В плену уродливой тишины (18+)

Прошло две недели (так сказал Дин), с тех пор как он поднял на меня руку, а точнее — избил до полусмерти, не оставив на мне почти живого места. В тот день я испытала такую боль и ослепляющий, парализующий страх, что после мало что еще почувствовала. Но одно чувство всегда было со мной, сопровождало каждый проклятый день: ненависть. Но затем на смену пришло непонимание. Непонимание сменила густая, удушающая безысходность. Теперь же — я просто смирилась. Я больше не знала, кто я и зачем существую. Разум превратился в двухполосное шоссе без правил, покрытое льдом: одна мысль врезалась в другую, создавая столпотворение и страшнейшие аварии. — Дай посмотреть, — сказал Дин и провел пальцами по линии челюсти, чуть приподняв мою голову. Пытался оценить нанесенный им же самим ущерб. Я оттолкнула его, издав противные хлюпающие звуки. Но Дин не отступил — он жаждал видеть мое лицо. Глаза его выражали сочувствие. Но вот вины я не увидела. Он должен был, обязан был чувствовать эту долбаную вину! Я дернула головой, прогоняя тошнотворные воспоминания. Но они назойливо лезли в голову, как термиты в узенькую щель, разъедая последние островки разума: — Ты хорошо знаешь, что это все из-за тебя! Ты, как обычно, все портишь! Хватит уже, — причитал он излишне ласково, его тон резал слух. — Дай себе шанс быть счастливой! Хотя бы раз в жизни! Стал бесцеремонно втирать пальцами заживляющую мазь мне под глаза. Следом он смазал руки, словно я — поросенок перед отправкой в печь. За раз на меня ушел почти весь тюбик. Пахло лекарствами и его близостью — тошнотворным коктейлем. Дин сфотографировал меня, когда закончил. Со всеми этими гематомами и кровоподтеками. Сказал, что в этом нет ничего уродливого. Что все это выдумано людьми. И что люди много чего еще выдумали, чтобы усложнить жизнь каждому жителю этой планеты. Лицо все еще болело. В висках стучало при каждом движении. Однажды я попыталась рассмотреть себя в отражении металлической ложки, но увидела лишь уродливое нечто с черными волосами. Я хотела верить, что на самом деле выгляжу не так. — Я люблю тебя! И не хочу больше никогда так поступать! — виновато пробормотал Дин, шмыгая носом. Стоял передо мной на коленях и умывал мыльной губкой мое тело. Старался не делать больно, но у него из этого мало что выходило — все мое тело покрывало разноцветное множество гематом. Словно художники на мне замешивали краски для создания нового, идеального оттенка. Оттенка страдания. — Я доставил тебе боль, я знаю! Но только чтобы ты могла отличить любовь от ненависти. Чтобы ты ощутила, что такое такое боль. Если бы я ненавидел тебя, стал бы ухаживать за тобой сейчас? Стал бы и дальше с тобой тут возиться? Слова любого психа, подумала я. По моему исполосованному лицу стекала мыльная вода. Соленая, как слезы, которых у меня уже не осталось. — Дай руку, Райли, — произнес Дин и сразу же обхватил мою кисть. И стал намыливать мне руки, словно происходило священнодействие. Принято считать, что сумасшедшие, душевно больные люди смеются над пальцем и бегают без штанов по улице с высунутым языком, но нет. Иногда безумие выглядит совершенно нормальным, если хорошенько не приглядеться. И от этого было в тысячу раз страшнее. В последние время стало заметно прохладнее, и, конечно же, я заболела. Дин принес мне вчера теплые одеяла, но этого было недостаточно. Он и сам это знал. Это было видно по тому, как он забеспокоился о моем здоровье, когда узнал о болезни. Боялся, что его игрушка сломается. Если я заболею — могу подхватить воспаление легких, и тогда мне будет не до его жестоких игр, не до размышлений о том, что мы «созданы друг для друга». Нет, тогда я буду занята выплевыванием легких, поднимется температура, а потом, я надеялась, наконец-то умру. Если мне не окажут должной помощи. Он то и дело носил мне горячий чай, грелки, пуховые одеяла. А сегодня притащил даже обогреватель. Сказал, чтобы я не выключала его. Даже ночью. Пусть мне будет тепло. Вечером одного из бесконечно одинаковых дней, Дин составил мне компанию. Я клевала носом, когда он стал рассказывать мне историю про свою чертову собаку: — Моя милая Тэлута… — проговорил он, сидя на стуле и копаясь охотничьим ножом в ногтях. Я слышала его голос откуда-то издалека. Веки смыкались, дыхание замедлялось. — Его хотела убить Са... — резко осекся он. — Не важно. Обойдемся без имен. В общем, ее намеревалась убить последняя девушка, которая была тут до тебя. Под кожей запрыгала тревога, и я взбодрилась. Почесала бровь, стараясь сосредоточить свое внимание на нем. Не перебивала, не издевалась над ним. Последняя дерзость стоила мне месяца мучительных болей и тяжелых, бессонных ночей. Я научилась молчанию. — Ты слушаешь? — спросил Дин и сказал, что вообще-то некультурно вот так игнорировать человека, когда он тебе обнажает часть своей души. Пошел. Ты. Когда Дин поймал мой взгляд, он поджал с укором губы и продолжил: — Так вот. В один день эта сучка сбежала… Эти слова вонзились мне в живот как холодные клинки. А еще разожгли во мне огонь — пламя свободы. «Кто-то смог сбежать! Кто-то смог покинуть этот ад. Выбраться отсюда» — ликовала я внутри себя. Может, и у меня получится? Но в мозг молниеносно прокрался пессимизм, и надежда погасла так же быстро, как вспыхнула, оставив после себя лишь пепел. И я просто стала слушать дальше. — Она почти смогла. Она была бойкой, этого у нее было не отнять. Храброй. — Дин смотрел вниз — в пол, и перед его взором, я так думала, возникло лицо этой девушки. Хотела бы я тоже увидеть ее. Увидеть лицо той, кто почти смогла победить. — Она даже пересекла порог дома. Я тогда подумал, что мне пришел конец, — он весело усмехнулся. — Моим последним шансом была Лута. Так я коротко зову Тэлуту, — пояснил он и поскреб ногтями щетинистую щеку. — Я дал ей команду: «взять». Та ринулась в погоню и нагнала ее у забора. Вцепилась мертвой хваткой в плечо и стала тащить ко мне. Моя девочка… С мерзкой, самодовольной кривой улыбкой он предался воспоминаниям о верности своей собаки. — Но потом эта сука поранила ее! Проткнула глаз отверткой… — уже более жестким тоном сказал он. «Правильно, — с тихой радостью подумала я. — Так этой одноглазой твари и надо». — До сих пор не понимаю, откуда она взяла эту чертову отвертку! Где раздобыла… Он усмехнулся и добавил, что, видимо, это и есть карма. Теперь его любимец пострадал от человеческих рук — так же, как собака его отца, которую этот больной ублюдок отравил крысиным ядом. Круг замкнулся. Зло, как известно, порождает зло. Дин выпустил густой дым меж губ и затушил сигарету о пепельницу, на которой задержал озабоченный взгляд. Ничего больше не говорил. Только смотрел на эту пепельницу, как завороженный, изредка моргая. Это была та самая пепельница, о которой я думала долгие часы и пыталась понять, зачем он вообще заговорил о ней, когда я спросила его, что еще ужасного он натворил. Что было такого в ней — я так и не узнала. Белая, с неровным рельефом. Одним словом — невзрачная. Покрыта лаком. Я бы такую не купила даже по огромной скидке. Может, это пепельница принадлежала той самой девушке, которая чуть не убила его собаку? Да нет, бред какой-то, подумала я. Но дурное предчувствие сжимало спазмом низ живота. — Получается, она так и не смогла сбежать? — зачем-то спросила я, хотя ответ лежал на поверхности изначально. Просто мне нужно было услышать это от него.: — Нет… — Голос его был тихим, почти ласковым. Он наклонился вперед, будто делился секретом, и наконец взглянул на меня. — Это невозможно. А иначе… откуда она здесь? — Он озабоченно улыбнулся. — Спроси ее сама, Райли, смогли ли она. Дин кивнул на пепельницу у его ног, об которую недавно затушил окурок. — Кого спросить? Я не понимала. Ногу свело судорогой. Пришлось выпрямить ее и осторожно помассировать. Тело уже тогда знало то, чего еще не осознавал разум. — Ты не поняла? — Дин фыркнул. — Это ее чертова башка. Сердце дико загромыхало в груди, словно грузовик, перевозивший что-то тяжелое, наехал на булыжник. По ногам прошелся ледяной холодок, вызывая новую судорогу. — Чт… что? Во рту появился отвратительно яркий привкус мяса — на обед был мясной рулет. Меня резко начало тошнить, как если бы мне сообщили, что этот рулет был сделан из крысиных хвостов. — Пепельница. Это ее череп. Заметив мою реакцию, взгляд Дина смягчился. В глазах его замигала очень бледная, но все же частичка вины. А что творилось у него на лице потом — я не знала. Мир сузился до необходимости схватить ведро и засунуть в него голову, выворачиваю кишки. А Дин тем временем продолжал: — Я не хотел этого делать. Хотел просто убить. Как всех остальных. Забрал бы ее волосы, в крайнем случае. Чего попросту добру вариться в щелочи? — Он вздохнул, шаркая подошвой сапог по старому ковру. — Но я не смог простить ее за то, что она обидела мою девочку. Это была чистая месть, — твердо заключил он, уверенный в своей правоте. — Ведь из-за нее моя Тэлута теперь одноглазая. Я вытерла рот дрожащей ладонью. — Но знаешь что? Отвечать я не стала. Что и не требовалось. — Теперь я частенько смотрю на это, — он наклонился и подтолкнул пепельницу пальцем, что пепельницей когда-то совсем не являлась. — И понимаю: эта сука не сбежала! Не избежала наказания за то, что натворила! — Стал кричать он. — Что вот она! Она здесь! Никуда не делась! Лишилась головы за свой поступок! Дин утробно зарычал и ударил ногой по пепельнице. Она проскользила, перевернулась и приземлилась у моих ног. Почти коснулась пальцев. Я дернулась, заползла на матрас и прижала колени к груди. Старалась не смотреть на эту штуку. О, Господи, я стряхивала пепел в чью-то черепную коробку, в ужасе подумала я. Я трогала это, рассматривала, держала в руках. Даже нюхала, чтобы понять, что в ней такого. Мои пальцы помнили ее шершавую, лакированную поверхность. — Теперь ты знаешь, — прошептал Дин и поднялся с низенького стула, на котором сидел все это время. Схватился за фотоаппарат, который вечно носил с собой, и щелкнул меня несколько раз со вспышкой, как профессиональный фотограф. Свет резал глаза, оставляя после себя темные пятна. Недавно я с ужасом поняла, что те вспышки, когда мы втроем только приехали сюда — мне не приснились. Ублюдок давно стал фотографировать меня. Собирал коллекцию. Коллекцию тех, кого обязательно сначала очарует, а потом убьет. Что еще он хранил там? — Ты можешь и дальше меня ненавидеть. Но в глубине души ты знаешь, что ничем не лучше. Ты хотела убить своего отца. Отомстить за маму. Я видел твой дневник, можешь не отрицать, — хладнокровно парировал он, поставив ногу на первую ступень лестницы. Он собирался уйти, оставив меня наедине с только что раскрывшимся, отвратительным секретом. Оставив меня наедине с кошмаром, ставшим теперь осязаемым. Значит, он читал мой дневник. В тот день, когда я впервые задумалась сбежать после ночи, когда я думала, что он изнасиловал меня. Он что-то мне подмешал и заставил думать, что я схожу с ума. А сам зачитывался моим дневником, и узнавал обо мне, что требовалось знать. — Да чтоб ты сдох! — закричала я, не в силах видеть, как он безнаказанно поднимался по лестнице. Я бросилась к краю матраса, схватила пепельницу и швырнула со всей дури в него. Пепельница угодила в стену, и кусок черепа (я не собиралась больше называть это пепельницей) упал на ступеньки с глухим стуком. И раскололся надвое, как кокос. Дин не обратил на это внимания, словно ничего и не слышал. Вскоре его сапоги пропали из вида, а стук каблуков перестал быть слышен. А потом он… запел. Да, запел. Стал напевать веселую песню, прокручивая ключ в замке. Потом послышался такой привычный мне уже громкий хлопок. Самый отвратительный звук на свете, не считая голоса Дина.

***

Щека — прижата к плечу. Шея затекла. Я неотрывно пялилась в стену, на которой нарисовала восковыми карандашами голубые облака (белого не было), ярко-желтое солнце, телевизор, который получился кривым, музыкальные ноты и таблетки: розово-голубые капсулы. Несколько раз написала на бетонном полу свое имя и фамилию. Это было вчера, когда ушел Дин. Сегодня день был «повеселее» — я красила себе ногти. Теми же самыми восковыми карандашами. Они ложились неровно, оставляя жирные полосы. Пародия на уход за собой. Лето уже почти подошло к концу. Так сказал Дин. Он теперь — мой календарь. Был конец августа. Скоро осень вступит в свои законные права, приняв эстафету на ближайшие три месяца. В подвале становилось все холоднее и холоднее. А ночью — особенно. Холод пробирался под одежду, сливаясь с холодом внутри. — О чем ты думаешь? — прошептал Дин. Он сидел над моей головой. Ноги согнуты в коленях, взгляд устремлен на меня — я видела это боковым зрением. — Ты так долго уже молчишь, Райли. Вспышка. Щелчок. Вспышка. Щелчок. Он снимал документальный фильм о моем угасании. Кадр за кадром. С недавних пор Дин стал садиться около меня. Конечно же, забирая у меня все, чем я могла убить или покалечить его. И, что самое главное — я позволяла ему. Я не видела больше смысла пытаться ему навредить. Если умрет он — вскоре умру я тоже. Хоть это был и не самый худший вариант. Ключей от кандалов у него все равно не было. С собой. Я ужа пыталась сбить его с ног и залезть в карман. У меня, конечно, ничего не получилось — Дин был намного сильнее меня. Дин все понял, и добровольно вывернул карманы. Показал, что они пусты. Заверил, что не носит ключи с собой. И что мне лучше принять тот факт, что без него я — просто никто. Я это быстро усвоила. Он был прав. — Райли? — Дин наклонился, чтобы видеть мое лицо лучше. И простодушно улыбнулся, вскинув брови. — Земля вызывает Райли. Проснись. Его голос был мягок, как если бы он поздравлял меня с днем рождения и просил задуть свечи. Он весь день снимал меня: как я сплю, как лежу. Задавал кучу вопросов — тоже снимая на камеру. Он говорил, что исполнит мою мечту: снимет меня в своем фильме. Обещал, что я стану его главной, единственной героиней. А потом стал показывать мне какие-то жуткие фотографии. Сначала мне показалось, что это кадры из новостных сводок, но… На каждой была девушка. Все совершенно разные. В глазах — паника и страх. Затем другие фото, сделанные позже. На них все те же самые девушки, но уже мертвые. Бледные, потемневшие. «Вот, что бывает с теми, кто живет не по совести, кто не хочет меняться. Кто продолжает быть мразью», — объяснял он ласково, пока я сдерживала слезы, стискивая в кулаке край своей поношенной футболки. Я отвлеклась от рисунка таблетки, на который не моргая пялилась и снова прикрыла глаза, ощущая теплое дыхание мерзавца на своей щеке. — Я ни о чем не думаю, — с опозданием ответила я. На самом же деле, думала о том, как много у меня было перспектив до приезда в этот дом. До встречи с настоящим злом. До встречи с Дином. О том, что больше никогда не увижу солнца. Ни кроваво-красного заката, ни рассвета, когда кругом тишь. Ничего из этого. Мир сузился до этих стен. И скоро сожмется до пластиковых стен в бочке с щелочью. Дин ткнул пальцем меня в нос и назвал меня самой большой лгуньей. Я не отреагировала. Сквозь закрытые веки снова увидела яркий свет фотоаппарата. Интересно, когда настанет время для моей последней фотографии? Какой будет месяц или день недели, когда на этом фотоаппарате будет уже мое фото с бездыханным телом? — Ты думаешь о том, как тебе было хорошо. Со мной. Наши беседы до утра на веранде, как мы с тобой весело проводили время на кухне, — свет фотоаппарата отчаянно пытался пробиться через полузакрытые веки. — Как мы делили невзгоды и горести жизни. Да ведь? — Снова включился фонарь. — Скажи на камеру, как хорошо тебе было, милая. Пальцы Дина утонули в моих окрепших от грязи и пыли волосах, и он принялся массировать мою кожу голову. Я не сопротивлялась. Было очень приятно. По телу пробегали мурашки, когда его теплые пальцы заскользили по шее, а потом и по холодным плечам. Тело предательски отзывалось на ласку, голодное до любого человеческого прикосновения, даже такого. Разум кричал, но тело молчало и подчинялось. — Ты до сих пор считаешь, что я хочу тебя убить? Что хочу тебе зла? — Его тяжелое дыхание щекотало пушковые волоски на мочке уха. Шершавые губы коснулись голого плеча, покрывая короткими поцелуями. Вниз — до самого локтя. Каждое прикосновение оставляло невидимый шрам. Я фантазировала, что лежу на кровати. За окном все еще лето, там весело поют птички, прячась от бродячих, голодных котов на веранде. Еще не рассвело, вставать еще рано. Можно поспать. Поспать. Я медленно, как под шелковое одеяло, погрузилась в вязкий, глубокой сон. Пребывая в пограничном состоянии, представляла, что Дин — обычный сельский парень, живущий на отшибе Карсон-Сити. В нем не было ничего дурного. Ему нечего скрывать. И вот, он целует меня утром в плечо, вернувшись с изнурительной работы на кукурузных полях. Не будит меня. Потому что знает — я очень устала… мне плохо. Так плохо, как еще никогда не было. — Райли? Голос Дина доносился из ниоткуда, и отовсюду. .Я не понимала, реальность это или сладкий сон. Горячие солнечные лучи ударили в глаза, ослепляя меня. Дин стоял в дверях с подносом фруктов. Поднос был такой большой, что почти не было видно его красивого лица: там и дыня, и арбуз, виноград, ананас. Всего так много, что думалось — такие подношения дарят богам, никак иначе. Дин был босой, в черных шортах и синей футболке с фотографией моей матери на груди. Мама на ней улыбалась, но была без глаз. А улыбка такая неестественная и широкая, как натянутая нитками. Кошмар наяву. — Сними это! — закричала я, но ни звука не вырвалось из моего рта. Я вскочила с кровати, чтобы разорвать эту футболку в клочья прямо на нем, но как только ноги коснулись пола — он провалился подо мной. Уже через секунду я куда-то плыла. На байдарке. Вокруг теплая, почти горячей вода — я проверила температуру пальцами. — Райли? — услышала я громко свое имя, но доносилось оно сверху. Бог разговаривал со мной? Я полетала на байдарке вниз прямо с обрыва. За спиной громко, как лопасти только что приземлившегося вертолета, шуршал водопад. Я выпала из байдарки и ударилась лицом в крепкую воду. Я распахнула глаза, барахтаясь, как вынутая из воды рыба. Кругом бело. И везде вода. Я снова сидела в байдарке. Нет… это была ванна. Вода была горячая — набрали не так давно. Пар стелился над поверхностью. Пахло стиральным порошком, стиральная машинка шумно гудела. Реальность возвращалась обрывками. Я попыталась встать, но поскользнулась и шлепнулась обратно в воду, будто кто-то потянул меня за руку. Но рядом никого не было. Огляделась в испуге по сторонам. На бортиках ванны стояли ровным рядом всякие бутылочки и мочалка. Я была в ванной. Все вокруг выглядело точно таким же, каким я помнила. Музей нашей погибшей нормальности. Одна моя рука была прикована цепью к смесителю, вторая — к ножке ванны. Вокруг лодыжек никаких цепей. Глаза отказывались верить во все это. Почему я была в ванной, а не в подвале? Во рту у меня что-то находилось, что я не сразу осознала. Что-то твердое. Я попыталась это выплюнуть, но не смогла — руки не принадлежали мне. Кляп. Я замерла, когда слух уловил, как открывается дверь. Вошел Дин. В руках — полотенце и чистая, глаженная одежда. Он недоверчиво посмотрел на меня из-под бровей, а губы изображали нечто похожее на улыбку. — Привет, милая. Очнулась уже? Я отходил за этим, — он взвесил в руках стопку одежды, прежде чем положить все это на крышку унитаза с большой наклейкой подсолнуха. — Пока ты спала. «А если бы я утонула?» — вспыхнуло против воли в разуме, что было довольно глупо. Ведь мы говорили о человеке, который явно был не в себе. Ладно, подумала я, спасибо уже на том, что не сварил из меня в котле суп, как в страшных сказках про ведьм, а просто оставил лежать в горячей воде. Я хотела спросить, что происходит, но мои слова ударились о твердый материал, вставленный мне в рот. — Тебе нужно принять полноценный душ, — Дин пододвинул обшарпанный табурет к ванне и сел. Отвел от моего лица мокрую прядь волос. И потянулся за гелем. — Я надеюсь на твое содействие, Райли. Все, что делается — все для тебя. Всегда помни об этом. Дин держал бутылочку на весу и терпеливо ждал, пока я подставлю ладони. Когда осознал свою глупость, то ойкнул и все сделал сам: выдавил довольно много белой жидкости мне на плечи, пахнущей сиренью. Начал намыливать меня. Я пыталась прятать от него свою обнаженную грудь, но выходило так себе. Стыд был роскошью, которую я уже давно не могла себе позволить. Но инстинкты все еще жили во мне. — Я знаю, что ты поступишь правильно, — заверил он и схватил бутылочку шампуня. — Видишь? Я дал тебе возможность подняться сюда. Принять горячий душ. А после мы тебя оденем и пойдем и пообедаем, как нормальные люди. Я не двигалась. — Я ведь могу тебе доверять? Иначе мне придется тебя снова запереть там. А там так холодно... так плохо, — он поморщился, как если бы заныло плечо. — Уже не лето, становится все холоднее. Дин схватил мочалку, что я привезла с собой — розовую, пышную, и протянул мне. Когда снова понял свою оплошность — цокнул языком и достал связку ключей, быстро освободив мою правую руку от наручников. И предупредил, чтобы я не снимала кляп. А если стану кричать — то он сегодня же убьет меня. Прямо так и сказал. Бесцеремонно. Он ушел, оставив меня одну. Рискованно, но мы знали правила игры. Крик — и мне конец . Сказал, что я могу пока полежать в ванной, расслабиться. А он пока займется обедом, который, он сказал, был уже почти готов. «Осталось добавить зелень и приправы. Готовлю зеленый суп с мясом и яйцами. Тебе понравится, вот увидишь. Это мой личный, особенный рецепт», — его слова. А может, из меня все же сегодня приготовят обед, подумала я. Мысль проскользнула тихо и спокойно. Мне с недавних пор стало понятно, что в мире все возможно...