В плену уродливой тишины (18+)

Солнечные лучи, яркие и беспощадные, обжигали кожу и слепили даже сквозь закрытые веки. Во рту пересохло, словно набит ватой. К счастью, похмелья не было. День выдался знойным, солнце играло ослепительными бликами на всех поверхностях, и всякое желание выходить на улицу мгновенно выветрилось. Хотелось остаться в полумраке прохладного дома, потягивать кофе со льдом и смотреть какой-нибудь заурядный фильм, вытянув ноги. А еще — извиниться перед Дином. Дин. Пощечина. Ханс и его жена. Синяки на ее теле… Вторая половина кровати пустовала. Простыни были слегка влажными — Дин сильно потел ночью. Я прижалась лицом к его подушке. От нее исходил слабый, но совершенно опьяняющий запах — его запах: смесь мыла, одеколона, кожи и чего-то неуловимого, похожего на мускус. Я обняла подушку изо всех сил, вдыхая аромат того, в чьи чары попадала все сильнее с каждым днем. И позволила себе поваляться еще несколько минут. Когда выбралась на улицу, я сразу же нашла его. Дин стоял на небольшом покатом холмике у границы густых зарослей, с фотоаппаратом в руках. Я бесшумно подкралась к нему с двумя кружками кофе со льдом, точно зная, что в такую адскую жару вряд ли откажется. Воздух сильно раскалился, и дышать было очень тяжело. Мысль о сигарете вызывала тошноту. — Привет, — тихо сказала я, протягивая ему кружку. Чувствовала себя нелепо — словно семиклассница, решившаяся заговорить на перемене с самым популярным парнем в школе. Дин нажал на спуск, и затвор щелкнул. Присмотрелась, чтобы отыскать объект его внимания, но кроме мертвого голубя, вороха сухих веток и неприметных кустов, ничего не разглядела. Ничего, что стоило бы запечатлеть. — Привет, — Дин опустил камеру и обернулся. С легким недоверием взглянул на кружку, но взял. Футболка потемнела от пота под мышками и на спине. — Спасибо. — Что фотографировал? — Птицу, — ответил он, отхлебнув кофе. Ветер порывисто налетел, растрепав его русую челку, лежащую по двум сторонам ото лба — Но уже мертвую. — Мертвую? — я отыскала безобразно раскинувшегося на траве голубя, окруженного пивными бутылками и всяким мусором. — Бродячий кот долго выслеживал его в кустах, — серьезно начал Дин, глядя вдаль и даже не моргнул под напором ветра. Будто его глаза были из пластика. — Ждал минут двадцать, выжидал момент для прыжка. А голубь видел хищника, но будто не верил в опасность. Продолжал клевать крошки, полностью поглощенный своим делом. — Он перевел взгляд на меня. Улыбнулся. — Глупость его и сгубила. Странно, да? Из-за такой мелочи его жизнь оборвалась. Я смотрела в его глаза, обрамленные длинными ресницами, и сжимала ручку кружки так, что пальцы заболели. В воздухе витала едкая смесь запахов: куриного помета, навоза — наверняка, с того ранчо — и древесно-сладкого парфюма Дина, который навсегда врезался в мое подсознание с пометкой «мистер Дин Хардинг». — Ты мог бы спугнуть его, — сказала я. — Пробовал, — спокойно и без тени сожаления сказал он, не отводя глаз. — Не вышло. Он снова спикировал на землю, желая оставаться глупым. Я застыла и уставилась на него, как на статую. Его слова, как термиты, принялись выедать светлые, безопасные образы в моей голове, пробуждая что-то неприятное, липкое. Чувство, будто я отпила кофе с привкусом воска. Думать о том, как кот напал на птицу, было крайне неприятно. А самое неприятное из всего этого это то, что Дин его запечатлел. — Может, пойдем домой? Хватит нам на сегодня этого высокого искусства, — попыталась я шутить над судьбой бедного голубя. — Покажешь мне другие фото? Только, пожалуйста, без мертвой фауны и всего… жуткого. Я отступила от склона, прикрываясь руками от ветра. И обернулась, проверяя, идет ли он за мной. Он шел. Выражение лица — непроницаемое. — Ты случайно не таксидермист? — спросила я уже в доме, в благословенной прохладе и полумраке. — А что, это было бы для тебя слишком? — Дин последовал за мной на кухню, снимая ремешок камеры с плеча. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, пока я готовила себе новую порцию кофе. — Да, — честно призналась я. — Мне противно, когда над смертью издеваются. Дин рухнул на стул, вытянул ноги. Наклонился вперед, наблюдая за мной. — Да, с животными обращаются ужасно несправедливо. Их жизнь не ценят так, как человеческую, верно? — Он закусил губу. Кухня наполнялась густым ароматом кофе, за окном щебетали птицы. Я воткнула вилку от радио в розетку, и оно, шумно покряхтывая, ожило. Сначала послышались бессвязные обрывки предложений, а когда соединение восстановилась, голос диктора прорезался четко и громко, сообщив: «Новое убийство! Убийца все еще на свободе? Или это последователь? Кто терроризирует Карсон-сити? Почерк тот же: изнасилование и последующее за ним сожжение! Это уже шестая жертва за два месяца в том небольшом городке у подножия гор Сьерра-Невада! Местные жители в панике, заявляя, что такого кошмара здесь никогда не было!» В горле встал ком. Руки так сильно задрожали, что я едва успела поставить турку с замешанным внутри кофе на разделочную доску. — Какого черта… — прошептал Дин, резко выпрямляясь. Он был ошарашен не меньше моего. — Но ведь… — мой голос прозвучал слабо и потерянно, будто я только что очнулась ото сна. — Его же поймали. Ты поймал его! Я думала, Честер — тот самый маньяк. Разве не это говорила полиция? — Голос мой сорвался на крик. В легких будто завихрился песок, а голова готова была взорваться, как перекачанный воздухом шар. — Похоже, ошиблись, — мрачно констатировал Дин, потирая подбородок. Его пристальный взгляд был прикован коробке радио. Бойкий голос дикторши лился из динамика, с каждой секундой все сильнее раскачивая мою и без того шаткую внутреннюю опору. Я заметалась, судорожно вспоминая, куда положила свои таблетки, которые недавно нашел Дин. — Где мои таблетки? Ты… не видел их? — Я схватилась за голову, боясь, что она вот-вот лопнет, и бросилась в гостиную, к сумке, брошенной вчера на полу. Именно там они должны были быть. — Эй, успокойся, — Дин пошел за мной, пытаясь остановить. Я не слушала. Вытряхнула содержимое сумки на диван. И в этот момент меня ослепила ярчайшая вспышка. Я вздрогнула от резкого щелчка. Обернулась. Прямо на меня смотрел объектив фотоаппарата. — Взгляни на себя, — сказал Дин, приближаясь с кривой, горьковатой усмешкой. Он наклонил ко мне экран. Я увидела свое лицо — искаженное страхом, с безумными глазами и взъерошенными волосами. С коричневым пластырем на щеке. — Какого черта?! — Я отшатнулась, отталкивая ненавистную черную штуковину. Я терпеть не могла, когда меня снимали без спроса. — Удали это дерьмо! Немедленно! — Дерьмо? Но на фото же ты, — удивленно воскликнул он. В его зеленых глазах играли опасные искорки озорства — танцевали, как черти на лугу. Хоть он и не улыбался, но точно смеялся надо мной. — Это не смешно! — выкрикнула я, пытаясь взять себя в руки. Снова бросилась на поиски, как умирающий от голода путник, с отчаянием шаря среди разнообразных вещей пальцами. Таблеток не было. — Где они? — прорычала я, поднимая на него полные ярости и паники глаза. Он молчал. — Где мои таблетки, Дин?! — Райли… — только и успел он сказать, как я врезалась лбом в его грудь, словно птица в стекло, и разрыдалась в полную силу. — Ох, иди же сюда. Милая, все хорошо. Ты дома. Ты со мной. Тебе ничего не угрожает. Слышишь? А таблетки твои мы найдем. Он прижал меня к себе, его щетинистая щека коснулась моей макушки, горячее дыхание обожгло кожу. Я почувствовала, как электризуются и встают дыбом мои волоски. Я всегда переживала на счет своей внешности. С детства училась считывать язык тела, чтобы не навлечь гнев отца и не маскировать потом синяки гуашью под цвет кожи — по детской наивности полагая, что это поможет скрыть правду. Мама замазывала побои тональным кремом, а соседям врала, что упала — как вчера Мэделин — или ударилась об угол стула. Все понимали, что творится в нашем доме. Но никто не помог. — Забудь про этого маньяка, его скоро остановят. Прятаться всю жизнь он не сможет, — прошептал Дин над моей головой, гладя меня по плечам. Я прислушалась к биению его сердца: ровному и размеренному, как всегда. Мне бы его приземленность и встроенное, как в смартфон, чувство покоя. — Мы в безопасности здесь. Никто сюда не сунется. А если посмеет, то горько пожалеет об этом. Обещаю тебе, милая. «Милая». Мне нравилось, как это прозвучало из его уст. Дин отстранился — ровно настолько, чтобы видеть мое лицо. Поднял мой подбородок пальцами и прижался губами к моим. Впервые по собственной воле. Поцелуй был мягким, таким осторожным, словно губами он коснулся барахлящего детонатора. — Теперь мы вместе, — в его голосе сквозила неподдельная нежность. Я кивнула, чувствуя, как слезы щекочут кожу. Дин улыбнулся и смахнул пальцем слезы с моей щеки, не позволяя им намочить пластырь. — Я чувствую твою боль, Райли… — Он поцеловал меня в подбородок, а потом его губы прочертить путь к шее. — А ты чувствуешь мою. — Да, — выдохнула я, даже позабыв, о чем он говорил раннее. Что-то важное. Что-то про нас. Этого мне было вполне достаточно. — Да… — Ты ведь никогда не сделаешь мне больно? Дин прижал мою ладонь к своей щеке и стал целовать каждый палец по отдельности. Медленно, прикрыв глаза. Его горячее дыхание согревало меня во всех смыслах. Нарастающий рокот дождя по крыше в одно мгновение разорвал хрупкую тишину. И тут же, с оглушительным грохотом, распахнулась парадная дверь, разметав обувь по прихожей. Я схватилась за Дина, сердце бухнуло и замерло, а перед глазами пронеслись самые жуткие видения. Но, к счастью, это был всего лишь ветер. Мы же не в дешевом слэшере, где убийца сносит ногой дверь и начинает всех кромсать без разбору. — Никогда, — пообещала я, касаясь кончиками пальцем его бархатных губ. — Я останусь здесь. С тобой. Навсегда. Это то, чего я действительно хочу. За окном бушевала гроза. Солнце спряталось, уступив место грязно-свинцовым тучам. Стало холодно и зябко, хотя час назад я изнывала от жары. Ветер стонал в щелях, как древний призрак, наполняя дом запахом сырой земли и тревоги. Дверь сама по себе с грохотом захлопнулась, как если бы кто-то закрыл ее за собой — и в доме снова воцарилась тишина. — Можно я скажу, что люблю тебя? — Нет, — я покачала головой, прижимаясь лбом к его груди. — Эти слова слишком износились, их говорят направо и налево. Они обесценились. Лучше скажи, что я для тебя важна. Если это, конечно, правда. Его объятия с недавних пор стали для меня лекарством. Чувствуя силу его рук, его тепло, я не хотела биться головой о стену и покинуть этот мир. — Ты не представляешь, насколько ты важно мне, — твердым голосом проговорил он мне на ухо. Снаружи, сквозь шум дождя, прорвалось громкое лошадиное ржание. Лошадки испугались грозы. Скоро Дин пойдет и успокоит их тоже. Дин всегда всем помогал…

***

Весь вечер я сидела как на иголках, не чувствуя себя в безопасности ни на минуту. Каждый скрип за окном отдавался ледяным уколом внутри живота. Дин все время сидел рядом, с неподдельной заботой поглядывая на меня и массировал тяжелой ладонью мое колено, безмолвно обещая защиту. Несколько раз приносил мне травяного чая; предлагал свою грудь в качестве подушки; гладил по волосам и повторял, что ничего плохого не случится. Я верила ему. Без него я бы уже давно сошла с ума. После того вечера, когда меня хотели лишить жизни, чувство, что это может повторится, — не оставляло меня в покое больше, чем на пару часов. Ночью раздался телефонный звонок, вырвавший меня из беспокойного сна. Я в это время дремала, скрючившись на диване. Ночь была тихой и беззвездной. Прямо как в тот день, когда умерла моя мама. Дин понял трубку и скрылся в ванной. Сквозь дверь мне удалось расслышать лишь сдержанный рокот его голоса. Он говорил недолго. Короткими, отрывистыми фразами. Когда Дин вернулся, я увидела на его лице траур. — Умер мой отец, — произнес он, закусив губу. Говорит, что звонила его тетя и просила приехать. Теперь он нуждался в помощи больше, чем я, но все время отмахивался, говоря, что все в порядке, но это была ложь. Он снова скрывал свою боль. Как-то раз обмолвился, что не заслуживает права на жалость и печаль. Я не понимала, почему он так суров к себе. Той же ночью, когда я лежала в его постели, я хотела прикоснуться к нему и как-то утешить, видя, что он даже не может спать. Но он мягко перехватил мои запястья, горько улыбнулся и притянул меня к себе в крепкие, почти болезненные объятия. — Не надо. Я справлюсь, — пробормотал он. — Ты принял меня с моей болью, — прошептала я, высвобождая одну руку и запуская ему под футболку. — Я хочу отплатить взаимностью. Позволь мне тоже быть твоей опорой. Это все, чего я прошу. Мне показалось, что его сердце перестало биться, а потом он заговорил — так громко и низко, что это прозвучало почти несвойственно в такой тишине: — Хорошо. Я притянула его к себе и поцеловала — жарко, влажно и отчаянно. Возможно, это было неуместно, учитывая случившееся, но его губы, ставшие наконец моими по праву — были для наркотиком. Я где-то слышала, что мы узнаем свою родственную душу с первой встречи и останемся с ней на всю жизнь, даже если преграды на пути к счастью покажутся чудовищными. Я была уверена, Дин Хардинг — точно мой случай.