В плену уродливой тишины (18+)

Мама закрывает окно и задергивает шторы. На улице начал накрапывать дождь: капли монотонно стучат по железному подоконнику. Я сижу за столом на кухне и делаю уроки. Отца дома не было — он снова где-то пропадает и напивается в хлам. Весь стол был завален тетрадями и школьными принадлежностями. Я пытаюсь сосредоточиться, но ничего не выходит. В голове вертятся слова мамы: сегодня утром она сказала мне, что я замечательный и умный ребенок. И что бы ни случилось, я всегда смогу себе помочь. «Ты сильная, Райли. И никогда не сдавайся. Ни при каких обстоятельствах. Жизнь всего одна. Другой у тебя не будет. Поняла?» — говорила она. Затем слышу грозный голос отца. Треск битого стекла и приглушенный голос матери. Она что-то спокойно объясняет ему, а он кричит на нее: «Все из-за тебя! Это ты виновата, Натали! Разве ты не понимаешь, что все это по твоей вине? У меня мог быть сейчас сын! Живой сын!!» Наступает тишина. Глубокая и пугающая. Следующий кадр: я у себя в комнате, сижу на кровати. Смотрю телевизор. Показывают «Мисс Конгениальность» с Сандрой Буллок в главной роли. Мама стучит в дверь и заходит ко мне в комнату. Еще не дойдя до кровати, говорит что очень сильно меня любит. На ней строгая юбка и голубая кофта с высоким горлышком. Я отвечаю ей тем же и отправляю в рот кусочек шоколадного торта с клубничной начинкой. Сегодня она разрешила мне отнести тарелку в комнату и поесть тут. Я говорю ей, что папа потом будет ругаться, но она заверяет, что все будет хорошо. «Сегодня можно», — говорит она, мягко подталкивая меня к лестнице. За окном смеются соседние детишки. В комнате пахнет шоколадом. Снизу доносятся голоса отца и матери. Затем громкий, неожиданный выстрел. Я вздрагиваю и мчусь вниз. Со второго этажа вижу отца — он бьется в истерике и плачет. Колотит кулаками по полу. Рядом с ним — лужа крови. Мама неподвижно лежит на серо-белом кафеле. В бледных ее пальцах — белый револьвер. — Райли, дочь! Звони в скорую! Скорее! — лицо отца багреет, как вареная свекла. Его толстые щеки блестят от слез. Ладони красные — в крови. Звук выстрела. Потом раздается истошный крик, похожий на рев взрослого бизона. Снова выстрел. Я распахнула глаза, выскользнув из потемок сознания, и резко подпрыгнула на месте. Сердцу, казалось, не хватало места в груди. Глаза — ужасно сухие. Голова пульсировала. Очень больно. Я огляделась. Меня окружал полумрак. На потолке, в центре комнаты, горела одинокая лампочка без плафона. Подо мной лежал голубой старый матрас. Правая нога — в оковах, толстая цепь которой тянется до стены. И приделана к железному кольцу. Я чихнула, и острая боль пронзила голову, словно влетела стрела. Схватилась за виски и осторожен поднялась на ноги. Медленно поплелась к лестнице, проверяя, насколько длинная эта цепь. Где я? Цепь позволяла отойти от стены только до самого центра комнаты. А до первой ступеньки лестницы, ведущей наверх, оставалось еще около четырех метров. Я рухнула на пол и попыталась вытащить ногу из оков, изгибая ступню, как только возможно. Не получилось. И было больно. «Дин» — это имя, так долго теплившееся в моем сердце, ворвалось в сознание, как удар молнии. И, глубоко вобрав в себя как можно больше воздуха, я начала кричать и звать его. С каждым новым криком бодрилась все больше; постепенно начала все вспоминать: его признание в нескольких убийствах, холодные, пустые глаза, разговоры о том, что он любит меня и верит, что я — та самая, предназначенная ему судьбой. Я осознала, что никто придет, и перестала звать. Он сам меня сюда привел и запер, а значит — точно не выпустит. «Не смей отрезать свои волосы, они у тебя такие красивые. Как из рекламы», — вспомнила, как говорил мне эти слова Дин, искренне восхищаясь моими волосами. Он уже тогда собирался посадить меня в это место? Вряд ли, учитывая наш последний разговор. А в подвале ли я вообще? Судя по всему — да. Состояние спутанности выветрилось, мозг начал работать в полную силу, и тогда меня накрыла удушающей волной страха. Воздух перестал поступать в легкие. Я побрела к матрасу и припала на него коленями. Наклонилась к его прохладной поверхности в молитвенной позе и судорожно схватилась за голову, словно сейчас грянет взрыв. Вдох-выдох. Я пыталась прогнать панику. Каждая мышца дрожала, а лицо покрылось липкой испариной. Я завалилась на бок. Зажмурилась. Пару минут лежала так, а потом меня начало тошнить. Поднялась, чтобы найти что-то, куда можно было извергнуть содержимое желудка, хотя там особо ничего и не было. Заметила у стены белое ведро в крапинку — крапинки напоминали молотый перец, рассыпанный по белоснежному столу. Я схватилась за ведро и засунула в него голову. Начала судорожно блевать, но получались лишь пустые, мучительные судороги. Ребра болели от частых рвотных позывов. Отложила ведро в сторону и вытерла рот, морщась. И легла на матрас, провалившись почти сразу в глубокий сон. А проснулась от чьих-то касаний. Когда открыла глаза, то увидела около носа ковбойские рыжие сапоги и потертые штанины джинсов. Это был Дин. Он с сочувствием смотрел на меня сверху вниз, как на сломавшую крылышко птичку, бьющуюся в конвульсиях на подоконнике. — Привет, — сказал он мягко. Его голос можно было сравнить с только что взбитыми, еще теплыми сливками. — Я принес тебе завтрак. Сейчас уже почти восемь утра. — Приподнял полы рубашки и взглянул на запястье, свериться с наручными часами. — Тебе нужно поесть. И попить. Я привстала на локтях и отползла подальше от него. На шее у него висел фотоаппарат. — Что происходит? — спросила я его, прислонившись спиной к холодной стене. Дин ничего не ответил. — Что ты хочешь сделать? — закричала я. — Дать тебе шанс. — Шанс? Он медленно кивнул. — Ты должна понять, что ты лучше того, как ты поступила. Ты предала меня, Райли. Это плохо. Я ошеломленно замолчала, внимательно разглядывая черты лица того, кого всем сердцем любила. Того, кому доверяла. Нередко больше, чем самой себе. Того, кто обещал быть мне опорой и защитить от всемирного зла. — Пошел ты! — выкрикнула я в сердцах. Хотелось плюнуть ему в лицо. Осознавать происходящее — было очень больно и обидно. — Кто ты такой? Маньяк? Чего ты ждешь? Убей меня прямо сейчас. — Я не хочу тебя убивать, — спокойно произнес он. Дин вздохнул и присел на край матраса. — Но мне придется, если не сломаешь свою гордость и не осознаешь, что мы были созданы друг для друга. Я уверен, ты сможешь меня принять таким, какой я есть, если немного постараешься. Он протянул руку и попытался заправить локон волос мне за ухо, но я резко оттолкнула его ладонь. — Я наконец-то обрел любовь. Благодаря тебе я перестал думать об убийствах. Правда-правда. Твоя любовь медленно, но верно лечит меня. Понимаешь? Дин схватил фотоаппарат и направил его на меня. Затем включился фонарь, ослепляя меня. И началась видеосъемка. — Что ты несешь? — я не знала, как реагировать на подобный бред. В груди клокотала ненависть. — Нет! — выпалила я. — Я не понимаю! Нечего здесь понимать! Такое само собой не проходит! Ты болен! Ты разве не понимаешь? Ты — психопат и убийца! А он все снимал… — Запечатлим твой гнев. Вот увидишь, какое преображение тебя ждет! — произнес он сладким голоском, продолжая целиться в меня объективом и несколько раз щелкая, за которой последовали короткие вспышки. — Убери это! — я попыталась выбить фотоаппарат из его рук. От негодования и безысходности по щекам потекли слезы. А ублюдок выглядел крайне спокойным. Я никак не могла избавиться от ощущения, что все происходящее — какой-то кошмар. Дурной сон. Ведь еще пару дней назад я ездила с ним на похороны его отца, а уже сегодня пленница, которую посадили на цепь, как агрессивную собаку. Я стиснула зубы и хлопнула себя по щеке, чтобы проверить, не сплю ли. Что не бывает, подумала я. Когда не проснулась — ударила еще раз. Сильнее. — Эй, эй! Не надо так! — Отпустив фотоаппарат, он подался вперед. Схватил меня за запястья и опрокинул на матрас. Закрыл мне ладонью рот. — Нет! — велел он строго и сердито. Черный фотоаппарат раскачивалась на ремешке над моим лицом. — Никакой боли! Хватит с тебя. Я не позволю причинять тебе боль. Даже самой себе. Ясно? Собрав всю свою отвагу в короткий миг передышки, пока не могла встать, я впилась в его ладонь, ощущая пересохшими губами его грубую, шершавую кожу. Он отдернул руку и потряс ею в воздухе от боли. Затем бросил на меня испепеляющий взгляд, и я приготовилась снова потерять сознание от удара. Или умереть. А как иначе? Я сделала ему больно. Логичное заключение: он взбесится и убьет меня, считала я. Но он просто встал, сжал укушенную руку в кулак и взглянул на поднос, что принес мне. На ней лежали: тарелка с пастой, чашка кофе, вафли и пластмассовая миска с шоколадным мороженым. А еще мои любимые сигареты и коробок спичек. «Сигареты? Он принес мне сигареты?» — подумала я, на мгновение тайно обрадовавшись, что смогу хотя бы покурить. Как солдат, которому позволили выкурить последнюю в его жизни сигарету перед смертью. Непосредственно перед расстрелом. Жизнь, по сути своей, есть битва. Одни сражаются на полях сражений, другие же, подобно мне, ведут изнурительную войну с самими собой. Или, как оказалось, вести битву можно и против какого-то мерзавца, который запер тебя в подвале, думая, что заслуживает прощения и понимания. Все всегда сводилось к одному — выжить. — На этот раз я прощаю тебе твою дерзость, — сказал он и сглотнул. — А теперь поешь. Не будь дурой. — И ушел, поднявшись по скрипучей лестнице. Она была довольно высокой: я насчитала двенадцать стуков его каблуков, а значит — двенадцать ступенек. Около трех метров отделяло меня от первого этажа дома. — И не кричи, — послышался его голос сверху. Оттуда, где его не было уже видно. — Тебя все равно никто не услышит. Можешь поверить и сохранить голосовые связки, а можешь продолжать кричать. Выбор за тобой. На лестницу упал желтый свет, и это пятно света стало расширяться все больше и больше. Затем быстро сузилось, и послышался громкий хлопок двери. Щелкнул несколько раз замок, и потом все затихло. Я осталась одна. Как долго можно было выжить в одиночестве, будучи запертой в четырех стенах? Я не знала ответа. Подумаю об этом чуть позже. А пока, пожалуй, покурю. Пока еще у меня была эта возможность. Я ничего не слышала, но почувствовала слабый запах жареного лука. И жареного мяса. Иногда доносились тихие стуки — а возможно, мне только казалось, — но больше ничего. Весь подвал был, очевидно, звукоизолированный. Стены, скорее всего, блочные, и покрыты минеральной ватой, на вид напоминающие турецкие сладости. Похожие стены были в тату-салоне, где я била себе обычно татуировки. Но здесь стены выглядели куда толще. Потолок был покрыт тем же самым, а на полу лежал красный обшарпанный ковер. А под ним — бетонный пол. Я пыталась отскрести немного ваты от стены — вдруг за ней все-таки не блоки, — но у меня ничего не вышло. Получилось выковырять несколько кусочков волокна, да и все.. Интересно, что он там наверху готовил, подумала, принюхиваясь. Есть хотелось просто зверски. Я много часов смотрела на поднос с едой, уговаривая себя ничего не есть из того, что этот ублюдок мне принес. Но вскоре сдалась, сказав себе, что от этого «бойкота» никому не станет хуже, кроме как мне самой. И съела все, что было на подносе. Было очень вкусно. Хотелось еще, хотя на подносе не было ничего особенного. Но когда ты знаешь, что это единственная на ближайшее время еда — все сразу становится в сто раз аппетитнее и вкуснее. Я достала из пачки сигарету, чиркнула спичкой, подожгла и закурила. Курила уже пятую сигарету. Много за раз курить не стоило — пригодиться еще на потом, считала я. Вдруг Дин больше не удостоит меня такой чести. Значит, нужно экономить. Когда было так плохо, что хотелось умереть — курила сигареты. Если было грустно и скучно — не курила, находила себе другое занятие. «Сейчас бы моих лекарств сюда», — мечтала я, чувствуя, как щупальцы страха начинают сдавливать глотку. Хотя бы одну таблеточку. Бросаешь в рот, запиваешь водой и ждешь. Страхи исчезали, тревоги испарялись. Не зря выписывают, они и вправду помогают. И ты просто существуешь, как обычный человек. Тебе хорошо. Ты ничего не хочешь. Это было блаженное чувство. И поверьте, как человеку, который раньше почти каждый день жил в аду: просто существовать, даже пусть в скуке — для многих райское ощущение. Через несколько часов (так мне казалось, по крайней мере) пришел Дин. Спустился по лестнице, в руках нес мой блокнот и несколько ручек. На нем были новые джинсы — почти черные и серая футболка. На голове — джинсовая кепка. А она ему очень подходила. «Надеюсь, в ней же и сдохнешь», — проговорила я внутри себя, наблюдая за ним. — Эй, милая, — Дин пододвинул к себе стул, стоявший у сломанного стола без ножек, и сел. — Привет. Как твои дела? Я тебе кое-что принес. Протянул мне мой блокнот и ждал, пока я возьму. Я взяла. А как иначе? Но быстро и неблагодарно, как бы говоря: «Это и так мое!» Дин хмыкнул и слегка изогнул губы в полуулыбке. Наклонился ко мне, протягивая несколько — штук пять — шариковых ручек. Все разных цветов. Среди них были черная и синяя — это главное. Все остальные мне были особо ни к чему. — Подумал, ты захочешь порисовать что-нибудь или снова начать сочинять стихи. Ну, что угодно. — Он откинулся на спинку старого стула. На ножках почти полностью облупился лак. Руки положил на колени, растопырив пальцы. Ноги — широко расставлены. — Без тебя скучно, — сказал он. Я лишь покачала головой и мрачно фыркнула. «О, точно! Жалко, что мы не сидим сейчас с тобой в обнимку и не обсуждаем твоих будущих жертв за чашкой чая. Вот это упущение с моей стороны! Прости меня!» — Не неси ерунды, черт подери, — прошипела я сквозь зубы и резкими движениями открыла блокнот. Лучше порисую, подумала я. Мне надо было отвлечься. К сожалению, я не умела хорошо рисовать, а иначе нарисовала бы Дина, насквозь проткнутого множеством кинжалов. В итоге, я выводила на белоснежной бумаге палочки и кружочки, лишь бы просто не смотреть на него и не слушать его этот сумасшедший бред. — Это правда. Мне не хватало тебя. Я даже подумал, может, не стоило тебе ничего рассказывать, но так было бы неправильно. Ты заслуживаешь правды. Дин встал со стула и просто ушел. Я уже подумала, что насовсем, но нет — через минуту его шаги снова послышались на лестнице. Он спустился с новым подносом. На нем лежало несколько кусочков пиццы, снова кофе и тарелка с большим куском торта. Белоснежный, нежный. С чем именно торт — я знать не могла. Как и с чем пицца. Но одно знала точно: теперь я ненавижу пиццу, ведь именно с нее начался весь этот кошмар. — Понимаешь, почему неправильно? — Дин вернулся к прежней теме. Поставил поднос на стул и глубоко вздохнул, потерев шею. — Тогда я бы просто был обманщиком. И ты любила бы того, о ком даже ничего не знала. Я бы так не смог. Я хотел, чтобы ты полюбила меня таким, какой я есть. Со всеми плюсами и минусами. Я подняла глаза от блокнота. — А если нет? Допустим, я не собираюсь тебя принимать. Что будет тогда? Ответ был очевиден изначально. Дин закусил внутреннюю сторону щеки. — Не хочу об этом думать. — Да, ты убьешь меня, — напомнила я, с отвращением смотря на него. — Тебе придется. Ты сам так сказал. — Надеюсь, не придется, — с досадой произнес он. Я вырвала страницу из блокнота, скомкала и швырнула на пол. И так много раз. Да, я мусорила. Имела право. Я была в рабстве. Могла позволить себе все, что хотела. Я закрыла блокнот и склонила голову набок. — Скажу всего раз. Я ни за что не позволю себе любить тебя. Ни после всего. Ясно тебе? Даже не думай об этом. Забудь! Просто забудь! — я сорвалась на крик. Смелость вспыхнула с неожиданной силой. Оттолкнувшись от стены, я встала на колени, глядя на него снизу вверх. Затем быстро поднялась во весь рост, не сводя с него глаз, которые саднило от адреналина и слез. — Ты — чудовище! Настоящее чудовище! Знаешь, как говорила моя тетя про таких, как ты? — я стиснула в кулаке шариковую ручку. — «Лучше бы у его матери сделался аборт!» Дин никак не ответил. Просто шагнул вперед, прищурился, а затем занес руку и ударил меня по щеке с такой силой, что я потеряла ориентацию и рухнула на матрас. Лицо запылало огнем. — Не надо так говорить, — холодно произнес он, начиная уходить. Внутри меня что-то надломилось. Я перестала чувствовать страх. Я вскипела, вскочила и набросилась на него, желая воткнуть ему ручку прямо в глаз. Когда я почти достигла цели — его мерзкой морды, — меня с силой отдернуло назад, словно кто-то потянул за невидимую веревку. Не хватило длины цепи. — Поешь, — брезгливо произнес он, обернувшись. — И успокойся. Пока рано что-либо решать. Но я умоляю тебя, подумай над тем, что я говорил тебе. Ладно? Дин оглядел меня с ног до головы. Волосы и одежда на мне пока что были чистыми, но через неделю или чуть больше, я была уверена, непременно начну выглядеть как болотная кикимора. — Мне не хочется тебе хоть как-то вредить, Райли. Но придется, если ты будешь неправильно поступать. Спокойной ночи. Спокойной ночи? Я думала, был день. Дин огорченно соединил пухлые губы в тонкую линию. Почесал затылок, глядя на меня из-под бровей, и ушел. На сей раз окончательно. Снова появился желтый квадратик света, когда дверь наверху открылась. А когда захлопнулась — меня окружила полутьма. Послышался звон связки ключей. Я просто ненавидела этот звук. Ключ несколько раз повернулся в замочной скважине, и наступила полная тишина. Я осталась в одиночестве.