реакции, ожидая уже ставших узнаваемыми симптомов пробуждающихся обрывков чужой памяти. И они наступили. Глухой шум голосовой коробки пошёл рябью, когда второй рукой Эллиот схватился за голову, с гулким эхо ударяя металлом о металл, животно рыча что-то неразборчивое сквозь сжатые зубы. Ручка забегала по бумаге. Именно то, что нужно. Какая-то часть внутри него самодовольно скалилась каждый раз, когда ему удавалось поставить на место этого невыносимого человека. Сколько нервов Харли пришлось потратить, чтобы пережить последствия глупых и жестоких поступков этого мужчины? Сколько раз пришлось самому защищать свои права, потому что из-за него Харли так рано усвоил, что нельзя доверять никому, кроме себя?
Правильно. Теперь пусть ощутит на своей шкуре, каково это.
Эксперимент отступил от стекла, продолжая хвататься за голову.
— Этот метод всё ещё отвратителен. — хрипящими голосами выдавил он. Харли не мог точно сказать, было ли лучше слушать это или же придумать способ как заставить его вспомнить настоящий голос. — И слишком медленный. Но я могу… попробовать подсказать что-то, если ты пообещаешь не вовлекать во все эти ужасы посторонних. Не приносить бессмысленных жертв.
— Я не приношу бессмысленных жертв. — глаза Сойера сузились до щёлок, а ручка чуть не пробила угол бумаги. — Я нейрохирург. Не мясник.
— И для меня между этим нет никакой разницы, пока ты выкладываешь свою дорогу к «открытиям» трупами детей.
— Без меня они навсегда останутся никому не нужными и забытыми изгоями! Ты не понимал этого раньше и уж точно не поймёшь сейчас!
Медленно, светящийся взгляд красных глаз опустился на него. Харли ожидал бурных возражений, нового витка ссоры, чего-то, что подстегнёт его выплеснуть все обиды, обвинить во всех несправедливостях, накопившихся за тридцать лет. Вместо этого вышел тихий, свистящий, похожий на вздох разочарования звук.
— Что ж, зато я начинаю понимать, почему исключил тебя тогда из той программы. Это явно было заслужено.
Он отшатнулся. Резко впился ногтями в ладонь, сжимая ручку до треска.
Что?
Эллиот бы никогда не сказал подобного. Ведь так? Его было забавно злить и наблюдать, как он бьется в бессильной ярости, но всегда в итоге успокаивается, пытается вести себя как взрослый с ребёнком. Харли терпеть не мог этот подтекст при каждом их разговоре. Даже не помня его, тот умудрялся выбирать именно ту стратегию поведения, что определённо бы вывела Сойера из себя и напомнила о болезненном прошлом. Всегда, когда он хотел задеть или уколоть, Эллиот умудрялся сделать это сильнее.
Это ощущалось неправильно. Он обязан ощущать себя лучше, выше, превосходяще.
Но ему всё ещё больно. Как и в прошлый раз.
— Так ты хочешь получить от меня рекомендацию, или уже нет?
Разумеется, он хотел. Даже больше, чем желание выплеснуть всю свою злость. Сказать, что исключение из программы и стало причиной, почему он теперь такой. Что Эллиот не имеет права винить его в том, что у него не было шанса проконтролировать. Но не время.
— Да. — проскрипел он вместо этого. В подходящий момент Харли обязательно припомнит ему эти слова. — Тебе нужно больше конкретики?
— Желательно.
— Игрушкой станет Хагги Вагги, что должен будет постоянно находиться где-то на хорошо обозреваемом месте в дневное время, чтобы следить за любыми заходящими людьми, стараться заметить в толпе подозрительных посетителей, а ночью патрулировать местность и избавляться от любых нарушителей на фабрике. Лэйт жаловался, что в последнее время подобные случаи значительно участились из-за подкосившейся репутации предприятия, потому он потребовал исполнение этой идеи.
Прототип качнул головой, издав странный фыркающий звук дыхательной системой.
— Я удивлён, что это не случилось ещё раньше. Как я понимаю, подозрительные посетители в толпе это полицейские под прикрытием, что пытаются расследовать дела странных исчезновений и судебных дел? — неторопливо, он сложил руки на груди, постукивая металлическим пальцем о предплечье. Шея Харли начала затекать. Было бы значительно удобнее, если бы тот сел на пол.
— Не только. — признался Сойер спустя секундную паузу. — У Лэйта, как ты наверняка знаешь, ужасно неприятная паранойя, потому он уверен что любой подозрительный тип в толпе может быть опасен.
— Естественно. Я бы удивился, если бы её не было, учитывая на какой риск они с Эдди пошли, чтобы меня убить.
Это уже было интересным. В личном деле Харли не нашёл никакой информации относительно повреждений, которые нанесли Эллиоту при покушении, вообще ничего, что скомпрометировало бы этих двоих. Теперь он даже задумался, были ли осложнения переноса сознания в тело Прототипа правда врачебной ошибкой, либо же изначально являлись последствием травм, нанесённых для убийства? Достаточно сильный удар по затылочной или височной доле мог спровоцировать серьезные когнитивные нарушения. В том числе и кому, что упоминалась в документах.
Где-то на задворках памяти всплыл тот давнишний инцидент с Риттерманом. Значит, именно таким был контекст его тогдашних слов.
Конечно, это в том числе не умаляло вины Уайта. С чего бы это. Но дополнительное объяснение было неожиданным открытием.
— Мне кажется, я знаю несколько кандидатов. — тем временем продолжил Прототип после затяжной паузы. Харли моргнул, выныривая из своих мыслей, чтобы сконцентрироваться на том, что тот сейчас расскажет. — Райли, недавно прибывшая в приют девочка. Она не слишком общительная из-за недавней смерти своих родителей в пожаре, но очень усидчивая, старается научиться меньше закрываться от окружающих и завести друзей. Джереми бы хорошо исполнил роль Хагги — он общительный и беззаботный, активный, и, если я не ошибаюсь, получает отличные баллы за тесты на физические упражнения, хоть и проседает в логических головоломках. Ещё я знаю, что Кристофер постоянно засиживается в библиотеке Школы и помогает ребятам подтянуть оценки. Он умный и уверенный в себе. Не могу припомнить, что конкретно ему больше всего нравится изучать, но это какая-то из естественных наук. — его голоса затихли на несколько секунд и он отвёл взгляд, нервно пощёлкав пальцами по своему экзоскелету. Скорпионий хвост шевельнулся на полу, несколько раз несильно ударившись о стекло, словно это помогало Эллиоту размышлять. Красные глаза внезапно вернулись обратно, и он подогнул передние лапы, чтобы опуститься ниже. Как будто надеясь, что такое положение придаст ему убедительности. — Но я бы всё-таки в первую очередь порекомендовал Оливера. Используй свой ум по назначению, раз ты так им хвалишься, и докажи, что смог бы помочь ему. Я не говорю, что из всех он больше всех достоин поддержки, но он сумел остаться таким же чутким и чистосердечным, не смотря на множество жизненных трудностей, и заслужил, чтобы его страдания облегчили.
Оливер. Пришлось напрячься, чтобы вспомнить, о ком шла речь. Его едва ли можно было встретить в Приюте, — на самом деле, Харли сосчитал бы на пальцах одной руки все их встречи — но куда чаще в палатах для тяжело больных. Стелла настояла на выделении отдельных помещений для этой цели. На случай если потребуется госпитализировать кого-то из детей. Ей, как и Лэйту, что одобрил это решение ради предотвращения слухов за пределами фабрики, было всё равно, насколько легко подчиненным Сойера будет совмещать прямые обязанности с заботой о таких пациентах. Большую часть из них даже не спишешь со счетов чтобы использовать для экспериментов. Слишком велик риск возникновения осложнений. Никто не захочет потерять время впустую.
Но Эллиот предложил именно его. Зная это.
Потому Харли задумался.
У него был ужасный иммунитет. Лейкоз. Вторая фаза. Сам Сойер ещё не пришёл в Весельечас на момент диагностики у него этого заболевания, но Камилла рассказывала как в свободное от работы время старалась облегчить его состояние, будучи онкологом по профессии. Они не так много общались как раз из-за расхождения их путей — не смотря на то, что они оба работали над проектом Больших Тел, доктор Руш давно начала специализироваться именно на исследованиях влияния различных веществ, выпускаемых компанией, на детей, и на том, чтобы снизить химическую опасность игрушек. Как обычных, так и живых маскотов. Единственное время, когда они пересекались, бывало во время общих обсуждений новых проектов, где она с сотрудниками производственного цеха предлагала варианты безопасных игрушек, с которыми не произойдет упущений, как с недавним провалом Кэтнапа.
И, разумеется, именно поэтому он мало интересовался, зачем она так печётся о детях, у которых настолько мало шансов выжить.
Оливер был малоактивным. Послушным. Тихим. Болезненным. Боялся темноты, из-за чего в его палате всегда стоял ночник. Ему даже принесли игрушечный телефон, подключенный к общей сети, чтобы тот мог звонить друзьям, не вставая с постели. Ужасная глупость. Оливер никогда не принимал участие в тестировании на Игровой Станции, но Харли мог догадаться, что его результаты оказались бы в самом низу списка по всем параметрам.
Ничего примечательного. Он практически наверняка не пережил бы операцию.
И всё-таки что-то не давало Харли покоя. Он прокрутил слова Эллиота в голове несколько раз, вникая в их суть. Тот надеялся, что Харли использует свой ум по назначению. Это ничего не давало. Сойер и так делает это каждый день: во время обновления своих заметок, что в будущем станут основой научных статей, во время совещаний, во время операций. Такой совет являлся совершенно бессмысленным. Как он мог применить свой ум по назначению в этой ситуации, если он даже не онколог? Откуда ему знать, как вытащить с того света этого ребенка?
Внезапно, он застыл на месте, словно испугавшись потерять промелькнувшую мысль.
Нет, смысл просьбы был не в этом. Его задумчивый взгляд упёрся в фигуру впереди, приподнимая брови в невысказанном вопросе. Прототип не шелохнулся, всё так же сидя со скрещенными на груди руками, ожидая, наблюдая, не давая больше подсказок. Но они были не нужны.
Эллиот просил использовать для эксперимента именно этого ребёнка, чтобы спасти ему жизнь. Любым способом.
Мысль оказалась необычной настолько, что Харли моргнул, затем ещё раз, прокрутил её так, и эдак, но всё сходилось. Очень скоро симптомы болезни вернулись бы с новой силой и десятилетний мальчик вряд ли был бы способен выдержать это вновь. Но если суметь оживить его в новом теле, при этом полностью очистив все поражённые клетки от болезни, то он проживёт долгую и намного менее болезненную жизнь, пусть даже и не будучи больше человеком. Харли никогда не делал ничего подобного. Лейкоз не был связан с его прямым полем деятельности. Это заболевание иммунной системы, не нервной. Не спинного или головного мозга.
Однако маковый экстракт и красный газ творили чудеса. Возможно, если они были в состоянии оживить существо, бывшее прежде человеком, из мёртвых, то они могли бы заменить и все повреждения иммунной системы?
Стоило хотя бы попытаться.
— Ты уверен в своём решении? Это будет значительно сложнее реализовать, чем с другими детьми, не имеющими таких серьезных проблем со здоровьем. У меня всё ещё есть время выбрать.
— Я уже пытался убедить доктора Руш, что предыдущего лечения было недостаточно. — покачал головой Прототип. — И насколько бы сильно мне не нравились твои методы, но мне хочется верить, что ты не пустословил, когда обещал придумать спасение для людей даже с такими болезнями.
Что-то внутри едва заметно потеплело, наливаясь довольством и удивлением. Вряд ли Харли когда-либо вновь ожидал услышать поддержку и доверие из уст этого человека. Ощущение странно покалывало на языке, заставляя чаще сглатывать, прижав блокнот с заметками к груди в неверии.
Харли едва мог вспомнить, когда подобное случалось в последний раз. Вероятно, как раз во время программы.
Нет, нельзя поддаваться. Он точно использует эту тактику, чтобы притупить бдительность Сойера. Чтобы заставить его размякнуть. Но этому не бывать.
— Разумеется нет. Не стоит меня недооценивать. — Харли щёлкнул ручкой. Решение было принято. — Тогда до понедельника.
— До понедельника.
Работа загудела спустя двадцать минут после того, как Харли дошел по заковыристым коридорам до производственной лаборатории. Как всегда не тратя время попусту, он коротко объяснил цель новой игрушки, нужные размеры, характеристики, требования к эксплуатации, и уже через три дня новое Большое Тело было готово. Идеально в срок окончания запрета на эксперименты во время экскурсионной части недели. Уайт искоса глянул на план работ, но в этот раз, к своему благу, промолчал, даже если на его лице читались явные подозрения о успешности проекта, созданного за несколько дней в спешке и под давлением руководства, из смертельно больного ребёнка, что может умереть даже во время наркоза. Харли не было дела до его скепсиса; не рискуя и не бросая себе вызовы он никогда не оказался бы там, где стоит сейчас. Доктор Камилла Руш привела мальчишку в лаборатории — тот выглядел настолько отстранённым и апатичным, что, как оказалось, ему даже не пришлось врать о усыновлении. Единственное, что Камилла передала ему со слов Харли, так это что очень скоро его избавят от всей боли и страданий. Скоро он станет лучше, чем когда-либо мог мечтать.
И Сойер мог обещать это со стопроцентной гарантией — потому что все эти дни он безвылазно просидел за исследованиями характеристик макового экстракта, вытряс душу из всех сотрудников, кто не успел скрыться из его поля зрения, а потому был вынужден проводить для него в лабораториях биологические и химические испытания до тех пор, пока Сойер не остался удовлетворён.
Было тяжело вспомнить последний раз, когда в нём плескалось столько энтузиазма и энергии, столько желания творить, настолько, что усидеть на месте казалось невозможным, потому он сам не заметил как начал крутить и щелкать в руках иглодержатель, игнорируя испуганные взгляды лаборантов. Пусть скажут спасибо, что он не практикует при них владение скальпелем. Или на них. Всё зависело исключительно от их исполнительности и покладистости.
Операция прошла значительно спокойней, чем ожидалось. Доктор Мофф препиралась с ним о рисках подачи анестезии при таком ужасном состоянии иммунной системы, но Харли знал как её убедить. Любой врач становится сговорчивей, когда потешишь его эго. Она не исключение. Стоило всего лишь напомнить ей о феноменальном открытии, что она сделала совсем недавно, и о том, как этот раз станет первым использованием разработанной лично ей методики анестезии с помощью красного газа, как она мгновенно упорхала к своему оборудованию и оставшиеся девять часов мурчала любимые поп-песни себе под нос. Сойер успел услышать приглушённое ворчание Эвелин из-под маски, как она бросает взгляд в сторону своего брата, а затем закатывает глаза. Типичная картина. Эти двое раздражающих ирландцев насмехались над чужими акцентами ещё с Программы Юных Дарований. Харли перестал обращать внимание на их задирки очень давно, — во всяком случае они не блистали оригинальностью или жестокостью, а потому сделать это было невероятно просто, учитывая его опыт — а Чарли, казалось, и вовсе жила в собственном мире, где мало кто в принципе её понимал, чему она была более чем рада. А когда два самых главных человека в операционной оставались невозмутимы, то было в общем и целом плевать, в каком настрое находятся остальные.
И всё прошло идеально. Даже слишком.
Они были искренне рады тому факту, что додумались заранее привязать пятиметровое игрушечное тело к операционному столу прочными ремнями, потому что спустя двадцать секунд после начала проверки работоспособности мозговых долей в новом теле Оливер окончательно проснулся. Именно это и было нужно, разумеется. Операции на мозг проводятся подавляюще с пациентом в сознании. Чего никто из них не ожидал, так это что десятилетний, прежде годами прикованный к постели ребёнок, освоится в новом теле за считанные секунды и рванёт вверх с такой силой, что кожаные ремни оставят чёрные отпечатки и выбоины на дорогостоящем столе, деформируя его до скрипа металлических соединений. Исключительно феноменальная реакция Сойера помогла ему выдернуть руки со скальпелем и зажимом в стороны до того, как те нанесли бы непоправимый вред мозгу. Хрипящий крик оглушил всех разом. Огромная пасть, полная заточенных клыков, несколько раз потянулась в сторону ближайших людей, перед тем как доктор Мофф ввела достаточно лидокаина, чтобы парализовать его на месте.
Единственное, что выдавало его бодрствующее состояние теперь — глаза. Чёрные стеклянные бусины посреди голубой шерсти, изнутри которых судорожно дрожал человеческий взгляд. Испуганный, ошарашенный, щурящийся от боли. Осознанный. Впервые за шестьдесят попыток человеческая личность не оказалась искажена сумасшествием или полностью подавлена, разбита вдребезги или низведена до чистых инстинктов.
У него получилось.
Уснуть в ту ночь не выходило. Харли закрывал глаза, но тут же распахивал их вновь, вспоминая пока что невнятные попытки мальчишки составить слова, как тот дёргался на шум речи, не как животное, а чтобы вслушаться. Это ощущалось чем-то… невероятным! Хотелось подскочить с кровати и побежать расписать ещё с десяток отчётов и заметок в личном журнале, чтобы не забыть ни единой детали. Отправиться на нижние этажи и сделать ещё обход экспериментов, надолго остановившись у новой занятой камеры. Ему с трудом верилось, что он пошёл на эту авантюру только потому что решил, что обязан доказать Эллиоту, на что он способен. Он лучше, он способнее, он может придумать выход там, где другим никогда не хватило бы фантазии. Где другой бы сдался. Но Харли не сдастся никогда.
Уже спустя несколько дней тренировок новый эксперимент показал потрясающие характеристики: он идеально имитировал полную неподвижность, при этом следя взглядом за своим окружением, имел возможность заметить мельчайшие детали в оживленной толпе; был в состоянии адекватно воспринять множество команд; отлично ориентировался в лабиринтах, имитирующих необходимость обнаружить беглеца в извилистых коридорах посреди ночи; проявил достаточно интеллекта, чтобы понять, что такое камеры и какая у них функция. Он быстро понял, что нападать на персонал бессмысленно, и его активность сильно упала, но даже не смотря на это команда Харли передала ему достаточно данных, собранных во время прошлых попыток тестирований. Острейшие зубы, быстрые и точные движения, огромная скорость, ловкость.
Ничто не напоминало больше, что прежде это был малоподвижный лежачий мальчишка, едва способный сам встать с постели, и боящийся тронуть любую мушку.
Гордость плескалась внутри Харли, когда Хагги впервые привели в главной холл за пару часов до открытия. Наконец-то. Наконец-то его работа окупила себя. Он сумел сделать невозможное. В голове носилось множество мыслей, руки так и чесались сесть за компьютер и начать записывать детали операции, каким образом маковая сыворотка полностью уничтожила все вредоносные клетки организма, каким прорывом станет использование такого способа для трансплантаций и лечения рака.
Лэйт похлопал его по плечу.
— Отличная работа! Выглядит просто потрясающе. Уверен, что тот эксцентричный чудак с отдела маркетинга сумеет выдумать бомбу из новости о появления новой игрушки в холле! А я наконец могу быть спокоен, что все воры и любители пошариться ночью в незаконных местах будут съедены.
А. Ну конечно…
Харли приподнял уголок рта, резко растеряв при этом то чувство признания и восторга, что струилось внутри секунду назад, которое рассчитывал получить в награду за свои труды все последние дни. Стоило догадаться, что его вряд ли похвалят за совершённый научный прорыв. Такой человек как Лэйт никогда не задумается о том, сколько усилий и времени ушло на исполнение его прихотей.
Но менее неприятно от этого не становилось.
Его взгляд сам собой поднялся вверх — изнутри безжизненных, чёрных стёкл радужки на него смотрели пылающие глухой ненавистью глаза.
(потребовать) его дождаться официальных часов приёма, а ещё лучше оставить любые жалобы в письменном виде у его секретарши и не морочить ему голову. Вместо этого сунул в лицо восемь бумаг с его же аляпистой подписью в нижнем углу. Прошипел, не забыл ли Лэйт их уговор. Совсем маленький уговор о том, что никто не имеет права заставлять его менять темп своей работы или тем более указывать, каких детей он обязан использовать, а каких — нет. Что, может быть, он всего лишь предполагает, но им надоело притворяться будто для них официальные бумажки имеют хоть какую-то ценность?
До этого не замеченный им, но всё это время стоящий в тени поодаль Риттерман, — по мнению Харли самый ярый обожатель этих самых «официальных бумажек» — подал голос как раз когда Сойер намеривался перейти на личности, а кулаки Лэйта сжались так плотно, что либо вены на них просто лопнули бы, либо они встретились бы с очками на лице Харли спустя жалкие секунды времени. Он задал один простой вопрос. Однако этот вопрос заставил замереть их обоих.
А исполняет ли Харли свою часть сделки с той филигранностью, которую требует в ответ?
Сойер умолк, резко отступая на пару шагов. Уставился на Риттермана с едва скрываемой ненавистью. Это и стало самым красноречивым ответом.
Каждый в этой комнате знал, что ему не просто несравнимо увлекательнее общаться с Прототипом на какую-угодно тему помимо по-настоящему важных для будущего предприятия, но и что в последнее время, в последние пару недель после создания Хагги, вытащить из эксперимента что-либо стало невозможно даже если настойчиво наседать на конкретную тему. Что-то надломилось. Пошло совершенно неправильно. Он замкнулся в себе, стал реагировать с ещё большей степенью язвительности и надменности, чем прежде. Не скрываясь уходил от прямых ответов, будто намеренно действуя Харли на нервы. Щурил свои мерцающие алые глаза. Яростно ковырял когтями штукатурку на стенах, избегая нормального разговора. Но ситуация оказалась бы значительно проще, если бы на этом всё и заканчивалось; потому что после долгих и долгих часов нервотрепания Эллиот всё-таки удосуживался ответить на вопросы, что он сам посчитал наиболее удобными. Он прекрасно понимал опасность полного молчания. Этого у старого прохиндея было не отнять. Поэтому он выдавал минимум, из-за которого Харли не мог переступить черту и наглядно продемонстрировать ему, почему такие шутки ужасная идея.
И, будто этого было мало, именно это условие развязывало руки всем руководителям.
Стелла, казавшаяся ему самой пустоголовой из всех, первой воспользовалась случаем и предъявила ему за все месяцы его безнаказанного своеволия. И насколько бы сильно он ни злился, как бы ни пытался сейчас испепелить взглядом и Лэйта, и такого прозорливого Риттермана, кто обратил внимание на эту казалось бы мелочь, но он своими руками подписал документ, в котором соглашался на условия собственной работы.
Они все имели право начать ожесточать требования потому что сведения от Эллиота, по-настоящему ценные, подходили к концу.
Что-то произошло. Харли не понимал, — уж точно не в таком переполненном раздражением ко всему живому состоянии — что он умудрился сделать не так. Всё шло прекрасно. Эллиот позволял опробовать на себе новшества инновационного отдела, что в дальнейшем планировали применить на игрушках. Да он даже дал ту рекомендацию, что спасла Сойера от часов сомнений и бессонных ночей в нерешительности перед выбором! Что ещё он мог хотеть? Обиделся? Но на что? Не в его положении обижаться на обстоятельства, когда от него зависит благосостояние детишек. От него и качества его ответов.
Но всё-таки что-то произошло и он отказался содействовать работе Харли.
Будь он проклят. Этот мерзкий, невыносимый, упёртый, двуликий мерзавец, портящий ему жизнь даже после своей смерти!
В итоге ему ничего не осталось кроме как вернуться в лаборатории, по пути наорав и лишив премии нескольких лаборантов, не вовремя вышедших ему на встречу в коридоре, грохнуть дверью своего кабинета на весь этаж и расшвырять новую стопку материализовавшихся на его рабочем месте отчётов и указов. Он ощущал будто в горло не лезет спёртый, затхлый воздух, душащий его насыщенным маковым ароматом. Глаза слезились от его прилипчивой въедливости. Харли яростно вцепился в стакан, в котором уже привык оставлять периодически срываемые им маковые цветы, и швырнул его о пол.
Однако ни звон стекла, ни мокрые, холодные пятна от воды, что уже поползли по штанинам, не сумели выжечь воспоминания, вспыхивающие перед глазами, старые и новые, одно хуже другого.
Он помнил с каким упоением они препирались в операционной, насколько привычным успело стать такое непринужденное отношение, и какой тяжёлой казалась возникшая теперь между ними неприятная, густая тишина. Он помнил как ему понравилось проводить время около камеры 1006 перед работой, занимая свои руки всякими мелочами, и как теперь даже прохождение мимо дверей с табличкой его номера вызывало раздражение, а задерживаться с ним на лишнее время в процессе обязательных визитов ощущалось испытанием своих нервов на прочность. Он помнил взгляд, изучающий, любопытный, часто недовольный, но не лучащийся презрением. Он помнил… как вдохновляли его скрытые похвалы Эллиота и ненавидел себя за это. Ненавидел за слабость. За то, что не может насладиться первыми шагами своей победы в их противостоянии.
А всё из-за этой гребанной Стеллы Грейбер!
Воспоминания всплывали весь этот и следующий день, мешая сосредоточиться на работе. Харли остервенело заполнял бумаги и следил за созданием первого Большого Тела для Улыбающихся Зверят — Буббы Боббафанта. Не обратил внимания, когда из Приюта притащили ошарашенно пялящегося на оборудование мальчишку, чье имя Харли не захотел запоминать из принципа, не желая вчитываться в слова руководительницы в документе ни секундой больше необходимого. Мальчишка его бесил. Единственный критерий, по которому он соответствовал требованиям, — а именно ум — и тот на практике оказался не выполнен, так как их с Грейбер понимание интеллекта разительно отличалось. Зазнайка и ботаник, по её разумению, приравнивался к креативному и разносторонне развитому, умеющему мыслить нестандартно человеку, а потому достался ему именно первый тип ребенка.
И, как стоило бы предположить на этапе подготовки, результат оказался полным провалом.
1177 утратил многие работающие участки мозга в процессе привыкания к новому телу. Сойер старался как мог, провёл три дополнительные операции, заранее понимая, что восстановить их вероятнее всего не выйдет. Сдаться не позволяла упертость, нежелание признать, что он способен допустить неудачу даже с изначально неправильно подобранным подопытным. Но всё было обречено на провал с самого начала. А после критических повреждений в мозжечке пришлось окончательно поставить крест на этой попытке.
Хотя, Харли стоило признаться, он находил весьма ироничным и остроумным, что игрушка слона умудрилась потерять долгосрочную память.
Крохотная надежда избежать идентичного исхода и с остальными затеплилась, когда ему удалось отвлечься и разговорить Прототипа. Совсем немного в сравнении с обычным. Но тот заметил странную повышенную раздражительность Харли, насколько резче он реагирует на увиливания от ответов, насколько жёстче зазвучали его угрозы плюнуть на их договор, и потому он дал чуть больше ответов, чем ему, очевидно, хотелось бы, судя по недовольному шуму голосов, всё ещё продолжающему стоять в голове Харли даже спустя часы. Но небольшая надежда вернуть себе благодаря этим сведениям часть автономии таки затеплилась. Сойера абсолютно не прельщало продолжать заниматься бессмысленным сжиганием ресурсов предприятия (беся этим Риттермана) и собственного времени (беся этим уже себя). Не лучше нахождения на научной конференции, где вместо полезных открытий обсуждают чушь, или оставшихся далеко в прошлом практических работ в университете, не несущих никакой практической, — ха-ха, как смешно — ценности для понимания будущей профессии.
Как удачно ему вспомнился Риттерман. Ведь именно он разрушил эту хрупкую надежду на следующий день после того, как Харли принёс ему новые записи диктофона. Его бровь скептично взмыла вверх и он сдержанно поинтересовался, что такого революционного Сойер добыл, если рассчитывал этим вернуть себе привилегии. Добавив в конце, уже когда зубы Харли заскрежетали друг о друга, что с самого начала следовало втиснуть его в более жесткие рамки, так как его нынешнее поведение больше напоминает «недопустимые детские капризы».
Что ж, раз они не хотят по-хорошему, раз им так хочется потратить впустую сотни тысяч долларов, о которых они заботятся гораздо больше, чем о творческом видении самого Харли, то пожалуйста. Он позволит им самим понять, какую ошибку они совершают. Доверяются глупостям в голове Стеллы! Безумие!
Не выплесни Харли большую часть своей злости до этого перед камерой Прототипа, наверняка выкрикнул бы всё что думает в спину удаляющегося Риттермана; однако он не стал и благодаря этому подметил одну странность. То, что отложилось у него в подсознании, но что он осмыслил около недели спустя, прокручивая в голове место их встречи, — отдел химической промышленности по производству макового экстракта для экспериментов — и язык тела руководителя. Лишь гораздо, гораздо позже Харли осознал эту странную несостыковку, что-то неправильное, царапнувшее его взгляд.
Риттерман хромал не так, как обычно. Не естественно. Словно повторял по памяти похожие движения.
Харли покрутил эту мысль в своей голове, но решил, что будет разбираться с проблемами по мере их поступления. Проследить за подозрительной деятельностью руководителя исследований он сумеет и между своими прямыми обязанностями.
И уже очень скоро у него не осталось времени на то чтобы даже задумываться о таких мелочах.
Работа над 1178 и 1179 вытрясла из его головы всё лишнее и мало того, что усугубила набухающие синяки под глазами, так ещё и добавила первые пряди седины в волосах, потому что операции, бесконечная реабилитация и каждая новая попытка исправить их результат растянулись минимум на год. Харли окончательно потерял ход времени. С ним часто случалось такое в процессе увлекательной работы, как было с Хагги — но создавать тому уникальные свойства для охраны фабрики это явно не то же самое, что пересобирать по кусочкам полушария мозга Крафти Корн из-за того, что та перестала различать цвета, близость объектов и их формы, или просыпаться в три утра, потому что у Пикки Пигги произошёл очередной приступ из-за нарушения гомеостаза и в конечном итоге её пришлось усыпить, так как её гипоталамус невозможно было вернуть в строй, а значит следом шла и вся эндокринная система.
Первой отдушиной стал Киккин-Чикен. Мальчишка, который достался им для этой роли, пытался храбриться, но в какой-то момент либо сдался, либо, что казалось более вероятным, догадался, зачем его привели в непонятные медицинские палаты и вливают литры подозрительных жидкостей. Харли даже запомнил его имя так как он сумел выжить и сохранить свою личность нетронутой.
Сэм.
Именно с него наконец-то началась череда успехов.
Не успел закончиться его период адаптации, как пришла в сознание следующая на очереди — Хоппи Хопскотч. Она получилась похуже. По техническому заданию отдела инноваций она обязана была быть наиболее физически развитой из всех, но, скорее всего, детские мышцы не выдержали такой нагрузки и не могли не просто дать ей повышенные характеристики, но наоборот понижали их. Она быстро уставала, а перенагрузить себя могла даже долгой прогулкой. Харли назначил её временно контактировать с детьми на игровых площадках Приюта, — в скором, очень скором времени, как обещал ему Риттерман, будет закончена постройка «тюрьмы» как для неудачных экспериментов, так и разные закрытые, огороженные от обычных людей площадки для получившихся игрушек, чтобы они могли осваиваться без рисков для персонала или детей — используя это как предлог почаще приходить туда и наблюдать.
А наблюдать было за чем.
Стелла… стала страннее обычного. Нет, она всегда была не от мира сего. Сойер убедился в этом окончательно после её псевдонаучного бреда о бессмертии, и будь она проклята за своё скудоумие, раз так до сих пор и не поняла, что её подход к желанию вынудить Харли рано или поздно ей уступить абсолютно тупиковый. И пусть только посмеет после этого ещё хоть раз вякнуть ему в лицо о любви и сострадании к детям!
Однако её поведение с этими самыми детьми не могло не вызывать множество вопросов.
Она говорила с ними, словно убеждала в чём-то. Несколько младших спустя время начинали радостно кивать, заглядывая ей в глаза, но другие, к примеру этот парнишка Халлард, наоборот, хмурились и задумчиво качали головами. Интересной находкой стало то, что подросток пару раз сам подходил к детям, что-то с жаром им объяснял, но каждый раз слышал в ответ нечто, от чего его лицо мрачнело, а сам он сжимая кулаки быстро убирался прочь. Но Харли всегда старался держаться незамеченным. Отчасти потому что ему осточертело попадаться этой фанатичке на глаза и выслушивать одно и то же, но в остальном… Чутьё подсказывало ему, что она что-то затевает. Такое, что нельзя видеть лично ему. В особенности потому что он уловил закономерность — пока что все те, с кем проводилась такая специфическая беседа, оказывались глупышками из списка выбранных ею в качестве жертвенных агнцев. Большая часть создавала впечатление недалёких и ведомых существ. Однако те же, кто, по всей видимости, отказывал Стелле, являлись уже отобранными кандидатами самого Сойера. И уже хотя бы по этой причине являлись на порядок умнее её ожиданий (не без повода лишний раз возгордиться своими умениями разбираться в людях, подумал тогда Харли). И тем не менее повод забеспокоиться всё-таки присутствовал.
Что она задумала против него? Подговаривает детей себе помочь? Была ли она гораздо более безжалостной, чем казалась, когда Харли не оставил ей иного выбора?
Ему придётся всё это выяснить.
Он начал присматриваться к поведению обращённых игрушек. Сравнивал до и после вмешательства отдела психологической тренировки, снимки мозговой активности, ответ на разные нейростимуляторы, слова, жесты, ассоциации. Чудом функционирующая часть Улыбающихся Зверят не создавала впечатление организованной группировки с какой-либо общей целью. Или, тем более, возможностью координировать свои действия и общаться между собой. Тогда каким был смысл тех странных разговоров? Мог ли он что-то перепутать? Недопонять? Дать разгуляться своей паранойе (эта дрянь таки заразна, не иначе!)? Могла ли она просто давать последние напутствия детям перед тем как их бы забрали навсегда? Могла. Но могла ли она использовать это как предлог внушить им что-либо? Вполне.
Харли сидел, и сидел, и сидел в самых разных местах Приюта. Сидел и вспоминал, что через неделю у него запланирована попытка устранить неполадки в психике 1172 из-за её повышенной тревожности и апатии. Вспоминал, что ему срочно необходимо добыть нечто экстраординарное у Эллиота, если он не хочет, чтобы вся его работа превратилась в этот кошмар. Вспоминал о уже шестом отброшенном варианте внешности 1188, а всё из-за дурацкого отдела маркетинга и их провалившегося мультфильма, и этих чёртовых игрушек, для установочной серии которых использовали слишком сильную формулу красного газа и теперь взрослые не желают знать о Кэтнапе!
Всё шло отвратительно. Просто ужасно. Неутешительная статистика стояла перед глазами, пока он несколько часов наблюдал за интеграцией Хоппи Хопскотч в детские зарядки, игры и прочую дурь, интереса к которой у Харли было меньше нуля, особенно после каждой подмеченной им неточности в работоспособности игрушечного тела. Это всё придётся исправлять. По вине чёртовой Стеллы Грейбер.
Злой донельзя, он уже направился в сторону спуска в лаборатории, — использовать канатную дорожку в этот раз он посчитал слишком опасным для своего самочувствия, уверенный, что вырвет и вышвырнет экран с мерзким улыбающимся голосом Эллиота на дно пещер, стоит ему услышать первую же фразу из кассетной записи — но остановился так же резко, как до этого посреди коридоров, где его умудрилась выловить эта мелочная руководительница. Далеко не все украшения были готовы. Но огромный искусственный каток для детей уже залили и разгладили, налепив на бортики яркие узоры, предупреждения о соблюдении мер безопасности и прочую чепуху. Он смотрел, и смотрел, и смотрел. Почему-то воспоминания унесли его назад, на пару месяцев вглубь осени, в ту самую конференцию, где он пообещал себе в следующий раз презентовать всему научному сообществу небывалые открытия. Туда, где на пути в отель он смотрел на лёд и представлял глупых людишек, которых неминуемо придётся из-под него спасать. Таковы законы природы. В особенности о естественном отборе.
Однако привлёк его внимание не только сам каток, не так ли?
Да, всё так. Потому что на самом деле его взгляд зацепился за яркую кофту Квинна, который вцепился в бортик катка и пытался приподняться на цыпочках чтобы лучше разглядеть искусственный лёд. В его глазах стоят восторг.
Харли молча прижал папку бумаг к боку, наблюдая как уже развешенная часть гирлянд освещает лицо мальчика красными, зелёными, синими цветами, как он отпускает руки от поручня и часто дышит на ладошки, нагревая их тёплым воздухом дыхания, потому что около катка поддерживали прохладную температуру. Как его глаза предвкушающе перебегали к стойке с коньками, где самих коньков ещё не было, — во избежание несчастных случаев с лезвиями, как объяснила это Стелла и впервые в жизни оказалась права — и, скорее всего, именно в этот момент ему в голову пришла какая-то потрясающая идея, потому что он соскочил с бортика на землю, плотно зажмурился и… заёрзал ногами по полу.
Несколько секунд ушло у Сойера на осознание. Ещё несколько чтобы проследить, как Квинн делает попытку скользящего движения подошвой по поверхности, затем поднимает ногу и повторяет то же самое другой ногой, чтобы подтвердить догадку.
Он… представляет как будет кататься?
Что-то защемило в груди. Пальцы вцепились в бумаги, сминая их под собой. Харли шагнул назад. Щемящее чувство оказалось желанием, таким глупым, бесполезным, легкомысленным.
Желанием попробовать покататься вместе с ним.
Стоило желанию оформиться осознанной мыслью как нутро Харли оцепенело. Будто издеваясь над ним, именно в этот момент Квинн открыл глаза и заметил его, стоящего поодаль, лицо его засияло улыбкой и он радостно замахал рукой с другого конца детской площадки.
Ты в самом деле убьешь его? Сумеешь убить?
Деревянная рука поднялась чтобы взмахнуть в ответ. Такие же одеревяневшие ноги сделали ещё шаг, но уже вперёд, на путь к лифту, унести его как можно дальше отсюда. Уговоры-угрозы Стеллы внезапно перестали казаться такими унизительными. Теперь её предложение стало блажью. Поводом не возвращаться в это чёртово место до тех пор, пока из груди не сотрутся последние капли этого дрянного, нежеланного желания.
Потому он развернулся и умчался прочь, стуча каблуками ботинок в всё мрачнеющем по удалению от гирлянд помещении.
И, разумеется, ноги сами принесли его к камере Прототипа. Забавно. Это уже стало почти что традицией — идти к нему чтобы унять свои нервы и выплеснуть эмоции. Наверное, Харли стоило перестать удивляться тому, что из-за этого обстоятельства процент полезной информации снизился практически до нуля, если в последнее время ему настолько наплевать на в самом деле стоящие вопросы. Куда важнее ощущалась нужда заставить Эллиота поговорить с ним, выслушать его, дать совет, ведь сейчас это было необходимо как никогда. Но тот либо молчал, либо выворачивал тему в другое русло.
Либо делал и то, и то одновременно, как сейчас.
Харли склонил голову к плечу, молчаливо выстукивая по полу нервный ритм в ожидании, когда пустая стена с единственной расковырянной в ней трещиной станет менее увлекательной, чем его персона. Когда этого не произошло спустя пять минут он прокашлялся. Не помогло. Тогда он порылся в кармане, — фотография глумливо посмотрела на него изнутри — и показательно вытащил диктофон. Нажал на кнопку включения.
— Лог 24459. Ну и как поживает мой дорогой пациент после операции?
Он не был уверен, почему начал именно так. Возможно из-за того, что все его мысли только и крутились вокруг операций. И из-за того, что он снова и снова перепроверял на теле Прототипа правильность своей работы, пытаясь определить, что пошло не так с последними из экспериментов.
Или потому что в последнее время это всё начало вызывать у Эллиота раздражение, которое могло помочь его разговорить.
— В Приюте устраивают это дурацкое празднование Рождества. — непринужденно продолжил он, будто не было никакой паузы. — Ты купил все те ужасные аляповатые украшения? Вполне подходит твоему старомодному вкусу.
Кончик хвоста проскрипел по полу. Да, определенно именно он.
— Впервые в жизни я согласен с мнением Риттермана — он тоже уверен, что это сплошное расточительство. Лучше было бы вложить эти средства в достройку тюремного комплекса.
Недостаточно, но уже прогресс: смесь статических шумов проскрипела в голосовой коробке на грани слышимости, будто едва сдерживаемая её обладателем. Ну же, давай, чего томить? Неужели ему не хочется выпустить пар? Даже злобу придётся тащить силками?
Харли медленно опустил диктофон на стол, отодвинув в стороны разбросанные то тут то там тренировочные макеты, на которых он отрабатывал хирургические швы теми долгими часами, когда они общались в более благоприятной обстановке, чем сейчас. Ему хотелось закричать. Хотелось заставить закричать Эллиота. Чтобы очередная перебранка унесла с собой тягучее отвратительное желание, всплывающее где-то в висках, перед глазами, где-угодно внутри его головы, чтобы он забыл эти детские глупости, небось проявившие себя исключительно из-за его катастрофического переутомления последних недель, если не месяцев. Чтобы сомнения даже не думали встать поперёк его Золотого Пути.
А этот ублюдок по своей наилюбимейшей привычке решил сделать его день ещё хуже, чем было.
— Если тебе так весело слушать как я разговариваю сам с собой, то вспомни лишний раз, что твоей любимой дочери и её друзьям-детишкам из Приюта очень дорого обойдутся такие капризы. Гораздо дороже, чем уже обошлись. Или, быть может, тебе даже хочется, чтобы это случилось? Дать себе повод отомстить всем их обидчикам и мне в первую очередь? Ведь мы же такие правильные, мы не можем сделать это напрямую, не так ли?
Его руки сомкнулись в замок за спиной, когда он сделал пару шагов к стеклу, с поднимающимся злобным наслаждением наблюдая за повышением амплитуды взмахов хвоста.
— Ну да, разумеется, в этом всё дело. — секунда паузы, задумчивый подбор нового, более болезненного укола. — Или не совсем? Тебя бесит, что я не собираюсь останавливаться? Может, стоило подумать об этом до того как помогать мне подбирать кандидатов для экспериментов? Или…
Щёлканье металлических суставов.
— … всё дело в ком-то конкретном? — не отступал Харли. Он чувствовал, что подобрался совсем близко. Совсем немного и чужая оборона наконец падёт. — Твои капризы начались после создания Хагги Вагги. Значит, этот бесполезный мальчишка причина твоих обид? Ты серьезно?
Очень хотелось цокнуть языком, закатить глаза, раздражённо постучать по стеклу. Но нельзя. Нельзя пока он не получит долгожданной реакции.
И в конце концов это произошло.
— Ты продолжишь обижаться на меня без повода?
Паучья лапа дёрнулась, за ней вторая, третья, и Прототип, — наконец-то! — приподнялся над полом, вперившись в него испепеляющим взглядом. Харли искренне не понимал причины этих капризов.
— Без повода? — эхом скопировал Эллиот его же слова, тыча указательным пальцем в стекло. — Не моя вина, что ты исковеркал мои слова. Я попросил тебя спасти мальчика! Неужели тебе было так тяжело догадаться, что я имел ввиду излечить его, не засовывая внутрь игрушки?
— Ну простите мне мою недалёкость, ваше королевское величество! — мгновенно ощетинился Харли. Как он вообще должен был это понять? Зачем было предлагать такую кандидатуру и надеяться, что Харли предугадает его мысли? Почему он не мог просто взять и сделать задуманное? Что это за цирк! — Откуда мне было знать, что ты подразумевал?
— А зачем тебе знать, когда любой нормальный человек без атрофированной эмпатии сумел бы прийти к этой мысли, если бы задумался над словами «облегчить страдания» и «спасение для людей с тяжёлыми болезнями» дольше десяти секунд?!
Ярость алой пеленой заслонила пространство вокруг. Харли услышал грохот по стеклу только спустя мгновение после того как оба его кулака одновременно обрушились на гладкую поверхность, намереваясь дотянуться до протянутой в его сторону обвиняющей руки и переломать на ней все тонкие металлические пальцы.
— Так вот значит кто я для тебя? И каждый учёный для тебя это маньяк-психопат, или я как всегда уникальное исключение из правила? Был таковым с самого начала, а?
— Даже если бы я помнил это, то мой ответ бы не изменился! — голоса задрожали, разбились по тембрам, словно Прототипу внезапно стало невыносимо тяжело держать их под контролем. — Я дал тебе шанс одуматься, встать перед выбором, применить свои знания и умения не ради выгоды или бесчувственных амбиций. Я хотел чтобы тебя не пришлось вести за руку к этим мыслям, не вкладывать их в голову насильно, ведь в таком случае они никогда не задержатся там надолго. И я в очередной раз ошибся в тебе.
Это было больно. Старые раны, гниющие, не дающие покоя больше тридцати лет, щедро посыпали солью и плюнули в них напоследок.
Ты навсегда останешься для него разочарованием. Что бы ты ни сделал, насколько дальше не продвинул бы науку, ему всегда будет мало. Он всегда найдёт к чему придраться. Каждый раз, когда ты думаешь, что понимаешь его желания и мотивы, оказывается, что ты снова не прав.
Зачем ты вообще гонишься за ним? Тебе станет гораздо лучше без него в твоей жизни.
Дыхание сбилось, пальцы бессильно впились в стекло и он уже готов был закричать в ответ…
— Молчать! — рык десятков голосов прогремел по камере чудовищным эхом, заставившим Харли зажмуриться, накрывая уши. — С меня довольно твоих оправданий! Если тебе даже сейчас всё равно на жизни детей, которых ты губишь, то тебе никогда не понять моих чувств. Моего горя от их судьбы. От бессилия их защитить!
— Раз так хочешь их защитить почему ничего не говорил мне напрямую?
— А ты ребенок, раз я обязан разжевать тебе каждое своё слово?!
— Да даже когда я был ребенком ты этого не делал! — новый удар и боль, теперь уже физическая, вспыхнула в ребре ладони, но Харли не было до неё дела. Весь его мир сузился до горящих алых глаз напротив. — Признай уже, что ты просто никогда не был и не будешь готов мириться с тем, что окружающие не такие, какими ты желал бы их видеть! Я же тебя знаю, в глубине души ты искренне беспокоишься только о тех детях, которые «правильные», которые не будут перечить твоему мнению, которые не станут пытаться опровергать твои взгляды на жизнь. Именно поэтому ты от меня избавился! Избавился вместо того, чтобы объяснить хоть словом, что я сделал не так! Зато пригрел у груди десятки змей, на чьи поступки закрывал глаза просто потому что они додумались помалкивать, притворяться, будто во всём с тобой согласны. Или я в чём-то не прав?! Для тебя же я всегда во всём не прав! Нечего возразить в ответ?!
Эллиот рывком одёрнул руку, сделал несколько прерывистых, надрывных вдохов, отступая назад. Его глаза, во время речи Харли попеременно вспыхивающие уязвлёнными искрами, потускнели и отвернулись к издырявленной стене. Какая-то часть Сойера надеялась, что он всё вспомнит. Что эти обвинения вывернут его наизнанку и вынудят признать свою неправоту. Свой эгоизм. Нежелание разговаривать человеческим языком, вечно скрывая что-то, считая, что как будет лучше, что он убережёт бедный детский разум от жестокости окружающего мира если просто молча отвернётся.
Неужели он правда думал, что Харли, и без того взвинченный донельзя, отнесётся с пониманием к этим проверкам? И ради чего? Посмотреть, осталась ли в нём эта его чёртова человечность?
Очень даже в стиле Эллиота.
Грудь Харли часто и резко вздымалась в попытках восстановить дыхание, сердце больно колотилось по рёбрам, вызывая непрестанную дрожь по всему телу. Одной рукой он упёрся о письменный стол как раз у забытого диктофона, второй грузно проведя по лицу, сипло выдыхая, когда за стеклом послышались скрипящие звуки суставов, медленно удаляющихся к стене. Он сделал вдох, затем ещё. Жутко захотелось потянуться к кнопке удаления записи. Слишком много личного. Слишком много того, чего Риттерману не следовало слышать. Но ему и так хватает проблем, чтобы его ещё и заподозрили в уничтожении информации, предназначенной для руководства.
Выдох. Новый вдох. Металлические удары о пол стихли, когда паучье тело грузно легло на пол.
Затянувшееся молчание было хуже всего. Эллиот ничего не отрицал. Не продолжил и дальше набрасываться с обвинениями, пытаясь доказать, что эта глупая проверка вообще была нужна. Харли поджал губы, яростно проморгавшись от жжения в глазах. Почему у них никогда ничего не может идти нормально? Всё не как у людей. Стоило бы ощущать гордость от мысли, что ему в очередной раз удалось поставить Эллиота на место, показать ему во всей красе лицемерие его жизненной позиции, последствия всех его решений, что и привели его в итоге в эту камеру, в это тело.
Но грудь сдавливала саднящая пустота.
Он вновь вспомнил насколько лучше и приятнее находить общий язык. Пытаться заново понять друг друга с нуля спустя столько лет. Видеть, что ему могут дать второй шанс, пусть благодаря отсутствия памяти, но Харли готов был игнорировать это условие, главное узнать этого человека получше. И плевать было на требования руководителей. Плевать на них всех и каждого.
Но теперь ничего из этого больше нет и… Что хуже всего, но Харли не знает, желает ли он вернуть всё как было или окончательно погубить эти странные, проросшие подобно цветам сквозь асфальт чувства, которым вряд ли осталось место в их жизнях.
— Я понимаю твои переживания, но всё сложнее, чем тебе хочется это видеть.
Голос, на этот раз всего один, приглушённый и задумчивый, вырвал из размышлений, и Харли скривил губы, столкнув со стола пару листков.
— А как же, у тебя всегда всё «сложнее, чем кажется». — выплюнул он в ответ не поднимая головы от документов. — Помочь моей работе ты не можешь, потому что всё сложнее, чем кажется. Выслушать меня без осуждения тоже не можешь. Если тебе так нравится любоваться как из-за твоего бездействия Стелла отправляет на верную смерть гораздо больше детей чем мне пригодилось бы на год вперёд, то пожалуйста. Устраивай и дальше эти свои тесты.
Снова молчание. Никто из них не смотрел на другого. Никому не хотелось вновь распалить это немного улёгшееся пламя, во всяком случае точно не сейчас. Харли поелозил рукой по деревянной поверхности, бездумно, просто желая занять себя хоть чем-то, криво улыбнувшись собственным наивным надеждам дождаться подобия извинений. Получить объяснения он уже давно отчаялся. Ручка сама оказалась меж пальцев и он принялся перекатывать её взад-вперёд, вперёд-назад, прислушиваясь, долгие минуты пытаясь понять, доносится ли до него сбившийся выдох вентиляционной системы или Прототип собирается с духом, чтобы наконец ответить ему.
И он дождался. Но, как всегда, не того, в чём он нуждался.
— Слышал, что нижние этажи решили обустроить под место для… экспериментов. Это правда?
Съезжает с темы. Как всегда. Что ж, как там принято говорить? Горбатого могила исправит? Не исправила.
— Да. Проблема их социализации между собой стала только острее по мере создания всё большего их количества. К тому же нужно куда-то переместить не самых удачных или чрезвычайно агрессивных. Это место решили назвать «Тюрьмой».
— И ты… одобряешь… всё это?..
— Я предпочёл бы не обращаться к настолько варварским методам. — не сумел не признать Сойер. — Но их уже невозможно контролировать как прежде. Часть ведома животными инстинктами, остальные сохранили сознание, но тем не менее общаться на равных с обычными людьми они уже не смогут и Стелла предложила использовать такой способ чтобы облегчить себе работу с ними.
Другую причину, значительно более важную, Харли тактично опустил. Уж лучше Эллиот узнает как-нибудь потом, что по большей части тюрьма нужна для того, чтобы оставить в ней всех неудавшихся экземпляров и забыть о их существовании как о страшном сне. Более… позитивная версия понравится ему больше. Версия, в которой Тюрьма похожа на исправительное учреждение для буйных или как место, где эксперименты смогут выплеснуть энергию без рисков для людей. Да, хотя бы до поры до времени так сойдет.
Со стороны стекла донёсся новый тяжелый выдох.
— Я… мог бы помочь с адаптацией детей к новым условиям, если меня выпустят к ним на площадку.
Харли задумчиво покрутил ручкой между пальцев. Это требование было… исполнимо. И, как бы сильно ему не хотелось считать иначе, но ещё и логично. Стелла успела принести с десяток отчётов о трудностях социализации большинства экспериментов, — и это учитывая, что оставшееся меньшинство просто не имело достаточно сохранившихся когнитивных функций чтобы испытывать такие сложные эмоции — и проела ему все уши в попытках заставить исправить их порченные мозги.
Не то чтобы Харли возражал. Просто он осознавал, что для начала нужно придумать дешёвое и быстрое решение, иначе Риттерман скорее оставит его тело гнить в пещерах под фабрикой, чем подпишет указ о введении нового штата сотрудников психологической помощи экспериментов, или любой другой чуши, которую предложила Грейбер.
Но решение само нашло его. Насколько бы удивительным ни было услышать такую инициативу.
Эллиот сам заинтересован в том, чтобы помочь таким важным для него, обиженным жизнью сироткам, потому не нужно заставлять его делать это. Даже наоборот, Харли мог бы разрешать ему эти визиты взамен на информацию, которая скуднела в геометрической прогрессии по мере их общения, а значит, что это ещё и становилось выгодно обеим сторонам. Попытаться организовать побег практически нереально. Не для того на постройку Тюрьмы потратили столько денег, чтобы камеры были не в состоянии засечь подозрительную активность, а надзиратели не услышали странные шепотки. На это не придётся потратить ни цента. Получится собрать больше данных о методах общения и мышления экспериментов.
Да, это в самом деле хорошая идея.
— Звучит неплохо. — наконец произнёс он. Взгляд Прототипа вспыхнул ярко-алым. Имитация удивления? — Всё-таки хотя бы иногда у тебя проскакивают светлые мысли.
Харли со стуком опустил ручку обратно на стол. Несколько секунд побарабанил пальцами по поверхности, стараясь унять их уже сходящую на нет дрожь. Вспышка злости прошла и теперь он снова мог мыслить трезво. Более или менее. Но всё-таки скорее более, чем менее, а потому он нажал на кнопку остановки записи и подтянул к себе диктофон, недовольно хмыкнув, когда в уже остывающем мозгу проскочила мысль как ему вообще сейчас предоставить его Риттерману и при этом не провалиться на месте от стыда за собственное несдержанное поведение.
— Просто я подумал… — внезапный звук голоса чуть не заставил Харли выронить устройство и он живо дёрнул головой вверх: Прототип не сдвинулся со своего угла, но смотрел в ответ, нервно поглаживая сухожилия одной руки другой. — Если это снимет с тебя часть твоей работы, то заниматься остальным станет проще. Менее нервозно. Станет меньше… жертв.
Ха. Теперь нам не всё равно? Ну конечно. Давайте игнорировать любую информацию помимо той, на которой удастся удержать остатки своей совести. Почему бы и нет! Рука Сойера, теперь пустая, сжала только воздух.
Жгуче захотелось начать всё по новой — расшвырять вокруг вещи, закричать во всё горло, язвительно переспросить, что неужели амнезия Эллиота заставляет его забыть о том, что Харли уже обвинил его в лицемерии пять минут назад, и неужели он хочет выслушать это в очередной раз.
Но он так чертовски устал. Слишком сильно, чтобы вообще продолжать этот тупиковый разговор.
Каблуки ботинок проскрипели по полу и он засунул диктофон обратно в нагрудный карман халата, — эта мерзкая, дрянная фотография; Харли обязан избавиться от неё немедленно, иначе просто сойдёт с ума! — когда…
— До понедельника.
Оклик остановил его, но всего на мгновение.
А после он уже хлопнул дверью, громыхнул замками и направился в отдел исследований — искать Риттермана ради срочного запроса.
Окончательно прийти в себя и успокоиться помогло то, что идею одобрил и он. Сойер мысленно со скрипом поблагодарил руководителя, что он никаким жестом не выказал скептицизма или снисхождения, выслушивая пятнадцать минут бурных выяснений отношений в записи на плёнке, а вместо этого сразу принялся размышлять о преимуществах этой инициативы в сравнении с предложением Стеллы. От внимания Харли не укрылось, что Эдди выглядел не менее уставшим, чем он сам. Почему-то у него возникло и в следующий же момент пропало чувство солидарности на почве отвращения к ней и её поведению. Сойер бы совершенно не удивился, если она вытрепала нервы ещё и руководителю исследований.
Но все вопросы были улажены, — и, что куда важнее для работы Харли, благодаря такой потрясающей идее он получил таки назад свои поблажки в креативной части, даже успев применить их в паре новых экспериментов пока не произошел ещё какой-либо неприятный инцидент, оставивший привкус горечи на языке — и через неделю Тюрьма была официально открыта.
Тёмное, мрачное и, совсем ненадолго, тихое место, где камеры представляли собой именно камеры, а не комнаты для проживания экспериментов, а те самые игровые площадки казались жестокой насмешкой. Даже после заполнения пустого пространства игрушками ощущение давящего напряжения не исчезло, а усилилось многократно, и Харли очень хотелось бы позлорадствовать над ними, сказать, что наконец-то самые непослушные из них усвоят свой урок, но это напряжение умудрялось пробраться даже сквозь его кожу.
Именно по этой причине впервые он явился в Тюрьму лично только в день, когда туда в первый раз пустили Прототипа.
Он замер на краю платформы для наблюдений, чуть нагнувшись, чтобы лучше разглядеть происходящее внизу. С такого совершенно иного ракурса тело Прототипа казалось… странным. Прежде всё всегда было наоборот. Теперь же Харли вперился взглядом в плавно шуршащие пластины спины, поднимающиеся и опускающиеся гидравлические поршни, движущие лапы, медленно стелящийся по полу скорпионий хвост. Даже в сравнении с по-настоящему огромной живой игрушкой Хагги Вагги, сейчас кажущейся значительно меньше своего роста, забившись в углу и обхватив свои колени, эта махина выглядела поистине колоссальной. Одна рука Прототипа медленно вытянулась вперёд и весь он застыл на месте, превратившись к подобие гротескной каменной статуи, когда игрушка крупно задрожала, издав скомканный звук. Харли видел как другие, — особенно самые безмозглые, больше похожие теперь на животных с первобытными инстинктами — расступились, боязливо скукоживаясь, определенно не желая оставаться на пути смертоносного монстра.
А потом он заговорил.
Естественно, первым делом он извинился. Харли раздражённо постучал ручкой по планшетке, которую он прихватил с собой для заметок и наблюдений, взвешивая, настолько ли ему нужно просидеть здесь несколько часов чтобы выслушивать эти слезливые разговорчики. Охранники с разной периодичностью задерживались постоять рядом с его постом на платформе, отпуская шуточки или язвительные комментарии, но быстро расходились, стоило Сойеру бросить на них неодобрительный взгляд, означающий, что их самих будет ждать превращение в игрушку, если они не прекратят донимать его. С нарастающей фрустрацией он наблюдал как Эллиот сидит на месте и подбирает самые безобидные, чаще всего женские, — но не Стеллы, подметил он про себя — голоса, объясняя игрушке бестолковые и по-детски наивные понятия, словно искренне надеялся, что его слова всё исправят. Полностью лёг на пол чтобы не казаться таким устрашающим. Хвост сдвинулся назад, вне поля зрения Хагги, зато вот Харли прекрасно лицезрел как острый кончик метается в тревожном ожидании.
И чёрт бы его побрал, но он оказался прав.
Хагги правда расслабился. А следом за ним с течением времени и все остальные.
Харли с неверящим оцепенением, едва не выронив ручку, проследил как живая игрушка доверительно вложила меховую лапку в когтистую руку Прототипа и издала какой-то мягкий, несвойственный звук, отдаленно похожий на смех, когда тот закончил одну из своих попыток в забавные истории из жизни и тут же приступил к другой. Спустя двадцать минут в противоположном углу зашевелилась разноцветная коробка и Бокси Бу высунул любопытную морду, тоже начав прислушиваться к голосам. Спустя еще двадцать он подобрался поближе, наряду с несколькими дюжинами маленьких игрушечных зверят.
Это ощущалось… сюрреалистично. Кропотливая работа команды психологических тренировок не шла ни в какое сравнение с обычным человеческим общением, что происходило прямо у него на глазах.
Однако не только в Прототипе было дело. Далеко не только.
В какой-то момент игрушки перестали нуждаться в его примере чтобы продолжить успешно налаживать связь между друг другом.
После того дня Харли ещё несколько раз навещал площадку — уже поздними вечерами или, наоборот, рано утром, если снова задерживался настолько, что уже не видел смысла возвращаться домой. Игрушки начинали запоминать, что они делали вместе с Прототипом, и имитировать это поведение друг с другом. Поначалу Харли был уверен, что глаза обманывают его. Но нет. Хагги, это извечно пугливое существо, способное выполнять свои обязанности только чудом, ощутимо расслаблялся, если ему разрешали перед ночным патрулем провести время с Кисси Мисси. Но даже это ещё не всё. Харли был уверен, что они разговаривают.
Разговаривают исключительно пока его нет рядом.
В первый раз он только уловил острые, резкие взгляды, направившиеся в его сторону, стоило ему зайти в зону наблюдений. Во второй ему показалось, будто странные глухие шумы внизу были слишком похожи на шипение голосовых коробок, но и в этот раз его ждала неудача — застать общение экспериментов не удалось, а записи с камер не дали ничего, кроме шерстяного затылка, нарочно скрывающего собой вид, чтобы невозможно было даже прочитать слова по скалящимся игрушечным губам.
Это произошло ещё раз, и ещё, и ещё, и с каждым последующим к сборищу перешептывающихся между собой игрушек прибавлялось новичков. Охранники, чьей обязанностью вообще-то было пресекать подобные ситуации, только разводили руками и отмахивались от требований Харли более тщательно прислушиваться к разговорам игрушек. Его руки сами собой сжимались в кулаки, а кровь, казалось, вскипала, когда он силился успокоить себя, убедить, что эти тщетные попытки не бесполезны и, возможно, хоть у кого-то из этих безмозглых придурков, — теперь Харли начинало казаться, что они тупее даже самых отсталых экспериментов — зашевелится в пустом черепе и они соизволят упростить его работу.
Эллиот также отказывался помогать. Точнее, не отказывался. Он прекрасно понимал последствия для Поппи и остальных детей, если он напрямую прекратит их шаткое сотрудничество. Понимал настолько же прекрасно как и до этого. Но всё чаще его прежде смягчившийся тон возвращался к прохладному и сдержанному, всё чаще он долго смотрел в лицо Харли, а затем выдавливал из себя выверенные, обрывочные сводки — необходимый минимум, к которому невозможно было бы придраться, но который не давал никаких дальнейших зацепок, и Сойеру оставалось только слепо задавать наводящие вопросы, уже зная, что вскоре он снова окажется в тупике. Это фрустрировало. Даже сильнее, чем то сбившее с толку открытие в самом начале — что характер Эллиота далёк от исключительной мягкой уступчивости. Он ожидал благодарности за подаренную возможность помогать своим глубоко любимым детишкам. А вместо этого с каждым днём всё острее ощущал, как на него смотрят волком и будто специально настраивают против него остальные эксперименты, так как и они умудрились стать капризнее, требуя значительно больше времени для своего повторного усмирения.
Он становился всё нетерпеливее, раздражительнее, а срывы на ошибки подчинённых во время операций обрели систематический характер.
Наблюдая за новым пёстрым сборищем в яме под собой, Харли скривился, когда несколько маленьких игрушек, — обращённые в беспомощных существ бывшие сотрудники, поправил он себя мысленно, психику которых бесконечные и безжалостные допросы Риттермана добили окончательно и бесповоротно, и теперь их опустевшие мозги были полны блаженного неведения, а вели они себя как настоящие овощи — подбежали к громадному хвосту Прототипа, мерно извивающемуся по полу, и закружили вокруг. Кто-то запрыгал и издал странные бессвязные звуки. Остальные подхватили и уже спустя минуту нестройный хор что-то выпрашивал у хвоста. Харли наклонился вперёд, упёрся локтями в колени в предвкушении хотя бы чего-то достойного его трёхчасовых наблюдений — и Прототип остановил всякое движение, а затем поднял хвост. Игрушки запищали и выстроились под ним в шеренгу. Хвост начал опускаться по дуге. Прыгнув необычайно ловко и высоко, они все оказались на другой стороне пронёсшихся мимо металлических пластин; хвост на секунду завис в воздухе, а затем снова пошёл вниз и снова последовал всеобщий прыжок. Харли в ступоре замер на месте.
Они играют в скакалку? Серьезно?
Это не тюрьма, это место превращается в дурдом.
Игры на этом не прекратились. О нет, стало только хуже. Стоило Эллиоту понять, что дети так и остались детьми, и даже эксперименты с сильно ограниченными ментальными возможностями способны понять что-то настолько простое, как он тут же ухватился за эту идею. За скакалкой пошли догонялки, ещё более нелепые потому что ему приходилось серьезно поддаваться чтобы позволить им себя догнать. За догонялками прятки. Потом, после очень долгих уговоров и убеждений, Эллиот сумел добыть через Харли мелки для рисования и все стены и пол превратились из мрачно-чёрных в радужные. Затем появился надувной мяч. Сетка для игр с ним.
Но чем дальше это заходило тем сильнее возрастало у Сойера подозрение, что ему швыряют пыль в глаза. И потому, вместо того чтобы радоваться прогрессу, чтобы утереть Грейбер нос, показав ей, чей подход на самом деле лучше и рентабельнее, в нём продолжало расти раздражение, обида и… ревность.
Совершенно глупое и неуместное чувство, и тем не менее оно уже пустило внутри него корни, прорастая глубже с каждым новым посещением этих «девичников».
Почему все эти бесполезные немощные дети, а не он?
Почему все они заслуживают слышать смех Эллиота, а он нет, больше нет?
Почему они замолкают в его присутствии, словно считают выше своего достоинства издать даже звук в его адрес?
Почему Эллиот снова выбирает кого-то другого, но не его?
Почему?
Очередная волна этих мыслей настигла его, когда он пришёл навестить Квинна, по ставшему уже привычным ритуалу поведя его в кафетерий, и неприятная тяжесть в конечностях заставила его неуклюже замнуться во время проверки его еды на качество перед тем как позволить мальчику приступить к трапезе. Квинн являлся практически единственной причиной его посещений этого треклятого места. Квинн, возможно Мэттью, и доктор Кларке, чья работоспособность за последние недели неожиданно изменилась в худшую сторону. Он как раз вызвался сопроводить их и на протяжении всего пути надрывно кашлял в медицинскую маску через каждые пару шагов, вызывая взволнованные взгляды мальчика и недовольные — Сойера. Не смотря на это его манера отпускать неуместные комментарии осталась; раза три за всю дорогу он с хрипящим смехом отметил, явно желая подчеркнуть похвалой нечто выдающееся, что Квинн поднаторел в решении тестов и учёбе в Школе, что положительный пример очень плодотворно на него повлиял. Пусть, по его словам, пример положительный не на все сто процентов — потому что мальчишка принялся задирать других, прикрываясь именем Харли.
От такого заявления из мыслей Харли словно по мановению волшебной палочки хотя бы на время улетучилось всё лишнее. Он прекратил жевать и в полнейшем ступоре уставился на мгновенно потупившего взгляд мальчика.
Уязвлённое последними месяцами отвратительных отношений с Эллиотом сердце гулко забилось о рёбра, разливая тепло, топя в этом тепле ростки зависти и ревности. В отличие от доктора Кларке Харли было плевать, для каких целей мальчик использует их связь. Ему был важен сам факт. Ему было важно, что Квинн выбрал его. Именно его.
Наконец-то кому-то он не безразличен. И плевать на то, что он добивался этого ради лучших результатов Квинна в качестве будущего эксперимента, ведь…
Что «ведь»?
Зачем ему так восторгаться, если очень скоро он потеряет и этого ребенка, единственного, кто захотел остаться рядом, кто выбрал его?
Почему он радуется предсказанному им результату, когда самолично подталкивал Квинна в нужном направлении, а теперь удивлён, что это вообще сработало?
Может… может потому что ему хотелось, чтобы всё было реальным?
Ему не понравилось, куда завернул ход его мыслей. Определённо не в том направлении, о котором ему сейчас вообще хотелось размышлять. Не после того дня сурка, в который превратились его работа с бесконечными неделями эмоциональных качель. Возможно, он правда стал проводить с ребёнком куда больше времени как следствие. И возможно он правда тянул. Очень сильно тянул с решением по поводу его судьбы. Но не стоило размышлять об этом в настолько расшатанном состоянии и уж тем более после прогрессирующе портящихся разговоров с Прототипом, иначе он совершит ошибку, о которой пожалеет.
Уж увольте, но уподобляться в этом Стелле он не собирается.
Потому Харли промолчал, выслушав рассказ доктора Кларке о самых недавних запомнившихся ему выходках мальчишки, прерываемый только частым кашлем. Последняя история произошла буквально два дня назад и при её упоминании Квинн насупился, шмыгнув носом — как оказалось, он подрался с Мэри Пейн, ещё одной интересной особой, а поводом выступило бахвальство Квинна о том, что в отличие от остальных за него есть кому заступиться, на что девочка единственная среди всей толпы детей осмелилась поддразнить его в ответ и спросила с чего у него вообще такая уверенность. Сойер не сдержал улыбки, когда узнал, что расцепить их сумели аж четверо сотрудников Приюта. На время отбросив в сторону свои двойственные чувства он тихо выдохнул и растрепал мальчишке волосы, под недовольное цоканье Томаса подметив, что такими темпами Квинну вовсе не понадобится никто другой, когда у него самого так удачно удаётся себя защищать.
За разговорами он совершенно не заметил как вечер превратился в ночь, — отсутствие окон как всегда играло злую шутку — а Квинн стал активно клевать носом, и возвращался обратно он уже с мальчиком на руках, решив не доверять его на попечение доктора Кларке, учитывая его нынешнее не самое лучшее состояние здоровья. Однако именно тот убедил Харли и самому отправиться домой. Как бы не хотелось это признавать, но он был прав — ещё немного и Сойер поселился бы в своём рабочем кабинете, а если суммировать все его часы переработок то можно было бы легко уехать в отпуск длиною в месяц. Если ему хотелось окончательно поставить на место Грейбер и доказать Лэйту с Эдди, что его методика намного эффективнее её, то ему необходимо оставаться полным энергии и концентрации. Иначе неудачи станут копиться подобно снежному кому.
Воспоминания о Улыбающихся Зверятах согнали флёр расслабленности и лёгкого приподнятого настроения, что ещё теплилось в Сойере после общения с Квинном и он заставил себя не заворчать в голос, когда поднимался по заковыристым коридорам на верхние этажи. Ему не хотелось продолжать думать о работе даже в свободное время, но воздержаться теперь становилось труднее. Столько всего предстояло переделать. Сколько доработок. Сколько раз ему придётся использовать неподготовленный должным образом материал пока до Стеллы не дойдёт одна простая истина — что бы она ни замышляла, но Харли не позволит ей узнать его секреты, как бы сильно она не наступала ему на горло и не пыталась контролировать уловками в заключённом договоре.
Уловками, возможными благодаря упёртости Эллиота.
Ну конечно, всё неминуемо возвращалось именно к Эллиоту. Всегда.
Харли фыркнул, выныривая в последний из ходов, наморщившись от вида огромной тёмной фигуры на постаменте впереди. Вид Хагги Вагги вперемешку с мыслями о Прототипе вернул его к недавним подозрениям, чуть притихшим тогда за неимением весомых доказательств, а теперь пробудившимся с новой силой. Сойеру всё сильнее начинало казаться будто его пытаются использовать все и каждый на этой чёртовой фабрике. Просто таким как Эллиот хватает мозгов делать это гораздо скрытнее остальных, но менее раздражающим их поведение от этого не становится. Беспокоится ли он о игрушках или выпытывает у них что-то пока никто не замечает? Планирует ли что-то? Скрывает? Обманывает? Насколько много информации он уже успел разузнать?
Неосознанно, он замедлил шаг, не успев вступить в тень коридора, ведущего к выходу.
Теперь даже общение с Хагги представлялось Сойеру слишком… потенциально опасным. На самом деле с любой игрушкой. Он винил в этом чертову заразную паранойю Лэйта, но всё же именно поэтому ввёл частичные ограничения по времени и количеству участников этих встреч, точно так же как прежде полностью исключил возможность Эллиота встретиться с Улыбающимися Зверятами. Тогда Харли сделал это осознанно. По двум причинам: во-первых он до сих пор не забывал о странном поведении Стеллы и о том, что выбранные ею дети могут быть в сговоре ради какой-то цели, а потому их ни в коем случае нельзя оставлять практически наедине с Прототипом, а во-вторых таким образом он держит Эллиота в относительном неведении касательно судьбы Улыбающихся Зверят. Далеко не самой радужной судьбы. Не смотря на то, что дело пошло легче и неудачи уже были исправлены, Харли не был дураком и уж тем более не горел желанием в который раз сцепиться с ним, стоит только Эллиоту осознать насколько не повезло этим детям оказаться не в том месте и не в то время просто чтобы стать пушечным мясом.
Накопившееся за день раздражение кололо в висках, лице, глазах, в которых теперь отпечатался будто фотографией облик громадного синего монстра.
Что-то должно было щёлкнуть у него в голове, потому что он застыл, так и не добравшись до дверей. Вместо этого он медленно развернулся. В полутьме заглушённого света ламп под потолком огромная фигура выглядела не дружелюбным детским символом, а угрожающе нависшим кошмарным знамением. Он сделал шаг вперёд. Тёмные глаза, старательно изображавшие бездушность, метнулись в его сторону.
— Притворяйся сколько угодно, но рано или поздно каждый из вас сломается и тогда я узнаю все ваши маленькие секретики.
Мохнатая лапа дрогнула, за улыбкой на мгновение мелькнули ряды острых клыков, и на миг Сойер решил, что его разорвут на части. Что сомнения, которые наверняка колеблются в голове этого ребёнка, его внутренняя борьба за выбор, то, как он взвешивает убить наверняка ненавистного ему учёного и сделать вид, что это была случайность или же оставить его в живых, склонятся именно к первому.
Но здравый смысл победил и игрушка не сдвинулась с места.
Если бы тогда он только знал, что эта реплика обойдется ему гораздо дороже, чем угроза его жизни.
Потому что вернувшись на следующий день он обнаружил, что дрянной мальчишка рассказал обо всём Эллиоту и тот очевидно остался крайне недоволен, если не сказать взбешён.
Сойер осознал, что что-то пошло не так, — в последнее время такое осознание происходит с ним с завидной регулярностью — когда явившись после всех плановых проверок в лабораториях на тюремную площадку сразу заметил, что она не погружена в ставшую обыденной атмосферу игр и развлечений. Как и самих игрушек на ней насчитывалось скудное количество. Но ярче всего выделялся направленный ему в душу алый взгляд. За прошедшие недели это был первый раз, когда Прототип первым посмотрел на него. И также первый раз, когда он первым заговорил.
— Тебе было мало изуродовать и засунуть этих детей в новые тела, так теперь ты принялся угрожать им? Мне казалось, что падать ниже уже некуда.
— Да неужели? Этот никчёмный придурок сразу же побежал ябедничать на меня при первой же возможности? Какая прелесть.
Однако выражение Прототипа нисколько не изменилось. На самом деле, вопреки обыкновению он ничем не выказал, что вообще заметил шутку в словах Сойера. Бокси Бу зашелестел мелодией в углу площадки, высунувшись из коробки на их повышенные тона.
— Он ребёнок. — приглушённо вымолвил из голосовой коробки голос Стеллы, искажённый опасными обвинительными нотками настолько, что уже едва распознавался. — Мне всё равно на твои угрозы и язвительные выпады, а ему — нет. Я просил не мешать мне, пока я пытаюсь помочь им всем прижиться с новыми условиями. Это подразумевало не говорить ребёнку, что его рано или поздно убьют и он никак не сможет это изменить.
Харли встрепенулся. Что? Так этот бесхребетный кретин не просто донёс на него, но ещё и соврал?! Его руки сжались в кулаки.
— А ты, значит, не единственный, кто любит приукрашивать истину. Научил этому и своих обожаемых детишек?
— Не нужно запугивать их до смерти, чтобы они сами пришли к такому выводу, Харли.
Его тело пришло в движение и скрутившийся на нём огромным комком из ног Пи-Джей сполз на пол, таращась пустым взглядом на то, как Прототип медленно подошел к стене, на которой возвышался над ним Сойер, а из-за спины его ослепительно мерцал фонарь охранной башни, а затем встал на дыбы, удерживая вес всей железной конструкции единственной оставшейся на земле парой лап, пока все остальные с гулким стуком цепко прижались к стене, не давая ему опрокинуться. Хвост злобно ударил по бетону. Харли впился ногтями в ладони, не позволяя себе двинуться с места, отступить, когда лицо Эллиота совершенно внезапно для него оказалось практически вровень, и ощущение возвышения и самоуверенности растаяло на глазах.
— Лучше объясни мне, что происходит с теми, кого ты превратил в Улыбающихся Зверят. Ты обещал, что я смогу увидеть и помочь им с адаптацией ещё несколько недель назад. Где они?
Дерьмо. Вот только этого не хватало. Харли всё больше жалел о том, что вообще затеял их сотрудничество. Что дал Эллиоту столько свобод и закрывал глаза на вольности, благодаря которым тот выведал слишком много информации. Если соврать о состоянии всех предпринятых попыток вплоть до 1187, он точно догадается, но ничего не сделает. Сейчас не сделает. Да, он только кинет очередные раздраженные и разочарованные комментарии. Но потом, стоит Харли уйти, настроит всех против него, и уйдет ещё месяц, не меньше, в бесцельных попытках вернуть эксперименты к их покладистому поведению.
И этого всего не избежать в любом случае, потому что уже ничто не исправит провальные попытки.
— С первыми из них произошли непредвиденные осложнения, потому, увы, их мы вынуждены переделать, а с остальными учесть прошлые ошибки. — отчеканил он практически не дрогнувшим голосом, заранее готовый к такому вопросу. Глаза Эллиота сощурились, он дёрнул головой, и на жалкую долю секунды Харли показалось, что это до боли напоминает как человек рассержено вздёргивает подбородок и кривит лицо в скептицизме. Очевидно ожидая именно то, что он и услышал. Значит, он и так уже догадался. Ему лишь нужно было подтверждение. Манипулятивный ублюдок.
— И почему я последний, кого ты удосужился в этом просветить?
— Потому что у меня и так проблем сейчас по горло, не хватало ещё чтобы ты в очередной раз отказался говорить и тогда мне плешь проедят все руководители до единого, ведь это же так удобно навязывать своё чрезвычайно ценное мнение через их чёртов договор с чёртовыми подтекстами между строк, из-за которого теперь Стелла подгоняет мою работу чтобы получить игрушек-помощников в свое распоряжение или бог знает что ещё, не слушая ни единого моего слова о её недалёком поведении!
Металлические спицы пальцев сжались на решетке и Харли задержал дыхание, уже подумав, что ещё немного и Эллиот рванёт её на себя, выбираясь наружу чтобы таки разорвать его на части. Но тот замер.
— Что значит «Стелла подгоняет мою работу чтобы получить игрушек-помощников в свое распоряжение»?
Собственный искаженный шумами голос показался чужеродным и леденящим. Намного более жестоким, чем Харли говорил изначально. Медленно, болезненно осознавая насколько остро он ощущает каждую часть своего тела, что он сейчас так силился контролировать, Харли выдохнул через нос, противясь желанию отвести взгляд, а ещё лучше протереть очки, чтобы дать себе подобие отсрочки от неудобного вопроса. От вопроса, на который он предпочел бы отвечать исключительно наедине. Без развесивших уши охранников или игрушек, только и жаждущих нащупать его слабости.
Кажется, теперь он наконец понял, почему Эллиот не хотел отвечать на расспросы о создании маковой сыворотки.
— Я задал тебе вопрос. — скрип покорёженного металла вывел из транса, заставил дрожь пробежать вдоль позвоночника, когда прутья вогнулись вовнутрь с податливостью размягчённого масла, а красное свечение глаз стало свирепее чем когда-либо. Харли сглотнул вставший в горле ком.
— Э-Это означает именно то, что я и имел ввиду. — голос едва не подвёл его, дрогнув лишь раз, и Сойер поспешил прокашляться и продолжить до того как один из этих прутьев выдерут из бетона и швырнут в его сторону. — Ей постоянно приходится напоминать о том, что соглашение, которое я заключил с Лэйтом, касается всех руководителей, в том числе и её саму. Но её абсурдное желание достичь бессмертия дошло до фальсификации результатов некоторых тестов, так как она поняла, что я не могу всё время присутствовать рядом и убеждаться лично в их правдивости, вот и получилось, что практически все от 1177 вплоть до 1184 и в особенности 1186, Бобби Обнимашка, оказались не полноценно совместимы с новыми телами. Всю работу придётся переделывать заново. Как бы я ни старался, вернуть им полноценное восприятие мира и контроля над собой я не могу. А всё из-за того, что Стелле не понравилось как я решил повременить с решением по поводу некоторых её… подопечных.
…И не делиться с ней секретом «бессмертия», пронеслось в голове Харли продолжение его же мысли, однако он вовремя прикусил язык. Сейчас самое худшее время для таких ненужных провокаций. Эллиоту не стоит знать об этом. Точно так же как не стоит знать и о том, что Харли заметил странные поползновения не только со стороны Грейбер — подозрительное поведение Риттермана в лабораториях не утихало с того момента как он взялся за расследование утечки информации на заводе, вот только теперь… что-то было не так. Как будто какой-то из недавних отчётов, какая-то мельком брошенная фраза, что-угодно случайно зацепило его не совсем так, как нужно было Сойеру, а его цель нахождения на глубинных уровнях лабораторий резко изменилась на сто восемьдесят градусов.
Но пока Харли не сумеет незаметно выведать подробности махинаций этих действующих ему на нервы руководителей Эллиоту ничего из этого знать нельзя.
Он понял, что всё-таки умудрился стянуть с себя очки и начать теребить их в руках, только когда впереди послышался рваный стук металла о металл и он поднял взгляд, в котором фигура напротив мгновенно расплылась, а алые глаза превратились в поплывшие акварельные пятна, вперившиеся ему в душу.
— Не пытайся переложить на неё свою ответственность. — прогремели ему, и обвинение в перемешку с брезгливостью болезненно укололи Харли по самолюбию, хоть он и старательно отгонял ещё более неприятное признание справедливости этой оценки.
— Я и не пытался. — процедил он в ответ. — А отвечал на вопрос. Или тебе так хочется верить, что во всём могу быть виноват исключительно я, а не те, кто этому способствуют? В том числе и твоя жертвенная овечка Стелла, разрешившая брать из Приюта кого-угодно в обмен на сделку со своей совестью ради её бессмысленной мечты? Что сказать, очень удобно.
Он медленно расправил дужки и водрузил очки на законное место, хотя, на самом деле, куда больше ему хотелось нацепить их на нагрудный карман. Как повод мельком притронуться к находящейся там фотографии, вероятно, единственном оставшемся для него напоминании о том, другом Эллиоте, которого, судя по всему, и не существовало в реальности за пределами их личного общения, если сейчас он не находил ничего кроме опровержения этого образа. Это раздражало. Уязвляло. Вызывало липкое и неприятное чувство обманутости. Как будто прежде было мало, когда его доверием и так воспользовались, чтобы в решающий момент отвернуться и забыть о его существовании. Причем, учитывая нынешние обстоятельства, забыть вполне буквально.
Неожиданная мысль выползла откуда-то из подсознания, зацепившаяся за ассоциацию, до этого незамеченная или, что более вероятно, проигнорированная за ненадобностью — прежде он вытягивал из Эллиота большей частью сведения, что были важны Лэйту и Эдди, для самого себя, напрочь забыв о Стелле, хотя о Приюте определенно стоило бы разузнать побольше, раз уж эта тема встала перед ним ребром. Наверное, даже перед ними обоими. Хоть и по совершенно разным причинам.
— Мне бы очень помогло, вспомни ты что-то конкретное или хотя бы последовательное о Приюте. — медленно высказал он свои размышления вслух, когда понял, что отвечать на его выпад никто не собирается (безусловное подтверждение его правдивости). — Или о самой Стелле. С ней просто невозможно иметь дело как с нормальным человеком.
— И что такого происходит сейчас в Приюте, что это отвлекло твоё внимание от исследований?
— А тебе недостаточно того, что я уже назвал?
— Недостаточно. — прошипел его же голос в ответ. — Что Стелла делает? Что она сотворила с Приютом за время моего отсутствия?
Если бы Харли сам знал ответы на эти вопросы.
— Много чего. — уклончиво начал он, уже рассчитывая, что услышит новый скрип вырываемого металлического прута, но Эллиот весь обратился в слух настолько, что забыл о своём занятии. — Я узнал от… — на секунду он запнулся, меняя формулировку, чуть не сорвавшуюся с языка. — некоторых её подопечных, что детей подвергают странным сторонним тестированиям и нарочно усложняют программу установленных мной экзаменов, словно ей важно получить какие-то свои результаты, которые она считает лучше моих и на их основе составляет списки для экспериментов. Например, Банзо и Пи-Джея пришлось несколько раз увозить в операционные для ликвидации последствий в виде переутомления и повышенной нервной активности в головном мозгу. Я предполагаю, что именно поэтому её кандидаты, не прошедшие должную подготовку, теперь… настолько ужасно адаптированы к интеграции в новые тела и не справляются с этой задачей.
Тишина казалась неестественной, неправильной, всеобъемлющей, словно они были в вакууме без единого живого существа и даже сам воздух высосали из лёгких. Харли пытался услышать шепотки охранников, не желающих обычно приближаться к слишком вспыльчивому учёному, но и не уходящих далеко чтобы не упустить нечто любопытное, пытался услышать всхлипы или плач игрушек внизу, на площадке, под монструозными лапами Прототипа, но все звуки просто исчезли. Остались только два багровых глаза, чей свет медленно, опасно притух, и его рука так же медленно разжалась вокруг выгнутого прута решётки, выстукивая кончиками тонких пальцев какой-то ритм по поверхности.
— Ты хочешь сказать, что Стелла отбирала специальных подходящих ей детей чтобы те стали в будущем её игрушками-помощниками, но в итоге это привело только к их смертям?
Харли не ответил, но коротко кивнул, уже понимая, что Эллиот начинает закипать.
— Сколько из них сейчас вообще работоспособны? — продолжил давить Эллиот и Сойер закусил губу, отводя взгляд.
Ему это не нравилось. Почему он просто не уйдет? Не заставит охрану угомонить этот цирк? Почему беспомощно стоит и оправдывается?
— Что случилось? Больше не хочешь похвастаться передо мной каким-то новым творением своей жестокой фантазии?
Я делился о успешности различных экспериментов ради того, чтобы ты прочувствовал то же самое отчаяние и ненависть, как и я сам когда-то, ядовито прошипело что-то внутри Сойера, настолько громкое и отчётливое в его голове, что он удивился, осознав, что слова так и не сорвались с его губ. Ты правда думаешь, что мне захочется рассказывать и о своих неудачах человеку, который виновен в самых худших событиях в моей жизни?
Мысль неожиданно кольнула его и он отпрянул, намереваясь показать нежелание продолжать эту тему.
— Так сколько? — не унимался Эллиот, и голоса его с каждым разом становились всё жёстче и нетерпеливее.
— В… В лучшем случае четверо. — все-таки признался он, выдержав неприятную, тягостную паузу. — Если учитывать и тех, кого мне пришлось несколько раз переделать чтобы они все-таки получились по изначальной задумке.
— А сколько из них погибло?
— …Шестеро.
Испепеляющий взгляд буравил его, Сойер ощущал это всем своим естеством, и ему пришлось приложить все усилия чтобы не сдвинуться с места и не уйти восвояси. Он ненавидел, когда на него так смотрели. Ненавидел всей душой, когда в нём пробуждали стыд за свои ошибки, заставляли снова ощутить себя несмышлённым практикантом или никчёмным ребёнком, которого тычут носом в неправильно решённые задачи. Как будто Эллиот упивался возможностью не только опустить его лицом в грязь, но ещё и припомнить, что это всё его рук дело — что без его помощи Харли никто, что его наняли исключительно из-за Людвига, что стоило ему перестать быть полезным и всё полетело в Тартарары не успев толком начаться.
Это кипятило внутри него новую волну желчи и обиды, он смотрел на эти игрушки, на эти пёстрые обёртки поверх недалёких сознаний, вспоминал всех, от кого уже избавился, кто не оправдал ожиданий, оказался неисправен, и не понимал. Не понимал почему они стоят в глазах Эллиота хоть цент. Их бесполезные жизни были по глупости оборваны, но это не заслуживало такой трагедии. Это не заслуживало того, чтобы так уязвлять чувства Харли.
— Кто был последним?
Выбранный голос прозвучал тихо, с не то скрытой угрозой, не то скорбью, и Харли подавил желание скривиться. Более «подходящего» вопроса было не придумать.
— 1186. Бобби Обнимашка. Уже вторая её версия. И такая же неудачная как и первая. Пока что этому эксперименту… повезло меньше всех.
Несколько секунд глаза Эллиота продолжали буравить его фигуру.
А затем с протяжным металлическим лязгом он, не сказав больше ни слова, опустился на пол и лёг в самом дальнем от площадки наблюдений углу, спиной к Сойеру, и игнорируя все последующие попытки заговорить с ним.
Харли, ожидавший мгновенного взрыва и очередных обвинений в бесчеловечности, тихо облегченно выдохнул.
***
В Приюте медленно, но неизбежно готовились к грядущим праздникам, и нервное напряжение Стеллы Грейбер дотянулось своими щупальцами даже до Сойера, хоть он и пытался избегать её как огня, уже осознавший, какую опасную игру она затеяла за спинами остальных руководителей. Ещё не успело пройти Сойерово раздражение на отвлекающие требования Лэйта, как эстафету переняла и она — и, увы, проявила неожиданную проницательность и предприимчивость, потому что согласовала проект с остальными перед тем как поставить Харли перед фактом, что ему нужно создать всю линейку маскотов Улыбающихся Зверят, загнав его этим в тупик. Он и прежде знал, что рано или поздно будет вынужден отойти от более интересных ему опытов чтобы заняться ими, но по ощущениям это всё равно произошло слишком рано. Как будто он не успел насладиться успехом воистину животных рефлексов и чутья 1174 или удивительно точно сберегшейся эмпатии и высоким уровнем эмоционального интеллекта 1172, как он вновь должен работать над скучнейшими функциями охраны и развлечения детей. И даже единственный наиболее захватывающий из всех, Кэтнап, благодаря интересной технологии внедрения в его тело подачи красного газа — и тот меркнул на фоне по-настоящему стоящих научных открытий. Это произошло впервые, когда Харли искал в больничном крыле Приюта доктора Руш: ему были нужны списки собранных ею данных местных онкобольных для более точных таблиц, что он уже начал готовить как начальные наброски научной работы, первой из, — в чём он был уверен, — многих последующих. Однако вместо Камиллы к нему вынырнула из ближайшего коридора ни кто иная как Стелла Грейбер. Поначалу она неодобрительно сощурилась, уже подарив этим надежду, что отцепится от него довольно быстро. Но надежда растаяла в следующее же мгновение, когда её глаза лихорадочно заблестели и она приблизилась, подошла вплотную настолько, что Харли захотелось задержать дыхание, чтобы не задушиться ядрёным концентратом её духов, и именно в этот момент она небрежно поздоровалась, сразу же заводя тему про его работу над Улыбающимися Зверятами. Зачастую, а если точнее то практически никогда, Сойер бы не признался даже самому себе в том, что ему с трудом удаётся проследить ход мыслей собеседника, однако не в этот раз. В этот раз даже ему стоило услышать всего лишь первые предложения, слетевшие с уст Стеллы, чтобы понять — чхать ей хотелось на Улыбающихся Зверят. Ей нужен был его секрет исцеления неизлечимых болезней, секрет бессмертия. Любой ценой. Её наглости можно только позавидовать. Харли сожалел лишь об одном — теперь, по прошествии времени, из его памяти вылетели точные слова, которые он с таким остервенением выплюнул ей в лицо в пылу гнева от самой только её самонадеянности, а ведь ему так хотелось смаковать их вместе с воспоминанием о её перекосившемся и оттого потерявшем всякие дипломатические черты лице. Только это ему теперь и оставалось. Смаковать воспоминания. Потому что, кажется, она устала от того, с какой легкостью он подрывает её авторитет при любом удобном случае и решила наглядно доказать ему, что случится, когда она в самом деле захочет, чтобы было так, как нужно ей. На следующий день поверх отчётов отдела психологической тренировки экспериментов (мальчишка Оливер оказался неожиданно упёртым в своём непослушании, но пока что им удаётся держать его в узде) на его столе оказалась стопка указов о предписании тех или иных детей каждой из игрушек, что в дальнейшем оказалась бы в Приюте. Указов, не подлежащих оспариванию. Указов, в которых Стелла плюнула ему в лицо точно так же, как он сам предыдущим вечером. Указов, где чёрным по белому было напечатано, что она «рассмотрела широкий список отобранных им кандидатур и оставила окончательное решение за собой как за руководителем Приюта». Разумеется, он не собирался оставлять это просто так. Нет, что за глупости! Харли направился к Лэйту. В разгар рабочего дня, ни капли не озабоченный тем, что сорвал подготовку к совету директоров. Заставил себя не вцепиться в лацканы этого вылизанного до блеска пиджака, когда Лэйт уже открыл было рот, чтобы попросить***
Разумеется, затишье перед бурей не могло продолжаться слишком долго. Теперь Сойер был уверен, что у него никогда ничего не могло идти как надо. Ему следовало догадаться, что упоминать состояние Приюта при Эллиоте всё-таки было опрометчивым решением. Хоть тот стал уже заметно лучше помнить обрывки собственных воспоминаний и даже начал складывать их воедино, но в итоге это создало больше проблем, поскольку с этим вернулась и его обеспокоенность за состояние детей, о которых он так пёкся. А рассказ о неудаче с Бобби Обнимашкой, судя по всему, сказался на его душевном равновесии куда сильнее, чем Харли для себя подметил во время их последней встречи. Потому что уже через пару часов после их разговора Прототип бесследно исчез со своей камеры. Никто не знал как ему это удалось. Лэйт едва не убил на месте несколько отвечающих за мониторинг камер сотрудников, пока те в ужасе, запинаясь и чуть не рыдая на коленях убеждали его, что с записями всё было в порядке, и они сами не понимают, как так вышло. Что это какая-то ошибка. Что эксперимент оставался на месте и ничего не предпринимал, пока в один момент на записях не пошла рябь, после которой его и след простыл. В любом случае, с того момента весь завод стоял на ушах. Превозмогая собственную головную боль от всего этого бедлама, Харли тоже был вынужден присоединиться, так как в его же интересах вернуть Эллиота обратно как можно скорее. Убийственным тоном Лэйт пригрозил ему, что прикроет всю его шарашкину контору, если он будет просто сидеть и наблюдать, пока остальные сходят с ума во время поисков. Ему пришлось допрашивать каждого из своих подчиненных на абсолютно любые замеченные ими странности до или после побега, видели ли они нехарактерную активность со стороны каких-либо других экспериментов в приблизительно то же самое время, были ли слышны подозрительные шумы. Что-угодно. Но Эллиот словно сквозь землю провалился. На самом деле даже буквально, потому что спустя пару дней выяснилось, что всё это время он искал слепые зоны и слабые места защиты его камеры, чтобы методично отдирать с задней стены металлические пластины, ведущие к вентиляционным шахтам, а дальше — к подземным карьерам, что компания Уорренбаха планировала застроить новыми комплексами, если потребовалось бы. А искать там было равносильно поиску иголки в стоге сена. Харли ощущал, как из него буквально высасывают все жизненные силы, пока раз за разом допрашивают о том, что знал он сам, о чём они вообще разговаривали, выдавал ли Эллиот ему какие-то подозрительные знаки. И не то чтобы ему не хотелось отвечать или он правда собирался защищать ненавистного ему человека — просто его не радовала перспектива того, что всем станет известно, что он специально провоцировал Эллиота на сильные эмоции в попытках пробудить его воспоминания. Он и не то чтобы скрывал эту тактику, но неприятно было бы оказаться грушей для битья Лэйта в такой неподходящий момент, когда тот бы свёл два и два и понял, что, вероятно, именно это и спровоцировало побег. Потому Харли делал то, что у него всегда получалось лучше всего — язвил и съезжал с темы, заставив в конечном итоге Джерада Локехарта сдаться и пойти заняться кем-то другим. Операцию Квинна всё еще приходилось откладывать на потом. Мальчишка ожидаемо начал показывать более приемлемые результаты тестов, что стало лишним поводом для Сойера окинуть Стеллу ехидным взглядом а-ля «А я же тебе говорил», когда он в очередной раз явился в Приют для осмотра потенциально пригодных для экспериментов детей. Было довольно увлекательно наблюдать за тем, как этот, хоть и не по годам умный в одних вещах, но всё же слишком наивный в других, ребенок активнее втягивается в разговор со всё более заметным энтузиазмом, стоит только Харли похвалить его за успехи. Как загораются его глаза перед обещанием стараться ещё лучше. Как он с радостной улыбкой пересаживается на стул поближе и принимается щебетать о том, чем был занят ту неделю, пока Харли отсутствовал. Какая-то давно забытая, похороненная где-то глубоко внутри часть Сойера болезненно рвалась наружу от этой картины. Она царапала его изнутри, заставляя его делать несколько глубоких вздохов перед тем как ответить на очередной вопрос ребенка, не отводить взгляд от его светящегося изнутри лица, не дёргаться в сторону, когда чужие руки цеплялись за рукав его халата в попытке привлечь его внимание. Что-то стенало внутри него. Хотело, чтобы он вспомнил. Вспомнил то, кого напоминает ему Квинн Невидсон. Как будто у него было желание отвлекаться на всякую чушь. Он ушёл через пару часов, в тот момент, когда понял, что становится всё сложнее старательно избегать прямых ответов на неудобные вопросы иногда так некстати проницательного мальчишки. О том, что вообще в этом богом забытом месте делает такой врач, как он. Что конкретно он исследует. Разрешит ли он Квинну увидеть это самолично. Харли только многозначительно хмыкнул на эти вопросы и потрепал его по голове напоследок. Разрешит, конечно разрешит. Когда настанет время. На обратном пути на несколько жалких мгновений ему почудилось, как он услышал в стенах Приюта знакомое металлическое скрежетание, но стоило ему застыть на месте, чтобы прислушаться, как оно мгновенно прекратилось. Харли с подозрением бросил взгляд на надпись на двери — комната принадлежала другому мальчишке, Теодору Грэмбелу. Практически идеальному кандидату на роль одного из Улыбающихся Зверят, если бы только не его премерзкий характер. Шум доносился именно со стороны его двери, потому, не долго думая, Харли сделал бесшумный шаг в её сторону, едва не прилипнув к ней ухом в попытке расслышать хоть что-нибудь. Послышался тихий, разочарованный вздох, а после шуршащий звук карандашей о бумагу. Харли беззвучно чертыхнулся. Его паранойя точно когда-нибудь сведёт его с ума. Пора прекращать брать пример с Пьера. Он позволил себе так думать на протяжении всего пути обратно в его кабинет. На протяжении ещё нескольких относительно спокойных дней после. На протяжении почти целой недели, во время которой он впервые за долгое время ощутил желание лезть на стены от жутчайшей скуки и незнания, куда себя деть, потому что все люди вокруг разом стали казаться ему самыми ужасными собеседниками из возможных, а подготовки к новому эксперименту растянулись в вечность. Он позволил себе так думать ровно до тех пор, пока в один из дней его не разбудили в три утра, чуть не перевернув рабочий стол, за которым он уснул прямо в лаборатории, и загромыхав у него над ушами металлом настолько оглушительно, как будто кто-то надел ему на голову кастрюлю и начал бить по ней лопатой. Спросонья, он уже хотел было покрыть этого смертника всеми известными ему проклятиями и замахнулся для удара, но не сфокусированные после сна глаза уловили чёрную фигуру. Размытую, огромную чёрную фигуру. Держащую на своих когтистых руках маленькое, истекающее кровью тельце. Прототипа. С Теодором Грэмбелом на руках. Харли рухнул на пол со своего стула ещё до того как эта информация успела обработаться его ничего не соображающим мозгом. С хрустом переломал свои очки, когда судорожно схватился за них как за первое, что пришло ему в голову, и только спустя несколько секунд ступора пополз назад. Как будто это бы спасло, если бы его правда хотели убить. Отдалённо он услышал, как его зовёт знакомый голос, как со скрипом металла о бетон Прототип преодолел разделяющее их расстояние за какую-то жалкую секунду, однако вместо того, чтобы ожидаемо оторвать Сойеру голову или проткнуть его насквозь он… бережно уложил неподвижное тело ему на дрожащие колени, а после поспешно отступил назад. Эллиот говорил, говорил что-то о несчастном случае, что мальчика ударило током из-за неправильного использования грэбпака, что нужно было его спасти, но Харли слушал его вполуха, не в состоянии оторвать взгляда с его внушительной фигуры, стоящей прямо перед ним. Которую больше не отделяли от него несколько слоёв бронированного стекла и десятки сигнализаций. Как легко было бы сейчас его убить. Завизжавшая по лаборатории сирена вывела его из состояния транса только спустя пару минут. Эллиот всё ещё стоял поодаль и нетерпеливо, нервно скрежетал конечностями и хвостом по полу, однако, на удивление, не пытался его подгонять, когда Харли покрепче прижал к себе окровавленное тело и, схватившись для устойчивости о ближайшую стену, не с первой попытки сумел поднять себя на ноги. Приглушенный белый свет, попеременно вспыхивающий красным из-за включившейся сигнализации, резал по его и без того размытому зрению, но не смотря на это он увидел раскуроченные двери в помещение, которыми, по всей видимости, Эллиот и воспользовался чтобы проникнуть внутрь. Он снова бросил на эксперимент непонимающий взгляд. Ожидая агрессии. Вообще чего-угодно. Но тот так и не сдвинулся с места, даже когда Сойер по широкой дуге обошёл его сбоку, а после, нервно ускорив шаг, прошмыгнул в коридор. Он бежал в операционную как, наверное, никогда в своей жизни. Стук сердца набатом колотился у него в висках, когда он с третьей попытки дрожащей рукой открыл нужный кабинет, а после уложил мальчишку на ближайшую кушетку, не обращая внимания на то, как по нему стекает чужая кровь, пока он уже набирал по внутреннему телефону номер Уайта, надрывающимся голосом требуя, чтобы тот немедленно разбудил команду для экстренной операции. Найдя отложенные на всякий случай в кабинете запасные очки, Харли тотчас взялся за подготовку к операции, решив, что стабилизировать состояние ребенка сейчас будет важнее и ждать прихода остальных времени катастрофически не хватает. Медленно но верно его сознание постепенно успокоилось по мере того, как он принялся заниматься рутинной для себя работой, и холодный расчёт окончательно вытеснил из него все глупые переживания. Поимка Прототипа теперь уже не его проблема. Его проблема сейчас лежала перед ним на операционном столе с дыхательной маской и капельницами, пока он переодевался в стерильную одежду и отмывал себя от крови. Когда остальные ввалились в комнату, пытаясь отдышаться от спешки, он лишь недовольно цыкнул и приказал им пошевеливаться, уже раскладывая около себя нужные инструменты. Уайт бросил на него обескураженный и вопросительный взгляд, — судя по всему, успев по пути увидеть устроенный Прототипом разгром и до сих пор не понимая, что вообще случилось — но не осмелился задавать ненужные вопросы пока Харли не в духе, потому вместо этого пошёл следить за мониторами анестезии и прикрикнул на парочку ассистентов, чтобы они пошли проверили состояние нового тела, уже готового для пересадки. Взгляд Сойера сам собой переполз с него и метушащихся людей на умиротворенное лицо Теодора. Что-то неприятно укололо Харли в груди от мысли, что Эллиот пытался спасти мальчишку, а не сбежать в одиночку. Что-то мерзкое. Ревностное. Засевшее по рёбрами и не дающее ему покоя. Что-то, из-за чего он озлобленно стиснул зубы за маской и сделал слишком резкий первый надрез, едва успев остановить себя от того, чтобы вонзить скальпель прямо в чужое сердце. Остаток операции прошел как обычно. Пришлось сильно постараться, чтобы восстановить поврежденные участки тела мальчишки и при этом сохранить его уникальную особенность, но Харли сталкивался и с более проблемными экспериментами, потому уже спустя двенадцать часов операции они закончили и «Кэтнапа» забирали в его камеру, где он будет проходить акклиматизацию к новому телу и новой жизни. У самого Харли были дела поважнее. Пора было нанести визит старому другу. Когда он спустился в комнату наблюдений Прототипа, тот непривычно для себя лежал около стекла, вместо своего излюбленного самого дальнего угла, и стоило только ему заметить приближение Харли, как он мгновенно подскочил на месте, словно в нетерпении, ожидании новостей. Какая жалость, что придется его разочаровать. — О, кого я вижу! — улыбка сама собой растянулась у него на лице и Харли даже хлопнул в ладоши, как будто перед ним было самое забавное цирковое шоу на свете. Глаза Эллиота недовольно сверкнули в его направлении из-за стекла. — Ну как, понравилось побегать от нас? Надеюсь, что ты успел насладиться этим временем, потому что вряд ли это удастся тебе вновь. Прошествовав к разделяющему их барьеру, он лениво раскрыл папку с отчетами о сегодняшней операции, и так же нерасторопно, дразняще перевернул её лицевой стороной к стеклу, взмахнув ею пару раз ради привлечения внимания. — Спасибо, что самолично принёс парнишку прямо нам в руки. Конечно, я планировал провести эксперимент позже и получше подготовить для него новое тело, но рад и тому, что есть. Мучительно долгие минуты в комнате висело гробовое молчание. Глаза Харли горели триумфом и вызовом, когда он с жадностью впитывал все быстро сменяющие друг друга эмоции на лице Эллиота, как тот накренился вниз и не мигая уставился на фотографии с операции, что были прикреплены на почетном месте титульной страницы, как задрожали его руки от едва сдерживаемого гнева. О да, как долго он ждал этого момента, чтобы отыграться за все потраченные нервы. — Ну что? — самодовольно, но уже с нарастающим нетерпением, повторил он, и дёрнул папкой в руке повыше, упирая её в бронированное стекло, словно хотел уткнуть её прямо в лицо Эллиота, если бы была такая возможность. — Надеюсь, в этот раз ты останешься доволен моей работой? — Я просил спасти ему жизнь! Чужой кулак вмазал по прозрачной поверхности аккурат в месте соприкосновения с ней бумаг с противоположной стороны, и Харли рефлекторно отскочил, когда хруст стекла эхом прошелся по всей комнате. Его хороший настрой сдуло за секунду — хоть проломился только внутренний слой, но какая к чёрту разница. Как этот ублюдок смеет ему угрожать! После того как сам же подверг мальчишку опасности? И кто из них двоих еще лицемер?! — И я его спас! — прорычал Харли в ответ, с размаху швыряя бумаги обратно в эксперимент. Отчёты разлетелись по полу бесформенной кучей от силы удара. — Я доверился тебе, а ты превратил его в чудовище! — загромыхал Эллиот. — Такое же чудовище, как и остальные! И ты правда думаешь, что я еще и похвалю тебя за это?! — О, и почему же нет? Какая тебе вообще разница, что с ним случилось?! Ты сам хотел использовать его ради собственного побега! — Я хотел помочь ему сбежать от этого кошмара! — Это не кошмар, а научный прорыв, невозможный без некоторых жертв! — его руки сами собой сжались в кулаки, когда лицо Эллиота скривилось в отвращении, — что, казалось бы, должно было быть невозможным — на этой фразе, оголяя металлические клыки и жвалы. — Ты убиваешь невинных детей ради того, что никогда никому не принесёт никакой пользы! — Это уж точно уже принесло значительно больше пользы, чем твои дурацкие эксперименты, застрявшие по уровню развития в каменном веке! — Может я и не помню их до конца, — Харли неприязненно прищурился, когда длинные когти вцепились в стекло, начав царапать его с мерзотнейшим скрипом, заставив его поёжиться. — но я уверен, что я никогда бы не причинил вред невинным людям. Зачем нужен такой прогресс, если ради него требуется пожертвовать столькими жизнями? — О, превосходно, мы опять вернулись к этому разговору, как в старые добрые времена. Светящиеся алым глаза Эллиота странно вспыхнули, словно ему это о чём-то напомнило, о чём-то очень важном, и Харли решил продолжить давить. Продолжить расковыривать старую рану до тех пор, пока из неё не польётся гной. — Что, не припоминаешь? — спросил он с ноткой самодовольства в голосе, внезапно вновь ощутив своё преимущество в диалоге. — Именно из-за этой ссоры в прошлый раз ты прогнал меня взашей, решил, что мои идеи слишком грубые и неподходящие для настоящего научного прогресса. Кажется, мы обречены вечно возвращаться к этой теме, снова и снова. — Это не пришлось бы повторять если бы ты сам увидел свою неправоту. — не унимаясь, продолжил настаивать тот. Лицо Харли огрубело и помрачнело. Что-то внутри него медленно, но верно начинало закипать. — Так моя неправота в том, что я хочу получить признание за свои труды и позволить человечеству перейти на новую ступень эволюции? Эллиот издал рокочущий выдох, покачав головой. — Если бы я полностью помнил себя и то, что тогда случилось, я бы повторил тебе всё то же самое и объяснил, почему это путь в никуда, но у меня нет желания продолжать этот пустой спор, если ты не хочешь услышать мою точку зрения. Его терпению пришёл конец. — Не помнишь, значит? Не переживай, я легко тебе напомню! Дрожащей от ярости рукой Харли потянулся в нагрудный карман, выуживая оттуда злосчастную фотографию, и не теряя ни секунды ткнул её в чужое лицо, всеми силами стараясь удерживать её ровно на уровне глаз Эллиота, а не ненавистно швырнуть её в сторону в тот же момент. — Погляди, раз так интересно! Или тоже не узнаёшь самого себя?! Скрип по стеклу резко прекратился и губы Харли сами собой исказились ядовитой усмешкой — он жадно впитывал взглядом, как тело Прототипа крупно содрогнулось, затрещав суставами, как эти мерцающие алым глаза расширились и застыли в неверии, как система вентиляции, не справляясь с нагрузкой, натужно загудела, с неравномерными и частыми паузами, словно Эллиот безрезультатно силился взять её под контроль. Он сделал шаг назад. Затем ещё. Его паучьи ноги подкосились и спустя мгновение он с оглушительным грохотом рухнул на пол, всё ещё не сводя взгляда с фотографии. Металлические пластины на его теле завибрировали от той силы, с которой он содрогался, что вызвало у Харли позабавленный смешок. — Ты… — его глаза медленно переползли к лицу Харли, поначалу переполненные страхом, непониманием и неверием, но чем дольше они изучали эти самодовольные черты, тем больше в них появлялось злости. Узнавания. — Ты!.. — О, ну неужели. И кто это мне говорил, что мои методы не рабочие? — Харли хохотнул, искренне позабавленный такой реакцией. Как же долго он этого ждал. Теперь он сполна за всё отыграется. — В таком случае это нам больше без надобности. По комнате раздался оглушительный в наступившей тишине треск бумаги. Глаза Эллиота расширились ещё сильнее, когда в обеих руках Харли осталось по одной половинке фотографии. Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался только невнятный металлический хрип, и этого оказалось достаточно, чтобы Сойер с мстительным удовольствием сложил эти кусочки вместе и разорвал их ещё раз. И ещё. До тех пор, пока они не стали сборищем небольших огрызков бумаги, что вскоре оказались выброшены на пол у его ног. — Тебе пора бы уже привыкнуть, что ты ничего не сможешь вернуть или исправить. — Харли отряхнул руки, как будто только что избавился от какого-то мусора, и хмыкнул, увидев, как взор Эллиота намертво застыл на горстке бумажек, словно в глупой надежде, что если смотреть на них достаточно долго, то они соберутся воедино вновь как по волшебству. Какая жалость. — Вот это, — он пнул ногой остатки фотографии, чтобы те разлетелись по полу как конфетти. — теперь в прошлом. Как и твой горячо любимый Тео. Больше ни у кого из вас нет этого прошлого, и не будет никакого будущего, потому смирись с этим и прекрати мешать моей работе. — Пошёл вон. — услышал он рычание из-за стекла; острые когти впились в уже отламывающиеся осколки с ещё большим остервенением, чем прежде. — Закрой свою пасть, щенок, и убирайся отсюда! Не смей больше ко мне приближаться! Харли невесело усмехнулся, когда Эллиот наконец поднял на него свой взгляд — взгляд, переполненный ненавистью и бессильным гневом. — Как пожелаешь. — небрежно бросил он напоследок, оставляя того наедине со своими безграничными сожалениями.
