He's Just That Into You

Дима осторожно тянется через спящего Августа и выключает будильник на его телефоне. Он его никогда раньше не слышал, всегда уходил раньше. У него самого стоит стандартная пищалка на пробуждение. Не слишком громкая и агрессивная: навык просыпаться по будильнику у него с детства, а от агрессивных сигналов он подскакивал на кровати чуть ли не до потолка, а потом пытался с бешено колотящимся сердцем не ненавидеть весь мир. Поэтому всегда выбирал более мягкое звучание, но какой-то безликий писк. Сегодня он отключил его задолго до наступления утра. У Августа на сигнал будильника установлена  музыка. Он не успел понять, что это, — выключил сразу, как раздалось вступление. Но, если бы пришлось гадать, не слыша, Дима поставил бы на классическую композицию, однако из динамиков совершенно точно раздавался рок. Щелчок выключателя настольной лампы, и Хольтовское лицо заливает рассеянный свет. Дима переползает повыше на подушки и медленно поглаживает скулы самыми кончиками пальцев. Кажется, тот говорил про две с половиной минуты? Ну что ж, подождем. У него впервые есть время рассмотреть Августа. Вблизи он больше похож на человека, чем там, на полигоне, с разницей в этаж. Тогда Август ван дер Хольт казался вообще чем-то недостижимым, какой-то статуей с идеальной кожей. Сейчас Дима видит лучики в уголках глаз, резкий залом между бровей, довольно глубокие морщины на лбу и отрастающую щетину. Усы и борода Августу тоже не пойдут. И все эти особенности — позвоночник, морщинки, шрамы — не отталкивают. Они просто делают его живее, человечнее, особеннее. Штрихи к его портрету. Протез начинает мерно гудеть, утихшее за ночь синее свечение разгорается все сильнее, заливая голубыми кляксами подушку. «Вот оно как бывает», — еще успевает подумать Дима перед тем, как Хольт открывает глаза и впивается в его лицо внимательным, но немного ошарашенным взглядом: — Дима?! Ты не на работе? Что случилось?  — Я не хотел, чтобы ты просыпался один, — серьезно отвечает Дима. — Доброе утро, Август.  Хольт выглядит изумленным, его глаза — темными, хищными, немного пугающими. Его пальцы забираются в волосы, ногти с силой вдавливаются в макушку и невыносимо медленно скользят по скальпу вниз, к линии роста волос, шее, загривку. Наверное, дави он чуть сильнее, ощущались бы уже легкие болевые импульсы, но сейчас кожа только покрывается тысячей мурашек, стекающими в приподнятый воротник пижамной куртки. Хочется, чтобы он вел так по хребту до пояса, поясницы и ниже. Дима с трудом сглатывает.  Август подается ближе, перекатываясь на бок.  — Спасибо, — столь же серьезно отвечает он и на несколько секунд прижимается  губами к губам. Сильно. Трепетно. — Доброе утро, Дима.  Всего лишь три слова: «доброе», «утро» и его имя, а внутри все переворачивается. Он опаздывает на работу с каждой минутой все больше и рискует нарваться на выговор или написание объяснительной — зависит от настроения начальства. Федор Иванович максимум поворчит, а вот Архипова — темная лошадка, и пока она не выглядит приятной.  Но сегодняшнее утро стоит всех возможных неприятностей. Примерно такого он ожидал, когда предложил Августу съехаться. Нет, не ожидал. Тогда он только ощутил всплеск панического страха потерять его и то, чего у них еще не было, и не факт, что будет. Не ожидал. Но жаждал.  И он, наконец, позволяет себе то, что позволил ему Август — опускает руку на его спину. Прикасаться страшно. Хольту не больно, он сам говорил, но непонятно, где проходит граница боли у поврежденной кожи.  Жесткий металл под его ладонью ощущается инородно, почти неслышно гудит и вибрирует насколько мелко, что он даже не уверен, есть ли эта вибрация. Кончики пальцев упираются в шрамы. Пижамы Августа из плотного шелка, но даже через такую ткань чувствуется их рельефность. Если у него такое по всей спине, от затылка до позвоночника… По его собственному хребту продирает холодок. Хочется сказать ему, чтобы не волновался, не переживал ни о какой негативной Диминой реакции — ее не будет. Гладить хочется. Через пижаму, по теплой коже, заласкать, прикоснуться губами… ох, Август, ван дер, мать твою, Хольт. Почему меня к тебе так тянет?  — А как же твоя работа?  — Опоздаю. Ну, то есть уже опоздал. Не страшно, мне светит максимум выговор, — Дима улыбается, хотя его тянет вздохнуть. Эта ночь была классной — долгожданный разговор, объятия, поцелуй, но он совсем не выспался. А с учетом предыдущих бешеных дней и эмоционального напряжения предстоящий рабочий день превентивно вызывает тошноту. Ничего, не сахарный, не развалится. А дальше… — Хочешь выходной? Я смогу договориться с твоим начальством.  — Хочу, — отвечает Дима. И молчит о том, что на несколько секунд позже просыпается его совесть и орет, что Августу что-то придется придумывать, а это неправильно и обман. На смену совести приходит сознательность, нудящая, что сейчас у всех много работы, и Димина помощь явно не будет лишней. И он даже не хочет спрашивать, что придумает Август, ему просто нужен отдых.  — Хочешь, сходим куда-нибудь? — Хольт мягко целует в висок, и Дима прикрывает глаза.  — Может, еще поспим? Я очень хочу выспаться.  Еще одно свидание с Хольтом — это было бы чудесно, но спать, уткнувшись в его плечо, не менее прекрасно.  — OK, — Август откатывается и утыкается в телефон, что-то яростно в нем печатая.  Дима вытягивается на спине, раскидывает затекшие за ночь руки и ноги, наслаждаясь этими легкими движениями. Интересно, затекает ли Хольтовское тело? Он же спит совсем неподвижно, не может шевелиться.  Из-под опущенных ресниц несколько секунд он наблюдает, как Август встает и ерошит волосы, а потом Дима поворачивается к нему спиной и обнимает подушку, тихо вздыхая от блаженства. Все-таки повернуться на другой бок — бесценно.  — Ты поздно вернешься сегодня?  Может, получится вместе поужинать? Или Хольт опять приползет только ночью?  — Я решу пару дел и вернусь. Мне тоже не помешает выспаться. Позавтракаешь?  — Потом. Буду спать, — Дима торжествующе улыбается в подушку. Он очень хотел провести этот день вместе с Августом, но его дела более глобальные, чем Димины, так просто не отменишь…  Отменишь. Уже сквозь сон он чувствует, как тот ложится рядом, медлит несколько секунд, а потом обнимает со спины. Накрывает его руку своей, на секунду сдавливает пальцы, прижимается теплой грудью и легонько целует в макушку. Еще пара невесомых поцелуев, а дальше его губы перестают ощущаться, Дима откидывает голову назад, тянется за этим прикосновением. Не отодвигайся, Август. Давай побудем вместе. И Август понимает эту безмолвную просьбу: проваливаясь в сон, он чувствует шевеление волосков от чужого дыхания.