В плену уродливой тишины (18+)

— Прости? Это шутка? — Страх начал ползти по ногам. Казалось, под кожей миллионы гусениц. — Над таким не шутят, Дин. Ты должен это понимать. Дин запихал в рот пиццу и стряхнул с пальцев муку. С набитым ртом и непозволительной в данной ситуации улыбкой, проговорил: — Нет. Никаких шуток. Я обещал быть честен с тобой. Ну и вот, честно рассказываю. А что? Он потянулся ко мне через стол. Взял за обе руки, и по ногам пробежал разряд тока. Я хотела отдернуть руку, но замерла, не в силах двинуться. В горле встал ком, о наличии которого я узнала только когда попыталась проглотить слюну. «Дин не навредит мне. Это невозможно. Надо просто дослушать. Он не плохой. Не может быть плохим. Каким угодно, только не таким». — Дин… Я шевельнула пальцем, и его хватка на моих вспотевших руках мгновенно усилилась. — Объясни мне сейчас же, что за бред ты мне рассказываешь, — потребовала я. — Что это? — Правду, конечно! Что же еще? — Он засмеялся. Его смех всегда действовал на меня как лекарство, но на сей раз я не могла ответить ему улыбкой. — Райли, милая моя, — он наклонился, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Взгляни же на меня. Но я смотрела на крошки, лежащие на тарелке. Дин огорченно вздохнул и покачал головой. Его пальцы вмиг оказались у меня под подбородком, словно я была провинившимся ребенком, которому нужно прочитать нотацию. — Ты и я, — прошептал он. — Помнишь? Ты жертва, я — тоже. Нас никто не понимал. Но судьба свела нас, и теперь... ты здесь. Провел пальцем по моим дрожащим губам. — Да, я помню. Но… ты говоришь такие ужасные вещи. Я изо всех сил старалась не заплакать. Дин замолчал, изучая мое лицо. Его пальцы скользили по щеке, будто пытаясь стереть следы боли. Когда я подняла взгляд, передо мной казался тот самый добрый парень, в которого я влюбилась когда-то. Но его глаза... они изменились — стали пустыми, холодными, в них поселилась тьма. Я никогда не замечала этого прежде. Почему? «Потому что ты искала в нем убежище. Тебе некуда было бежать, — зазвучал внутри мой собственный голос. — Ты закрывала глаза на очевидное, потому что тебе это было выгодно. Ты больна, Райли. А этот дом — твоя клиника. Дин — твой лечащий врач. Пойми же уже!» — Когда умерла мама, и остался только папа, я старался ему угодить. Но он меня отталкивал. Снова и снова. — Дин убрал от меня свои руки, и я выдохнула — смогла перевести дух. Ладони сильно вспотели. — Он избивал меня за малейшую провинность. Ты это уже знаешь. Часто не оставлял даже денег на еду. Я голодал. Иногда просил еды у соседей. — Он шлепнул ладонью по столу, и я вздрогнула. — Благослови Господь Марту, нашу соседку. Мою спасительницу. Благодаря ей я сейчас здесь. Она кормила, поила, заботилась. Была мне второй матерью. Дин шаркнул ногой под столом, и я подскочила на стуле. Я была на взводе. Каждый, даже самый тихий звук, казался мне взрывом ракеты. — Чем больше отец отстранялся, тем больше я находил в себе нечто новое. Вернее, то, что дремало во мне всегда.С самого рождения. Он постучал пальцами по моей руке, как бы уверяя в сказанном. «Хватит! Отвали! Не трогай меня!» — кричала я внутри себя. — Мне было скучно. Друзей у меня не было. Почти… И ничто не могло отвлечь меня от того, что я в себе открыл. — Дин почесал подбородок. — От жажды убивать. От всепоглощающей злобы и желания причинять боль. Убивать. Разбирать на части все живое, как конструктор. Затем он прикрыл глаза и замолчал. Но вскоре продолжил: — Мне хотелось только этого. Когда я убивал, я чувствовал себя живым. Важным. Мне это нравилось. Я не чувствовал жалости. Не мучился угрызениями совести. И чтобы разобраться, что это такое, я продолжил исследовать. Понимаешь? «Нет, не понимаю! Ты говоришь о чертовых убийствах, а не о рецепте пирога! Поэтому нет, я нихрена не понимаю!» Я сглотнула. Горло — сухое и саднило. — Что значит… «продолжил»? Дин поморгал. — Я начал убивать кошек, собак, кур, свиней. И знаешь, что я понял? Сейчас ты удивишься! — Его глаза заблестели предвкушением. — Что? Дин привстал, облокотился о стол и подался вперед, придавив крошки локтями. Находился так близко ко мне, что его дыхание, пахнущее пиццей, обдавало мое лицо жаром, как если бы я сидела напротив пышущей жаром печи. — Что животных мне жаль. — Он смотрел то в один мой глаз, то в другой. — Что они ни в чем не виноваты. Они глупы. Их жестокость — не жестокость вовсе. Это их инстинкты выживания. Чего не скажешь о нас, людях, правда? Я начал чувствовать к ним жалость. «Скажи, что это было детское увлечение! Скажи, что ты потом остепенился! И сейчас твой рассказ подойдет к концу, и на этом все!» — молила я про себя. — И тогда я стал убивать людей. В основном девушек, но однажды убил и парня. Меня словно окатило кипятком, а затем окунули в бочку с ледяной водой. — В основном? — сдавленно спросила я. — Пять убийств. Пятерых я убил. Четверо из них — девушки. Каждая говорила, что любит меня. Хотела, чтобы я любил ее. Я сейчас о девушках если что, — он усмехнулся. — Историю про парня расскажу как-нибудь потом. Ничего интересного. Просто помог ему отойти на тот свет. — Он вздохнул и сел поудобнее. — Вернемся к девушкам… Я давал каждой из них шанс. У каждой были скелеты в шкафу, пороки и то, за что их можно было ненавидеть, не принять. У одной даже граничившие с законом. Но я закрывал на это глаза и давал им шанс понять чужую боль. Мою. Показать, насколько они способны на взаимное сострадание. — Он всматривался в мое лицо. — Я стал рассказывать им тоже самое, что тебе сейчас. Проверить, готовы ли они принять меня, как я готов понять их. — Райли, — голос его стал тверже, настойчивее. Сердце билось в груди, как птица в клетке. В ушах ревела кровь. Стало невыносимо жарко. — Я... приняла тебя, — начала я с откровенной лжи. — Верно. Но мне нужно время это осмыслить, переварить. Мне нужно пройтись. Можно? Говоря это, я и сама, если честно, не верила себе. Ведь это банальная речь любой жертвы в ужастиках, чтобы избежать смерти. Я улыбнулась и медленно стала подниматься из-за стола. Без резких движений, чтобы не вызывать подозрений. Но не успела сделать и двух шагов в сторону гостиной, как Дин зарычал, вскочил на ноги и перевернул стол. Он взлетел в воздух с пугающей легкостью, будто картонный. Противни, ваза, тарелки, чайник — все полетело на пол, разбиваясь с оглушительным грохотом. На секунду в сердце затеплилась надежда, что этот шум кто-то услышит. Но мы были одни. Совершенно одни. — Я люблю тебя, черт возьми! Ты еще не поняла? — Дин грубо схватил меня за плечи и потащил, как тряпичную куклу, к столешнице, испачканной мукой и всяким мусором. Подхватил под бедрами и усадил на нее. Кожей сразу ощутила что-то холодное и липкое. Посмотрела вниз — томатный соус. — Я не хочу тебя убивать! — сквозь зубы процедил он. «Так не убивай. Отпусти. И просто сдайся», — хотела сказать я, но молчала и просто тонула в его пустом взгляде. Дин навис надо мной и схватил за подбородок так, что чуть не продырявил кожу на щеках. Я зажмурилась от боли, попыталась оттолкнуть. Бесполезно. Занесла руку для удара — он ловко перехватил. — Я верю, что ты другая. Я знаю это. Ты не такая, как они! Ты меня понимаешь. Обязана понять! Мы созданы друг для друга! Это же так очевидно! — он почти кричал. Брызгал мне на лицо слюной. Я зажмурилась. А когда вновь открыла глаза, его глаза были влажными. — Я люблю тебя. А ты — меня! Я вижу это! Ты любишь меня. По-настоящему. — Голос его скрипел, как несмазанные дверные петли. — Ведь так, Райли? Так?! — закричал он. — Скажи, что я не ошибаюсь! Дин переместил руку мне на затылок. — Тебе нужна помощь. Ты болен, — пролепетала я сквозь удушающую панику. Не было больше смысла делать вид, что я понимаю его. Он все давно понял по моей реакции. — Возможно, — он прижался лбом к моему. — Но ты тоже. Тебя покалечили. Физически и морально. А я помог тебе. Помог во всем. Разве это не так? — Он ударил ладонями по шкафчикам позади меня. — Я. Тебе. Помог. В этом он был несомненно прав. Дин подарил мне лучшие две недели в жизни. Если не считать попытки изнасилования и убийства, в которых он совсем не виноват. Любила ли я его после всего? Да. Очень любила. Но от этого и было невыносимо больно. Теперь я обязана была его возненавидеть. Так надо. Так правильно. — Ты прав, — сорвалось у меня. Я вытерла слезы и положила ладонь ему на плечо, сжимая ткань его рубашки так, словно висела над пропастью. Его дыхание, запах пиццы, аромат так полюбившегося мне одеколона — все стало отравой. — Но Дин… ты просишь меня принять то, что невозможно принять. Ты совсем запутался. Прости меня, Дин, но... Меня замутило. Я хотела кричать, бить стены и… просто хотела исчезнуть, чтобы перестать все это чувствовать. Все чувства к нему медленно гасли, как свеча становится короче, и в конце концов обязательно исчезает. Жалко его уже не было. Он убийца. Убийц не жалеют. Дин медленно запустил свои пальцы мне в волосы, наматывая их на кулак. — Ты этого не знаешь, — горячо прошептал он мне на ухо, потираясь носом о щеку. И дернул за волосы, заставляя взглянуть на него. Боль пронзила кожу головы. — Да. Верно. Ты… ты пока еще ничего не знаешь. — Он бормотал в бреду. Взгляд стал стеклянным, с поволокой. — И я докажу тебе это. Дам шанс понять. И ты увидишь, что ты не такая, как они. Дин отстранился, но руку не убрал. Схватил за волосы посильнее и резко дернул на себя. Я пыталась сопротивляться, закричала. Но как только из горла вырвался вопль, Дин сбросил меня со столешницы и прижал спиной к себе. Закрыл рукой рот. Я укусила его за ладонь, и тогда он отпустил меня. Но радоваться не приходилось — как только мы встретились взглядами — получила по лицу мощный удар. Я чувствовала, как меня куда-то тащат. Мне казалось в машину, чтобы избавиться от меня позже. Пятки скользили по полу, цепляясь за неровную поверхность. В полузабытье я отчетливо услышала щелчок замка, топот ног по лестнице и жужжание лампочки. Меня положили на пол, и что-то холодное сомкнулось на лодыжке. В нос ударил запах пыли, сырости и ржавого железа. Когда открыла глаза — правда всего на пару секунд, — успела увидеть цепь, тянущуюся от моей правой ноги до стены, полуразрушенные тумбочки, старый магнитофон и деревянную бочку в углу комнаты, которую впервые в жизни видела. Я попыталась рассмотреть больше, но мир завертелся и расплылось, словно весь мир стал картиной, нарисованной маслом. Сознание ускользнуло, наступила беспросветная темнота.