В плену уродливой тишины (18+)

Месяц. Прошел еще один месяц в этом аду после моей сорвавшейся попытки сбежать. И да, я все еще была жива. К моему превеликому удивлению… Дни тянулись монотонно, словно смотришь один и тот же фильм раз за разом: Дин приходил, оставлял еду и уходил. Когда бывал в хорошем расположении духа — разговаривал со мной. Но в его голосе почти всегда звучала досада. Говорил, что разочарован во мне и много раз подумывал убить меня и покончить со всем. Но всегда находил оправдания, убеждая себя, что мне просто нужно больше времени. Сказал, что готов дать мне еще пару недель, а потом, как бы прискорбно это ни было, ему придется сделать выбор. Теперь у меня был срок — пару недель. Когда слез не оставалось, а плакать не было сил, я уходила в сон, как в убежище. Я так много спала, что опасалась — как бы не отказали органы, не сгнили во мне, как персик, оставшийся на кухонном столе несколько недель. А впрочем, тогда бы я наконец освободилась. Сегодня я видела маму. Своими глазами. Она стояла в сером углу подвала. В тени. Это была она, никак иначе. Никто больше не носил такое странное платье: желто-горчичное, льняное, с множеством подсолнухов — от маленьких до огромных. Стояла и перебирала пальцы — ее привычка. Она всегда так делала, когда я смела возразить отцу или когда он приходил домой не в духе. Было не важно — пьяным или трезвым, он всегда вел себя одинаково — как самый настоящий ублюдок. Да, мне совсем не было стыдно называть так своего родного отца. Ни капли стыда. Только холодная ясность. На самом деле, я не желала ему умереть. В этом Дин оказался не прав. Из дневника он вычерпал только мои эмоции, написанные, скорее всего, в минуты отчаяния. Правда же была другая: я хотела, чтобы отец жил и страдал. Чтобы горе поглотило его целиком и свело с ума. Этот мерзавец до сих пор тоскует по матери и чтит ее память. Вот уже пять лет подряд отмечает ее день рождения: накрывает на стол и ставит всегда лишнюю тарелку там, где сидела обычно мама — спиной к кухонной двери. Мне все детство казалось, что она выбрала это место не случайно. А чтобы легче было в случае чего побежать на кухню за ножом. Трапезы всегда проходили в гостиной. Отец часто угрожал ей расправой, что в один день точно убьет. И что на этот раз синяками она не отделается. Моя бедная детская психика. Отец говорил, мол мама ушла от нас только физически. А на самом деле, она все еще среди нас. Я надеялась, что нет. Мама должна была навсегда освободиться от этого дома. Ни за что на свете я не возжелала бы, чтобы мама и впрямь была все эти годы с нами после своего ухода. Я никогда не верила в призраков, хоть и верила в бога. Но что тогда я видела вчера? Я сошла с ума? Я не голодала. И воды пила достаточно. То есть, я хочу сказать — это были не галлюцинации от обезвоживания или что-то в этом роде. Я хорошо себя чувствовала, если можно так выразиться. По меркам ситуации, в которой находилась — просто замечательно. «Ты что здесь делаешь?» — почти шепотом произнесла мама и указала на меня пальцем без маникюра. При жизни она никогда не красила ногти и не делала маникюр. У нее было уставшее, но все равно красивое лицо. Я плохо ее расслышала, и попросила ее повторить, на что она лишь покачала головой, искренне улыбаясь. Не повторила своего вопроса. Она прикрыла рот ладонью и зевнула. Каждое ее движение казалось призрачным, почти нереальным. Как световая проекция. «Может ли иметь Дин такие возможности, чтобы мучить меня проекцией?» — пронеслось в голове, но я понимала, что это больше походит на бред. «Ничего, мама. Вот, я умираю от скуки, я попала в передрягу, — сказала я, когда наконец смогла разобрать то, что она до этого спросила. — А ты здесь откуда?» Она ответила, что всегда здесь была. Я запротестовала и сказала, что это невозможно, ведь это имение Дина — ужасного, скверного и лживого человека. Того, кто меня здесь запер и собирается убить. А она снова покачала головой, как добрая воспитательница в детском саду, и ткнула себя в грудь пальцем. Туда, где находилось сердце. Ее глаза горели энергией, как не горели никогда даже при жизни. Но одного я никак не могла понять: почему ее движения такие странные и кукольные. «Что бы ни случилось, я всегда буду в твоем сердце. А ты в моем», — говорила она мне, когда в детстве я подолгу плакала, скучая по моему брату Альберту, покойному уже как год на тот момент. Я до сих пор помнила годовщину его смерти. Была золотая осень. И вчера она хотела мне сказать тоже самое. Я не могла оторвать от нее глаз. Хотелось как можно дольше смотреть, запомнить каждую деталь, что начали частично стираться в моей памяти. Когда еще мне представится возможность увидеть свою покойную мать? «Иди сюда, мама. Ты посидишь со мной? Садись прямо сюда, мам» — я поерзала, освобождая ей место на матрасе, смахивая ладонью крошки от пирога, словно иначе она побрезговала бы сесть. Что было глупостью. Знаю маму, она села бы даже в червивую лужу, если бы это значило быть поближе ко мне. Мама отрицательно покачала головой и грустно улыбнулась. Она не села. Она что-то снова стала шептать, указывая на лестницу. Ее идеально очерченные губы двигались, но я совсем ничего не слышала. Ни словечка. Слышала только какой-то тихий, влажный звук, чем-то похожий на чавканье. «Что? Что ты говоришь?» — спросила я, утирая слезы с лица. Несколько слезинок упали на одеяло, которое уже давно было пора сменить. — «Громче, мама! Скажи это громче!» — уже кричала я, смотря на неподвижную, немую фигуру матери. Она развела руки в стороны, и на какой-то момент мне даже показалось, что она притопывает в такт несуществующей песне. Это было очень странно. Проекция... Я никак не могла отделаться от этой мысли. Мама становилась все прозрачнее, рассыпалась в воздухе, подобно туману, что тает под первыми утренними лучами. Я подалась вперед, когда она исчезла. И закричала, когда она исчезла. Крик вырвался сам по себе. Неконтролируемый, жалкий зов остаться. На мои крики пришел Дин и спросил, не нужно ли мне чего. Говорит, что слышал, как я разговаривала с кем-то. Обычно он никогда не реагировал на мои мольбы и крики. Даже тогда, когда мой крик походил больше на рев чудовища. Я не дала ему ответа, хотя хотелось ляпнуть «ничего, кроме свободы», и он ушел, но перед этим оглянулся на меня с таким выражением лица, словно задумался: не спятила ли я окончательно. В ближайшее время мама больше не приходила ко мне. А я ждала. Ждала до рези в глазах. Хотела, чтобы перед смертью она была последним человеком — пусть и не живым, — кого я увижу. Если Дин зарубит меня топором или замучает до смерти, я буду держать образ мамы в голове. И фантазировать, что скоро мы с ней воссоединимся. Без отца. Только мы вдвоем. Мама и я — дочь ее. Будем там, где всегда тихо и светло. Рай это будет или нет — не столь важно. Главное, мы будем снова вместе. Дин рассказал мне историю о том, как в детстве ребята в школе били и издевались над ним за то, что тот индеец. Рвали его книжки и тетради, зная, что для него покупка чего-то нового — большая проблема. Я не понимала, откуда жестокости в детях, и спросила, были ли они из богатой семьи. На что Дин рассмеялся и сказал, что не все отпрыски богатеев — плохие. И рассказал мне еще одну историю из детства. Про своего друга Арчи, полное имя которого как у автора одной из тех книг, что я нашла в подвале — Арчибальд. Отец этого мальчика отправил его учиться в обычную, государственную школу в надежде, что там его перестань обижать, как в предыдущей — для более богатых. Якобы в таких школах ребята добрее и приземленнее. Но все закончилось тем, что его жестоко избили. «Не важно, богатый ты или бедный, красивый или нет… в этой жизни как повезет. Главное сохранить в себе человека и не дать людям у тебя это забрать» — говорил Дин, чему я была крайне удивлена. Ведь он… плохой человек. Чудовище… «Чудовище» — так назвал себя он сам, вспоминая содеянное. Впервые он признался в этом неделю назад. Говорил, что раскаивается, и что винит себя за то, что натворил. Что просто не знал, как противиться своей изощренной сути. А еще рассказал о жестокости, которой подвергался со стороны дяди, родного брата отца. «Сколько же ему пришлось пережить?» — задумалась я». Как он заставил его в шестилетнем возрасте смотреть на умирающую свинью после череды выстрелов из двустволки, а потом — как освежевал ее. Как в наказание запирал его в темном подвале и кормил жидким кормом для животных, а вместо чая водки прикола давал ржавую воду из-под крана. И самое ужасное — об этом всем было известно его отцу. Тот считал, что раз ребенка наказали — значит было за что. Закрывали в подвале. Кормили. Давали чай. Господи… Он делал со мной то же, через что прошел сам. Когда он уходил, оставляя меня наедине с очередной страшной историей, я рыдала. Душа металась и билось в агонии. Мое горе напоминало затхлый подвал без окон и дверей, где исчезает время. Перед уходом он сказал, что любит меня и верит в исцеление. Я пообещала все осознать. И почти не солгала. Следующие дни я думала только об одном — как снова подняться наверх. Если не сбежать, то хотя бы вернуть подобие человеческой жизни перед смертью. Когда легла спать, мне приснился кошмар: Дин весь в крови, стоит в сарае. Вокруг сено. В руках у него — ржавый топор с острыми зубьями. Улыбка — до одури добрая. Он говорит, что кого-то убил. А я прошу показать труп. Не чувствуя ничего, кроме любви к нему. На душе — безмятежность. «Вот, посмотри» — Дин протянул мне окровавленную ладонь. На месте глаз зияли черные пустоты, нос — из соломы. Я без колебаний приняла его руку, улыбнулась и последовала за ним. Но вдруг из темноты возникла мама. На груди сиял кулон в виде якоря, которого при жизни я никогда не видела. Дин тоже увидел ее. Он стиснул челюсть и его лицо исказила гримаса чистейшей злобы и ревности. Он затопал к ней тяжелыми шагами и занес топор над головой, чтобы зарубить мою маму. Я оказалась перед ним, как привидение, и оттолкнула его. Но не успела спасти маму. Кровь брызнула мне в лицо. Я вздрогнула и принялась оттирать кровь мамы с лица. А когда открыла глаза — уже находилась в реальности. На ладонях никакой крови. В горле очень пересохло. Нащупала за спиной бутылку воды. На ноге звякнула цепь. «Всего лишь кошмар», — подумала я. Всегда приятно осознавать, что кошмары — это всего лишь сон. Короткометражка, режиссер и сценарист которых — подсознания. Но в моем случае, реальность выглядела ненамного лучше. Я вспомнила о том, о ком думать было крайне неприятно — о человеке с лучистыми, зелеными глазами и руками мясника, по локоть в крови. И совсем ничего не почувствовала, кроме странной, греющей душу пустоты. Никакой ненависти. Только алебастрово-холодная тишина, которая обрела черты. Она не была безликой — у нее было лицо Дина: очерченные высокие скулы, нос с горбинкой и лукавая улыбка со шрамом. — Чтоб ты сдох, — тихо прошипела я, и по лицу расползлась улыбка. Мне хотелось смеяться.