В плену уродливой тишины (18+)

Весь дом наполнял запах жареного лука, мяса и томатного соуса. Я вернулась, затушив сигарету о переполненную пепельницу. Перед тем как вновь столкнуться лицом к лицу с Дином, я решила прогуляться вдоль длинного забора, чтобы проветрить голову. День был такой хороший, что настроение поднялось: на небе ни облачка, солнце уже садилось. Идеальный день для посиделок на веранде с ореховым какао — таким, какое иногда готовил Дин. Я бы попросила его испечь творожные коржи… но мы сильно повздорили. Сегодня он вряд ли хотел бы со мной говорить, считала я. Я сорвала ромашку и вставила за ухо. Полной грудью вдохнула влажный, вкусный воздух. В этом доме мне жилось определенно лучше, чем с отцом. С этим нельзя было спорить. Дин что-то готовил на кухне, гремя посудой и стуча дверцами шкафчиков. Он работал огромным ножом, глухо стуча по доске. Затем высыпал чеснок в сковороду и принялся мастерски шинковать пучок пышной зелени. На столе царил хаос: ошметки мяса, скорлупа, шелуха, мокрые лужицы от овощей и много чего еще, что оповещало — Дин готовил что-то значительно серьезнее, чем запеканка или омлет. — Ужин еще не скоро будет готов, пойди пока посмотри телевизор, — не отвлекаясь от дела, сказал Дин. Стоял ко мне спиной. Крутил ручки на плите, чтобы убавить газ. Каждое движение было выверенным и четким, словно он много лет проработал шеф-поваром. Отыскав на полках подходящую приправу, схватил стеклянную баночку с зелеными травами и высыпал немного в тарелку с жидкой смесью. Я закатила глаза, понимая, что он все еще злился, и нехотя поплелась в гостиную. Нашла пульт. Плюхнулась на диван, обложенный декоративными подушками из крепких ниток, и включила телевизор. Переключала каналы и решила остановиться на новостном. Там говорили о возгорании на южной стороне Эль-Пасо, о катаклизмах, но ни слова о маньяке. Я ликовала внутри — теперь этот ублюдок задержан и убийства прекратятся. И, как бы тщеславно ни звучало, — это все благодаря мне! Я наконец почувствовала себя полезной — впервые за долгое время. Но без Дина, конечно, ничего бы этого не случилось. Честер бы просто сделал то, что хотел и утопил мой труп где-нибудь в болоте. Дин всегда помогал мне. Было стыдно за свое сегодняшнее поведение. По телевизору ничего интересного. Я выключила его и пошла за блокнотом, который не брала в руки уже несколько недель. Он служил мне и личным дневником, и холстом для вдохновения. В него я иногда записывала сочиненные стихи и идеи. Чаще всего писала в алкогольном опьянении, когда душа рвалась на части. Творчество меня не раз спасало от непоправимых действий. Поджала колени к груди, установила блокнот на ногах и поднесла ручку к бумаге. Из меня начал литься яростный поток мыслей, страхов, сомнений, любви, радости, боли. Всего, что рвалось наружу; я давала волю любым своим эмоциям и чувствам показаться миру через строки. Пусть руководят моей кистью, моими пальцами. Пусть говорят. — Что пишешь? Низкий, грудной голос выдернул меня из бездны подсознания и вернул в реальность. Я взглянула на него: в руках ложка, щеки розовые. — Да так, — ответила я, вертя ручкой меж пальцев. — Пытаюсь сочинять. Я же рассказывала тебе, что иногда пишу. — Да. Точно. Я помню, — Дин провел задумчиво ладонью по подбородку. Почесал челюсть и указал в направлении кухни. — Ужин готов. Пошли поедим, пока горячий? Уверен, тебе понравится. Я благодарно кивнула и сказала, что скоро приду. Захлопнула блокнот с черной, бархатной обложкой, вскочила на ноги и пошла на кухню. Дин ждал меня как швейцар в проеме, протягивая мне руку. Это было забавно. Блокнот я взяла с собой. Не хватало еще, чтобы Дин в него заглянул. Там было столько всего личного, что любой, кто прочитал бы его содержимое, мог с легкостью выдать себя за меня. — О, Господи! — воскликнула я, закатывая глаза в притворной раздражительности. — Как всегда, пахнет просто восхитительно! Ты работал поваром? — И села за стол. Дин отодвинул для меня стул, как самый настоящий джентльмен. Мы оба глупо улыбались, пока продолжалась эта игра.. Что это он задумал? Вдруг стал таким милым. Чувствовал себя виноватым после сценки в огороде? В таком случае — мы оба виноваты. На столе стояли уже наполненные бокалы вина и бутылка известного итальянского вина в центре, окруженная разноцветными салфетками и цилиндрической вазой с букетом превосходных тюльпанов. Когда он успел это раздобыть? Я не разбиралась в названиях вин, да и не было в этом особой нужды: я пила любой алкоголь. Все, что забирало с собой тревоги и расщепляло их в моем желудке, хотя я понимала, что алкоголь — не мой друг и не мой соратник. Он — змей в Эдемовом саду. — Что состряпал на этот раз? — Говяжьи отбивные, тушенные со сметаной и луком, — сказал Дин, садясь тоже. Указал на наши тарелки. — Еще там чеснок, зелень, красный перец и помидоры. Я не знала, какого это будет на вкус, но аромат был даже соблазнительнее, чем все, что он готовил до этого. А ведь его предыдущие блюда еще нужно было постараться переплюнуть! Ох. Ну просто мужчина мечты. Разве маньяки такие бывают, подумала я. — Ты настоящий мастер. Посмотри, да еще и так быстро. Я схватила столовые приборы и принялась резать. Нож с легкостью входил в нежное, сочное мясо. — Добавил еще туда приправ по своему усмотрению. Надеюсь, тебе понравится. — Мне все понравится, что готовится в этом доме, — сказала я, сморщив нос. Он смущенно закатил глаза под веки и поджал губы, стараясь не слишком сильно улыбаться. Кажется, он даже покраснел. — Спасибо, Райли, — сказал он и отправил кусок мяса в рот. Вилка противно скользнула по зубам. — Кстати, купил тебе сегодня, когда отлучился на полчаса утром. — Кивнул подбородком на вазу с тюльпанами. — Я же обещал дарить почаще. Помнишь? Только вот сам же их положил в воду, когда это следовало сделать тебе. — Он глухо рассмеялся с набитым ртом и покачал головой. Так вот откуда они. — Спасибо. Они очень красивые. Мне приятно. И мне действительно было приятно. Больше, чем он мог себе представить. Я прожевала и положила локти на стол. В памяти вспыхнуло воспоминание: мама велит мне убрать локти со стола, мол, это некрасиво. Отец услышал это и хлопнул ее ладонью по спине с такой силой, что мама подавилась курицей карри. У меня словно ушла из-под ног, когда я это увидела. Пальцы онемели, не слушались. А он лишь рассмеялся и громогласно заявил, что это все полная чушь. Что у его дочери нормальные манеры. Сказал, чтобы она больше не смела указывать его дочери, как ей есть. Иначе в следующий раз сильно пожалеет об этом. Его дочери... звучало так, словно моя мать не участвовала в зачатии. Мерзавец. Урод. Несчастный алкоголик. — Вино итальянское, — пояснил Дин. — Оно долго ждало своего часа в холодильнике. У него корни тянутся оттуда же, откуда у тебя. Вы подружитесь. Я жевала и наслаждалась вкусом. Параноидальные мысли снова активизировались, и я стала спрашивать себя: «А я говорила ему свою фамилию?» «Заткнись, Райли! Конечно же говорила! Ты уже здесь больше недели!» — Откуда ты знаешь, что у меня итальянские корни? — спросила я все же, не в силах удержаться. На языке взорвались невероятные вкусы: зелень, грибы и маринованные огурцы, кажется. Шикарный соус. Нужно спросить у него потом рецепт. Он идеально подошел для жареной говядины, как по мне. — Ты говорила. Не помнишь? — Дин поудобнее сел. — А что? Это большой секрет? — уголок рта подпрыгнул вверх. На нижней губе осталась зелень, которую так и хотелось вытереть. И не салфеткой... — Да, верно. Я… вспомнила, — соврала я. Я сделала глубокий вдох и прогнала из сознания все тревоги и смуты. Вела себе думать в данный момент лишь о шикарном ужине с шикарным мужчиной. — Ты не хотел бы сходить сегодня куда-нибудь? Может, у вас здесь есть какие-нибудь места, где можно расслабиться, — перевела я тему и, не дожидаясь его отказа, который несомненно последовал бы, поспешила добавить: — Знаю, ты не любишь людные места, да и самих людей тоже. Поэтому выберем место, где не будет большого скопления людей. Хотя лично я считаю, что куда бы мы ни пошли в этом вашем Карсон-Сити, людей там будет меньше, чем у тебя в сарае в любом случае! Дин засмеялся, вытер рот большой салфеткой и откинулся на спинку стула. И начал обдумывать то, что услышал — его взгляд блуждал по светло-коричневому потолку. Я в это время взяла бокал и сделала большой глоток. Приподнялась и приоткрыла кухонную, хилую форточку над нашими головами. Вечерний, свежий ветер повалил внутрь, делая наш ужин еще более приятным. — Ладно! — сдался он и закатил глаза. Указал на меня грозно пальцем, хитро прищурившись. — Но завтра! Сегодня уже нет. Мне нужно еще принять душ, привести себя в порядок. Я воняю как свинья! — потянул пальцами за футболку, в которой сильно вспотел после огородных работ, а теперь еще и пропах едой. — А потом уже будет поздно куда-то идти. — Поздно? Тебе что, пять? — Шесть, — колко ответил он. Лукавая улыбка расползлась по моему лицу. Его улыбка, та самая, которую я всегда с таким жадным вожделением ждала, долго не сходила с его лица. В этой улыбке, отмеченной шрамом, хотелось не просто укрыться, а раствориться и уснуть, как в самом теплом одеяле холодным зимним вечером. Особенно когда на душе так скверно, что не знаешь, удастся ли пережить сегодняшний день без единой слезинки, останется ли подушка сухой. Я могла бы смотреть на его губы вечность. На каждый изгиб, на этот шрам, на любое, даже самое незначительное движение. — Ты мог бы принять душ сейчас, — предложила я, чувствуя, как голова становится легче. Поморгала, чтобы прийти в себя — алкоголь оказался слишком крепким, — но в глазах стало только светлее. Я испугалась, что сейчас упаду в обморок, но этого не случилось. — Все хорошо? — Дин заметил, что я часто моргаю, и нахмурился. Перестал жевать. — Да, да, — отмахнулась я. Смех сам по себе вырвался из меня — без позволения. Я начала нервничать. Опустила глаза в тарелку. Насадила мясо на вилку — оно стало ярче. Как из фальшивых реклам, где продукты красят машинным маслом для сочности. — Просто что-то попало в глаз. Для правдивости протерла уголок глаз подушечкой пальца, стараясь не размазать тушь. — Ладно, — Дин продолжил есть, не сводя с меня стального взгляда. Кивнул и шумно сглотнул. Я услышала это очень громко. — Налить тебе еще вина? Я морщилась от этого слова. С таким туманом в голове это слово — вино — прозвучало для меня, как смертный приговор. Хотелось воды. Простой. — Можно воды? — Мне вдруг стало так хорошо и легко, что хотелось плакать. Тело расслабилось. Все мысли исчезли из головы. — Холодной, — добавила я на выдохе. — Конечно, дорогуша. Все, что хочешь. — Дин с улыбкой встал из-за стола. Пронесся мимо моего лица, касаясь пальцами щеки. Моя голова невольно повернулась — туда, откуда тянулся шлейф его духов. Тело совсем не слушалось меня. Делало то, что считало нужным. Вопреки моим приказам. — Ты могла бы и умереть, знаешь ли. Но тебе повезло, — сказал Дин, и холодная стрелка страха пронзила мои внутренности. Живот скрутило спазмом. — Что? Мне показалось, что я услышала что-то не то. Я повернулась и положила локоть на спинку стула. Смотрела на него — он протянул мне запотевший стакан воды. — Ты могла бы и умереть. Я непонимающе посмотрела на него. Это звучало странно и довольно пугающе. — Если бы в то утро ты в машину своего дружка, ты могла бы сейчас быть мертва. Правда странно? Дин ухмыльнулся и занял свое место за столом. — Да, это верно, — я пила воду так жадно, что она стекала по подбородку, срываясь мне на колени. Я чувствовала кожей, как платье там становилось мокрым и очень холодным. — С тобой точно все хорошо? Я вытерла подбородок тыльной стороной ладони и подняла на него глаза. Скрестила ноги от приятных ощущений в мышцах. Мое тело стало крайне возбужденным. Я не понимала, почему все это происходило. — Да, все нормально. Вино крепкое оказалось, — соврала я, хотя даже не могла сказать точно, ложь ли это. Я не знала причин, почему чувствовала себя как под веществами. Все предметы на столе увеличились в размере и стали ярче. Красота мужчины напротив — стала еще более ясной. — Ты часто думаешь о смерти? — Дин взял без спроса мой дневник и открыл его. Я хотела запротестовать, но почему-то не сделала этого. Мне с горячностью хотелось, чтобы он прочитал его. Чтобы знал все о моих страхах; знал обо всех моих тайнах и желаниях. Чтобы он нагло влез в него и узнал, какая Райли Бертолуччи на самом деле. Хотела обнажить перед ним свою душу. — Довольно часто, — призналась я, сжимая края стола до боли в ладонях. С невероятным трудом удерживалась, чтобы не схватиться за бокал и не выпить все до дна. Мне дико хотелось ощутить на языке кисло-сладкий вкус вина. Но я знала, что после — станет еще хуже. — И ты хотела бы умереть? Прямо сейчас. Сегодня. Слова Дина больно ударились об ушные перепонки. Казалось, он сказал это мне прямо в ухо. Но он спокойно сидел напротив и листал мой блокнот. Его рука была такой большой… — Нет, я бы не хотела. Хочу жить, — честно ответила я. Отвечая на его вопросы, я не чувствуя ни угрызений совести, ни стыда, ни внутренних преград: подсознание всплывало на поверхность как бутылка с посланием — Дин мог читать меня как хотел. — «Я желаю смерти отцу. Я желала смерти и матери тоже, — начал читать вслух Дин, водя пальцем по бумаге и попивая вино. — Потому что она слабая. Она виновата! Она уничтожила нас!» Дин читал выразительно, с эмоциями — прямо как было написано там. — «Мне стало легче, когда она умерла. Она отняла мое сердце. Моя любимая мама! Я так любила ее. Мамочка! Но я наконец-то почувствовала свободу, когда она вышибла себе мозги. Она перестала мучиться. Мне так было ее жалко. А отец...» Дин вперил в меня полный интереса взгляд. Я пожевала губу, как жвачку, и пялилась в стол, выжидая, точно передо мной зачитывали вердикт суда. Дин закончил этими словами: — «А отец пусть сдохнет в самых страшных муках. Я желаю ему всего самого плохого. Сукин сын!» Голос Дина был мягкий, как растаявшее мороженое. Не обвиняющий. Он не ненавидел меня за это. В его глазах не было осуждения, только любовь и жалость ко мне. Я все-таки взяла бокал вина и сделала глоток, наплевав, поэтому мне стало плохо или нет. Дин позволил мне это сделать, но потом забрал у меня его из рук и поднялся. Вылил все в раковину и поставил со стуком бокал на столешницу. Потянулась со стоном через стол. К блокноту. Хотела взять. Потянула за ляссе, но палец Дина, подобно выстрелу из арбалета, вонзился в бумагу, не давая ни единого шанса его заполучить. И я оставила попытки вернуть себе то, что было мое по праву. Он облокотился бедром о стол. Я подняла на него глаза и смотрела на его сосредоточенное лицо — он снова вглядывался в блокнот. Читал его. Взгляд был такой, что казалось, — там была указана дата, когда произойдет второе пришествие Иисуса Христа. Я представила, как отец небесный спускается к нам, к грешным, грозно прорезая поднебесье. — Можно мне прочитать еще? — спросил он ласковым тоном и пододвинул ко мне стул. На кой черт он спрашивал, если уже прочитал? Он подсел очень близко ко мне. В одно мгновение я увидела на его лице зловещее, дьявольское выражение, но в следующую секунду — уже настороженные и полные заботы глаза. Такие добрые. Родные. Голова закружилась. — Так что, можно? «Нет, конечно же нет!» — хотелось воскликнуть мне, но я кивнула, позволив ему и дальше копаться у меня в голове. Расковырять душу до самого дна. Зачем я ему это позволила, честно, я не знала. Просто не могла отказать. Язык казался куском черствого хлеба. Дин — первый человек, кроме меня, коснувшийся этого дневника. Его имя, его голос крепко ассоциировались у меня с безопасностью, защитой, заботой. — «Весь мир для меня — большое злое нечто, где каждый день нужно выживать… Боже, Альберт, забери меня к себе. Умоляю тебя! Ты один защищал меня от всего плохого, несмотря на гнев отца! Часто получал от него вместо всех нас! Ох… Почему же ты не смотрел по сторонам, перебегая чертову дорогу? Почему?! Теперь ты лежишь безобразным массивом под землей, а я осталась тут совсем одна! Мне так страшно, Альберт! Любимый мой братик, дай мне хотя бы один, самый маленький знак, что ты все еще рядом!» Его губы вмиг оказались около моего виска, а рука покоилась на спинке моего стула. Пальцами он едва ощутимо касался моей кожи, а мне хотелось еще больше. Было так приятно... — Твоему покойному брату я выражаю дань уважение, — он медленно кивнул. — Настоящий мужчина. Ну… стал бы настоящим мужчиной, если бы не умер так рано. Ведь теперь его нет с нами. Дин мягко улыбнулся и прочистил горло. Он будто насмехался над смертью моего брата. Как он мог? Перевернул с приятным шелестом страницу и стал читать дальше. Но я уже мало что слышала: его голос терялся на фоне других голосов в моей голове: «Я хочу убить отца. Он должен умереть…» «Сучка! Больная! Проститутка? Псих!» «Мама! Зачем ты взяла пистолет?!» — у этих слов был мой голос. Я никогда не слышала так явственно свой голос со стороны. Это было странно. «Ты никогда не станешь актрисой! Только через мой труп! Не смей перечить отцу, дрянь!» Все эти слова звенели в ушах колоколом. У каждой мысли был свой голос. Они перекрикивали друг друга так громко, что пришлось закрыть уши руками. А изо рта вырвался непроизвольный вопль. — Райли? — услышала встревоженный голос Дина сквозь пальцы. Он взял меня за голову и похлопал по щекам. Когда я открыла глаза, то увидела, что сжимаю в руках блокнот, чуть не ломая его надвое. — Ты зачем… Зачем ты это читаешь? Тебе не обязательно читать все это, — мозолистые пальцы Дина скользили по коже. — Закрой чертов блокнот! Положи его! Что он несет? Это ведь он читал мой дневник! — Отведи меня в комнату! — выпалила я, вставая из-за стола так резко, что чуть не перевернула его. Тарелки и приборы подпрыгнули и звякнули. Бутылка вина упала, и ярко-красная жидкость окрасила скатерть. Голова разрывалась от бредовых мыслей. Вскоре я увидела лестницу. Я поднималась по ней. Белую дверь. Затем — стену с узорами, что рисовал голубой лунный свет из окна. И наконец кровать. — Поспи. Ты перебрала с вином. Или что-то не то приняла, я не знаю, — Дин уложил меня на кровать, не снимая даже платья. Снял только обувь. И разговаривал со мной так нежно… как мама, когда я болела. — Поговорим завтра, ладно? Языку стало мало месту во рту. — Ладно, — я повернулась на бок, а казалось — бык лягнул рогами в плечо — так ощущалось каждое движение. Я закрыла глаза, постанывая от тошноты. Краем уха услышала скрип несмазанных дверных петель. Дин ушел. Я раскинула руки и сразу же провалилась в черное, вязкое ничто... Там звенела тишина. В ушах стоял тревожный свист. Проснулась от того, что меня трясло, словно я оказалась на борту корабля, налетевший на крупную волну. Сквозь сон прорезались глухие деревянные стуки. Тук-тук. Бах-бах. С трудом разъедив веки, я увидела над собой лицо Дина: он тяжело пыхтел, лицо было испещрено гневом и осуждением. Я хотела что-то сказать, но он впился мне в губы жестким поцелуем, и я почувствовала, как соприкоснулись наши зубы. Он облизал мое лицо, и я зажмурилась. Опустив глаза, увидела — ни на нем, ни на мне не было одежды. Его огромное тело врезалось в меня так яростно, что кровать нещадно билась о стену. А голова моя — о спинку кровати. Он — молот, я — накаленное железо. — Ты не ценишь себя! — плевался ядом Дин, сжимая мои запястья над головой. — Ты опустилась на дно так сильно, что тебе уже плевать на себя! Грязная, грязная шлюха! — цедил он сквозь зубы. Сунул руки мне под платье, отвел трусики в сторону и вставил в меня грубо пальцы. — А может стоило оставить тебя там? Чтобы Честер сделал то, что намеревался? Стоило? А? Стены сжались, пульсировали и двигались волнами. Как нечто живое. В этом состоянии казалось — сейчас стены начнут трескаться, и в комнату прорвется мощный поток густой крови, в котором мы с Дином захлебнемся. Я попыталась скинуть его с себя, но руки были слишком слабы. Я все еще находилась в полубреду: то видела лицо Дина перед собой, то перед глазами вспыхивали картинки счастливых дней, проведенных с мамой. Глаза Маг, высокий смех Феликса. И свое собственное лицо: безжизненное, отрешенное, глупое. Глупое, как если бы я смотрела в зеркало вплотную. — Вот так ты хотела? Тебе это нравится? Быть грязной шлюхой, которую используют? — рычал мне на ухо он, затем больно схватил за волосы и перевернул на живот. Корни волос так заболели, а между ног — ничего. Никакой боли. Дин не насиловал меня. Он не был во мне. Но вбивался своим горячим телом в мое. Тогда что происходило? — Слава небесам, что твоя мама этого не видит! То, в кого ты превратилась! Посмотри на себя! — почти кричал Дин, сильно сжимая ладонью мое горло. Воздух перекрылся — и я стала задыхаться. — Ты никому не нужна, кроме меня! Запомни это, Райли. Никому, слышишь? Никому! Всем плевать на тебя! Ты — одна! «Одна!» «Одна!» С каждым новым словом голос Дина превращался в голос толпы — осуждающей, очень злой. Из глаз брызнули слезы, а в следующий миг я уже сидела на полу, забившись в угол. Хватаясь в панике за волосы. На мне не было одежды. Ребра болели от интенсивных вздохов и рыданий, глаза дико жгло. Я посмотрела на свои руки; в пальцах запутались черные длинные волосы. Их было довольно много. Мои волосы. На трясущихся ногах я встала, держась за стену и надела первое, что попалось — ночную шелковую сорочку. С дико колотящимся сердцем, как после марафона по бегу, я открыла дверь и выскользнула в коридор. Везде было тихо. Слышно было только тиканье часов на первом этаже. Руки тряслись, ноги — того сильнее. С трудом переставляя ноги, я добралась до спальни Дина. Мне не было страшно. Ни капельки. Не после того, что я пережила совсем недавно. Я толкнула дверь и распахнула ее достаточно широко, чтобы различить в темноте кровать. Дин лежал на животе, крепко обняв подушку. Одна нога торчала из-под скомканного одеяла. Его вид был спокойным и безмятежным. Было невозможно поверить, что некоторое время назад он жестоко пытался изнасиловать меня и причинил боль. Смуглая кожа сияла от лунного света, из приоткрытого рта доносилось сбивчивое сопение. Дин был погружен в глубокий сон. Мог ли он притворяться? Может ли быть такое, что весь прошлый вечер мне приснился? Или, что еще хуже: может ли отмена таблеток сделать меня сумасшедшей? Как объяснить, что я рвала на себе волосы, забившись в угол, как раненная гиена после неудачной вылазки за добычей? Никаких ответов и аргументов тому, что меня насиловали, у меня не было. А разбудить Дина и обвинить его в подобном — было для меня смертным приговором: он бы поспешно собрал мои вещи и вышвырнул из дома, зная его отношение к подобному. Если он так вскипел из-за ногтя… было нетрудно предположить его реакцию на это. Проглотив всю злость и негодование, что бурлили во мне, я закрыла дверь. Я ненавидела Дина. И боялась его. Но заслуживал ли он всего этого?