В плену уродливой тишины (18+)

Я уже долго лежала в ванной. Свежевымытые волосы приторно пахли яблоком. Мне было хорошо. Смотрела в потолок, слушая, как с кончика крана срываются капли и падают с бульканьем в воду. В голове гулял ветер — я ни о чем не думала. Только о воде, в которой отмокала, о ее тепле, и о вкусном супе, пряный аромат которого пробирался ко мне из-под деревянной двери. Я уснула, а когда проснулась — заметила, что вода снова стала прохладной. И надо мной стоял Дин. Улыбался. — Вставай. Я нехотя протянула ему руку. Пальцы Дина крепко сомкнулись у меня на запястье — на тот случай, если я решу сбежать, когда мы выйдем в гостиную. Я принюхалась к запаху дома и почти заплакала: так хорошо снова оказаться там, где, как мне когда-то казалось, безопаснее всего. Но рай стал адом. Ангелы сбросили белые одеяния и показали свое истинное лицо — приспешников зла. Перед тем как выйти, я обернулась на зеркало — к реальности. И содрогнулась, увидев свое отражение. Лучше бы я не видела этого. Мне казалось, шрамы не так страшны. Я ошибалась… Дин усадил меня за стол, за которым я не сидела несколько месяцев. И снял кляп, снова предупредив, чтобы я молчала. Иначе, сказал он, ему придется меня лишить возможности кричать. Я не стала уточнять, что именно это значит. Затем раздалось жужжание, щелчок — и его рука тоже оказалась в наручниках. Мы были прикованы друг к другу. Теперь, если я попытаюсь бежать, то только вместе с Дином, волоча его за собой, как мешок с картошкой. Что было полным абсурдом. За окном все еще гуляло лето, но какое-то увядающее: солнце не светило, небо — холодное, серо-розовое, птицы чирикали теперь куда реже. Улетали. Вот бы и мне с ними. На столе стоял фотоаппарат. Ремешок обвивал его, как змея, охраняющая гнездо. Я ненавидела эту чертову штуковину. — Ешь, пока горячий, — проговорил Дин, ковырялась ложкой в тарелке. Он отправил в рот кусок курицы, смахнув языком мелкую зелень с губы. У меня заурчало в животе. Я сидела, как кукла. Ничего не трогала. Боялась есть тратить на это время… Я не знала, сколько времени у меня осталось здесь, наверху. Мне хотелось насладиться каждой мелочью обычной жизни. Хотя бы просто подышать! Свежим воздухом, от которого я успела отвыкнуть. Здесь он был совсем другим. В подвале — спертым и тяжелым, словно дышишь метаном. — Почему не ешь? — спросил Дин, вытирая рот тыльной стороной ладони. В одной руке у него была ложка, в другой — тонкий ломтик хлеба. Я ответила правдой: — Поесть я всегда успею. А вот всем этим — я обвела взглядом комнату — хочу насладиться в полной мере. Я очень давно не видела улицы. Да и вообще ничего. Поэтому, если ты не против, — я закусила губу — я просто посижу. Мир вокруг нас прекрасен, если хорошенько присмотреться. Много чем можно наслаждаться, что на первый взгляд кажется скучным и обыденным. — Я мог бы оставить тебя здесь. До вечера. — Он сжимал и разжимал пальцы на ложке. Взгляд — внимательный, оценивающий. — Ночью нельзя, ты сама понимаешь. Сердце екнуло. Оно ликовало вместе со мной. Мысль, что я могу провести здесь целый день, наполнила меня тихой, искренней радостью, в которой было дико стыдно признаться даже самой себе. — Да, понимаю, — пробормотала я, стараясь скрыть восторг в голосе. Я взяла ложку. Долго вглядывалась в тарелку, как в карту будущего. Есть за настоящим столом, в чистой одежде, без цепи на ноге — это казалось настоящим чудом. Я стала есть, опустошив тарелку меньше, чем за что минут. А потом Дин сделал то, чего я никак не ожидала… На улице, как мне помнилось, воздух был свежим, бодрящим. Мне хотелось стоять часами и просто вдыхать его. Кожа приятно холодела, но уже не от сырости подвала, а от осеннего, пахнущего костром ветра. На ногах у меня были балетки, а на плечи накинут плед. Дин разрешил мне постоять в дверях, не выходя за порог. Думала, он шутил, когда предложил проветриться. А он рассмеялся и сказал, что любит меня даже больше, чем прежде. За то, что я стала ценить то, чего никто до меня не мог оценить. Я обняла себя за локти, как старого друга. Так оно и было — я оставалась единственным другом самой себе. Так продолжалось годами, и так будет всегда. Шмыгнула носом. Простуда не отпускала. Дин встал сзади и обнял за талию. Уткнулся носом мне в затылок и глубоко вздохнул. Поцеловал ниже уха. Его дыхание согревало кожу, заставляя покрыться мурашками. Он начал нежно массировать мои плечи. Я замерла. Быть рядом с ним — все равно что играть с зажигалкой рядом с бочкой бензина без крышки. Веки налились тяжестью. Я пребывала в блаженстве, и не хотела, чтобы это заканчивалось. Я ненавидела Дина, презирала его, желала ему самой жестокой смерти, но не могла отказаться от того, что он предлагал. Глоток свободы. Кто откажется? Я невольно откинулась затылком ему на плечо. Позволила себе эту короткую передышку перед тем, как снова возненавижу его, запертая в привычной мне уже клетке. Дин глубоко вздохнул и притянул меня ближе к себе. Его пальцы впились в мои бока. Медленно прошлись по ребрам, которые все еще болели. Боль. Никто не причинял мне столько боли, сколько он. На глаза навернулись слезы. Мне было стыдно, что я не сопротивляюсь. Не рвалась, не боролась. Стыдно, что мне действительно было хорошо в объятиях этого чудовища. — Райли, останься со мной, — прошептал он так, будто у меня был выбор. Будто он мог меня отпустить. Нет. Мы оба знали, что значат эти слова. Если откажусь от его «любви» — неминуемо исчезну из этого мира. Он убьет меня. Ему придется. — Пожалуйста, милая. Не губи нас. Мы же с тобой… — бормотал мне на ухо, целуя шею. Его зубы зацепили серебряную цепочку с кулоном-тайником, внутри которой была фотография маму. Губы предательски дрожали. Я сдерживала рыдания, но слезы уже во всю текли по лицу, забиваясь в морщинки у рта. — Да, — выдохнула я, не двигаясь. — Хорошо. Я не хотела этого говорить. В животе заурчало, ребра разболелась, словно все мое тело было против. Но я понимала — так будет лучше. Так надо. Я должна полюбить его… Дать ему то, что он хотел. — Я… хочу дать нам шанс, — прошептала я. Конечно же, это была ложь. Сладкая, спасительная ложь. Она обволакивала мою душу, как густой сироп. Хотелось закашляться и сказать, чтобы он не смел трогать меня. Но я не могла. Не могла… Дин, будто я состояла из фарфора, повернул меня к себе лицом. Приподнял за подбородок, вглядываясь в глаза. Провел большим пальцем по линии челюсти, затем по уже затянувшимся бугристым шрамам. — То есть… — он выглядел сбитым с толку, голос стал хриплым. — Ты… правда готова попробовать? — Да, я хочу, — хрипло ответила я. В воздухе пахло мокрой землей и готовящегося в печи сладкого теста. Дин резко притянул меня к себе, и мы грубо врезались друг в друга. Было больно. Схватил меня за голову и жадно впился в мои губы, выбив из меня сдавленный стон. Мои руки безвольно повисли вдоль дела. Я замерла. Не знала, что чувствовать. Как реагировать на поцелуй монстра. Поцелуй становился все агрессивнее: он укусил меня за губу, будто хотел оторвать. Я зажмурилась — и этого хватило, чтобы он успокоился и отступил. Кожа горела в тех местах, которых касались его шершавые пальцы. Мне захотелось оттолкнуть его, когда он надавил на один из них. Стало больно. Но не физически. Каждое его прикосновение к лицу напоминало: отныне мое имя — Урод. Дин шумно выдохнул, как если бы вынырнул из холодной воды, и прижался лбом к моему. От него пахло пивом, куриным супом, что мы недавно ели, и мятной жвачкой. Боже, как я хотела пива. Или вина. Водки. Чего угодно крепче. Может, даже яда… Я хотела забыться. Стереть все, что пережила. Стереть себя.

***

Я стряхнула пепел и выпустила дым через нос, когда мы уселись на веранде. Дин вручил мне пачку сигарет и сказал, что я заслужила немного отдыха. Вспомнить былое. И сам сел рядышком. Между нашими запястьями болталась блестящая цепь. Был вечер, темнело. Мы были спрятаны от всего остального мира. Перед нами, под верандой, росли белые гортензии и фиолетовые ирисы. Мама любила ирисы. Это были ее самые любимые цветы. — Который час? — спросила я, взглянув в фиолетовое небо. Курила уже вторую сигарету. Стряхнула пепел на пол. Дин сказал, что потом подметет. Пусть подметает, подумала я. — Без двадцати семь, — ответил Дин, опуская руку, на которой были наручные часы, и его пальцы коснулись моей ладони. Я отдернула руку — и сразу пожалела об этом. Нужно было делать вид, что я стала ему полностью доверять. Он заметил это и посмотрел на наши руки, но промолчал. Я подняла ноги на оттоманку и нащупала его руку между нашими креслами, подцепив его мизинец. Дым вился кольцами у моего носа. Он повернул голову. И взглянул на меня таким влюбленным взглядом, каким никогда не смотрел прежде. Он был горд мной. Горд тем, что я наконец сделала первый шаг с тех пор, как оказалась в заточении. Точнее, ему так казалось. Запомните: ничто и никогда не должно вас заставить полюбить плохого человека. В какой бы ситуации вы не оказались, как сильно бы вам не казалось, что вы любите. А то, что ваша ситуация будет хуже и сложнее, чем моя — это вряд ли. Остаток вечера мы провели на кухне. Дин поведал мне истории, от которых становилось не по себе: как отец бил его проводом и всем, что попадалось на глаза, угрожал облить бензином и поджечь за «плохое поведение». Как обвинял его во всех своих неудачах, хотя ему тогда было всего восемь лет. Как заставлял его работать до изнеможения на полях, как называл его распутным ублюдком, когда тот признавался, что ему нравится одна девочка из школы. И про шрам, пересекающий губу, в который я когда-то была безумно влюблена… Оказывается, это тоже рук его папаши. Он полоснул его по лицу кухонным ножом, когда узнал, что тот курит и сквернословит. Мне не было жаль Дина, но кто знает, что могло в итоге получиться, если бы его отец не был таким чудовищем. Вдруг у меня был бы шанс стать наконец счастливой. А жили бы мы долго и счастливо… Ох. Заткнись уже, Райли. Просто перестань… Потом мы поднялись в мою старую комнату. Дин велел выбрать вещи, которые могут мне понадобиться «там». Он никогда не говорил «подвал», стараясь не называть то, что делал со мной своими именами. — Вот, смотри. Классная кофта, — Дин поднял черную вязаную кофту с белыми крестами. — Мрачновато, зато очень теплая. Бери. И не спорь. Он бросил ее на кровать, к остальной куче. Остальное запихнул обратно в шкаф и выпрямился. Смотрел на меня, задумчиво покусывая внутреннюю сторону щеки. Я ждала, что он сейчас обнимет меня, как друга перед разлукой. — Ну что, пора? — спросил он почти шепотом. — Обещаю, потом как-нибудь повторим. Ладно? Он сделал шаг ко мне, но я остановила его жестом. — Что такое? — взгляд его потемнел, между бровями залегла глубокая морщина. — Я тут подумала… А нет варианта, чтобы я осталась сегодня здесь? — я отвела взгляд, стараясь скрыть, что откровенно лгу. — Наверху. С тобой. Я увидела, как на его лице разгорелась борьба чувств. — В твоей спальне, — я протянула руку и коснулась пачки сигарет в нагрудном кармане его джинсовой куртки с коричневыми рукавами. — Я всегда мечтала еще раз там переночевать… Мне всего раз довелось. Он напряг челюсть, глаза забегали. — Но ты… ты же не готова. Еще недавно ты хотела меня убить… Не стоит рисковать. — Он мягко ущипнул меня за подбородок. — Не сегодня, милая. Ладно? — Да, хорошо, — выдохнула я. — Как угодно. Я кивнула и попятилась, отвернувшись. Куча одежды передо мной — и озноб при мысли о подвале. Что снова придется туда вернуться. — Поможешь донести это… туда? Я подошла к кровати, чтобы схватить одежду в охапку. Он шагнул за мной, но вдруг остановился — и цепь с глухим звоном натянулась между нами. — Райли… Я почувствовала его взгляд на затылке. — Подожди. Мои губы дрогнули в лукавой улыбке. Он не видел. Я точно знала: сегодня буду спать на кровати. Рядом с ним. С тем, кого ненавижу всем сердцем. — Наручники останутся, — твердо сказал он. — Я не сниму их. Понимаешь? Я хочу тебе верить, но… в общем, они останутся. — Он тяжело выдохнул. — Конечно. Ты не должен просто так начать доверять. — Я фыркнула, сжав губы в скромной улыбке. — Я ведь хотела тебя убить. И хочу до сих пор. Уголки его губ чуть дернулись. — Знаешь, — я осмотрелась вокруг, — я бы не отказалась лечь спать прямо сейчас. День был тяжелым. Или можем… пока телевизор посмотреть. — Нет, — он отмахнулся и быстро провел языком между губ. — Можно и сейчас. Только схожу в туалет, чтобы ночью не вставать. Мне никогда не приходилось стоять рядом с тем, кто справляет нужду, почти держась за руки. Но в тот жаркий августовский вечер — пришлось. Чистила я зубы, кстати, глядя в зеркало. Привыкала к новому лицу. Шесть шрамов. Я посчитала. Розовые, как расплавившаяся жвачка, только светлее. Теперь я взаправду была похожа на чудовище. Зря не ценила свое лицо раньше. Оказывается, я была очень даже красивой… Когда я легла, он выключил свет и предложил положить голову ему на грудь. Я согласилась. И было так ужасно… удобно. Он положил руку мне на голову, и его дыхание вскоре стало глубоким и размеренным. И тогда я поняла, что он уснул. Дождавшись, когда он захрапит, я подняла голову и посмотрела на его лживое, умиротворенное лицо. Хотелось стереть это выражение. Заставить его почувствовать хоть капельку причиненной мне боли. И почему он не боялся, что я убью его во сне? Ублюдок легко поверил мне. Что довольно удивительно, ведь я сама не верила в то, что говорила целый день. Поверил, что я увидела в нем достойного человека. Думать так на его месте было — высшей степенью наглости. У меня не было никакого оружия, которым бы я могла убить его. Все острые предметы в комнате он предусмотрительно спрятал. Умно. Но он не учел другого: отчаяния, которое точит разум острее любого лезвия. И изобретательности, которая рождается в головах этих отчаявшихся. Когда мы возились в ванной, я наскребла отросшими ногтями немного мыла. Да, обычного мыла. Пораскинув мозгами, я решила, что стоит попробовать затереть запястье мылом и попытаться высвободить руку. А почему нет? Однажды я вычитала в криминальной хронике про подобное. Там девушка, которую психопат годами держал в заточении, смогла сбежать. Ее, как и меня, приковали к батарее. Именно этот способ и помог ей вырваться на свободу и добраться до ближайшего полицейского участка. Значит, и у меня имелся шанс. Других вариантов у меня все равно не оставалось — только попробовать. Я подождала еще какое-то время, лежа на широкой мужской груди и слушая, как бьется его черное сердце. Сердце, к которому я часто прежде прислушивалась, когда Дин обнимал меня. И думала, что это сердце единственное, способное меня понять. Я отсчитала десять секунд. «Пора» — сказала я себе и принялась осторожно выковыривать мыло из-под ногтей, стараясь не слишком двигаться. Затем натерла мягкой стружкой запястье, предварительно смочив пальцы слюной. Да, это было мерзко. Но другого выхода не было. Стала сильно тянуть руку вверх, задержав дыхание. Кожа быстро стерлась на запястье и покраснела. Дин пошевелился, и я замерла. Когда его дыхание снова стало выравниваться, я попробовала снова. Ничего. Я начала паниковать. Глаза наполнились слезами, а мышцы под кожей стали дрожать от напряжения. Крутила запястьем, тянула изо всех сил. Рука покраснела, раны дико саднили. И вдруг, когда я уже окончательно отчаялась, ладонь выскользнула. Я выдохнула, зашипела от боли и закусила губу. Обливалась потом. Пришлось снова лечь на него и успокоиться. Времени до утра было предостаточно. Меня дико клонило в сон, веки стали слипались. На задворки моего сознания стали пробираться кадры, как мы слушали с ним классную музыку прошлых лет, жарили шашлык во дворе и заново учились радоваться. «Нет! — мысленно одернула я себя, будто раздражающего ребенка. — Нет! О какой музыке может идти речь? Ты лежишь рядом с психопатом. С маньяком, который снимает с людей скальпы! И держит тебя на цепи! Вспомни, кто такой Дин Хардинг, и выбрось эту дурь из головы. Не смей думать о нем в таком ключе. Он не заслуживает!» Я поднялась и свесила ноги с кровати. Пружины протяжно заскрипели, и в животе зашевелилась паника. Дин перестал храпеть, издав единичный стон. Затем засопел, повернувшись набок. Он и не заметил, что вторая часть наручников теперь свободно болталась. Я медленно встала, стараясь даже не дышать. Кровь отхлынула от лица, когда я обернулась на него. Он крепко спал, словно обнимая себя одной рукой. Ему что-то снилось — он морщился и что-то бормотал. Я надеялась, что самый страшный кошмар. Если доберусь до кухни и вернусь — смогу убить его во сне. Но по двум причинам не стала этого делать: первая — я не умею убивать, я не такой же монстр, как он, а во-вторых — это большой риск. Он сильнее и ловче. И если бы перехватил меня, а он бы перехватил, то убил бы меня. Побега бы он мне не простил. Сердце гулко билось о грудь, как молот о резиновую стену. Ноги дрожали, когда я стала на цыпочках прокрадываться к двери. Подобрала у двери свои балетки. Они мне понадобятся. Я собиралась бежать. Очень долго бежать. Пока не доберусь до ближайшего дома, а лучше — сразу полицейского участка. Обернувшись еще раз, я выскользнула в коридор и стала тихо спустилась по лестнице, подстраиваясь под тиканье часов в гостиной. Бежать сразу не стала — лишний шум мог разбудить Дина, а каждая выигранная минута — была на вес золота. Чем дольше он будет спать, тем выше шанс на спасение, считала я. Тик — один шаг. Тик — еще один шаг. Последние три ступеньки перепрыгнула — я помнила, что они сильно скрипели. Оглянулась еще раз: чисто. Брать ничего с собой не стала. Только натянула балетки на холодные ноги и рванула к парадной двери. «Быстрее, быстрее, быстрее!» — в панике повторяла я шепотом, чувствуя, как онемевшее от страха лицо покрылось испариной, а сердце начало биться в горле. Удары стали такими громкими, что я перестала слышать какие-либо звуки вокруг. Я схватилась за ручку и дернула. Дверь не поддалась, и я ахнула. Но потом заметила ключ — он был вставлен в замочную скважину. Мне повезло. Дин не стал вытаскивать его. Ведь незачем, считал он, я все равно не смогу в одиночку подойти к двери. Но сильно ошибся. Просчитался. Я провернула ключ — три раза, — стараясь это делать как можно тише. Последний щелчок прозвучал, как затвор пистолета. Дернула. Открыто! Дверь распахнулась, и петли жалобно взвыли. В лицо ударил ветер — прохладный и пресный. Внутри сжался холодный узел. Страх и радость смешались вместе. Ноги стали такими ватными и дрожали, что еле держали меня. Я боялась упасть. Я отпустила ручку двери и бросилась бежать. Изо всех сил. Так, как еще никогда не бежала до этого. Сейчас или никогда. Я миновала кресло качалку и спрыгнула с веранды. В голове уже стала прокручивать лучшие варианты, где просить помощи. И куда лучше бежать. И вдруг — меня силой рвануло назад. Ноги так и не коснулись земли, словно я левитировала в воздухе. Я опустила глаза и увидела руки: крупные, сильные с рельефом сухожилий и выступающими венами. Они уже обхватили мою талию, впившись в тело с такой силой, что платье съехало набок, а под ним мгновенно заныла кожа. — Нет! — вырвался из груди хриплый, сорванный крик. Я забила ногами по дощатому полу, извиваясь всем телом, пытаясь выскользнуть, как змея. Впилась ногтями в его кожу, царапая и оставляя на ней красные полосы. Его ладонь грубо накрыла мой рот, вдавливая губы в зубы так сильно, что я почувствовала во рту соленый, резкий вкус — не его кожи, а своей крови. В рот будто насыпали горсть монет. Он пытался затащил меня в дом, но я цеплялся за все, что видела. Ему пришлось буквально отрывать меня от всевозможных выступов, затягивая в дом рывками. Я ухватилась за косяк, пытаясь оттолкнуться ногами от стены — все бесполезно. Его руки сомкнулись вокруг меня снова, и на сей раз окончательно. Казалось, меня сковало железными прутьями. Одна балетка сорвалась с моей ноги. Кувыркнулась в воздухе и бесшумно исчезла в кустах. Я пыталась укусить его за ладонь, но челюсти свело судорогой. И тогда я закричала. Кричала неистово, изо всех сил, захлебываясь собственным дыханием, хоть и знала, что крик мой не будет слышен сквозь сквозь его пальцы. Но кричала, потому что это было единственное, что еще подчинялось моей воле. Я не смогла. Не стала той, кто спасся. Просто жертва, которой не удалось. Дин пнул дверь ногой, когда мы оказались внутри. Она захлопнулась с оглушительным, финальным стуком, который проглотил ночь, и глухо завывающий ветер, бродящий по тихим улицам. Я знала — второго шанса не будет. Это был мой конец.