He's Just That Into You

Хольт тянется. Струящиеся складки его пижамы очерчивают новые грани протеза, а он не может отвести взгляд от этого зрелища взгляд. Металлические позвонки так и примагничивают к себе.  — Да.  Дима чуть встряхивает головой, словно выныривая на поверхность:  — Что «да»? — Ты можешь посмотреть на мой протез, — раздается спокойный ответ.  Дима смущенно бурчит:  — У тебя там камеры слежения, что ли? — Интересная идея.  По спальне еще разлетается его легкая усмешка, а пижамная куртка уже соскользнула с плеч, и от увиденного у Димы выбивает из головы все мысли. Август ошеломляет. Удивляет. Шокирует снова и снова.  У него широченные плечи и красивая тонкая талия, которую подчеркивают даже пижамные штаны. По узкой одежде, прорисовывающей фигуру при каждом движении, он представлял тело Хольта, но реальность оказалась еще привлекательнее: мышцы такие рельефные, как на античных статуях. Он сам много времени потратил на свой мышечный корсет и по праву им гордился, но такой мраморной четкости линий ему пока достичь не удалось. А Хольт еще и сладости поглощает, как не в себя… И посреди этого великолепия — гряда металлических пластин, окутанная синей подсветкой. В голове не укладывается, что Август без этого не может двигаться — его протез выглядит стильным аксессуаром, и это потрясающе красиво. От одного этого зрелища пересыхает во рту. А вот от вида шрамов его самого тянет согнуться от боли. Да, Август говорил, что шрамы покрывают почти всю спину, но это даже не шрамы — скомканная и наспех расправленная кожа. И вся, вся спина, Боже. Чуть-чуть гладкой кожи по бокам, на ребрах — и все.  Дима подползает ближе на кровати, садится сзади и кладет руки на предплечья. Август прямой, словно шпалу проглотил, и молчит, как и Димина вторая сигнальная. А первая буксует, пытаясь справиться с перегрузкой. Пальцы сдавливают бицепсы, он прижимается лбом к спине и застывает соляным столбом. Все тело вибрирует изнутри, по мышцам расплывается мелкая дрожь, за Августа безумно больно. Да, благодаря протезу, он здесь, но, кажется, он говорил, что повредил позвоночник, когда был… ребенком?.. Глаза закрыты, но Дима стискивает зубы так сильно, что становится темнее даже под закрытыми веками. Все внутренности сворачиваются болезненной спиралью — за Августа сейчас безумно больно. Больно так сильно, словно ему самому комкают окровавленные пласты кожи без анестезии. Он осторожно прижимается к рубцам кончиком носа — теплая живая кожа, горячая даже, как и весь Август. Страшно хочется покрыть его спину поцелуями, согреть еще больше губами, изучить языком, показать, что… Прерывистый вздох вырывается из груди, и Дима стискивает застывшего Хольта в руках, прижимается грудью к спине, шрамам этим, тихо трещащему протезу и утыкается в основание шеи, туда, где шрамы стекают на ключицу.  — Мне очень больно за тебя. Слова царапают гортань, но сейчас это нужно сказать, кажется, что его изнутри разорвет, если не произнесет это вслух. Внутри еще бушует коктейль из дрожи и боли, только теперь изрядно приправленный страхом. Почему он молчит, застыл, никак не реагирует? Не нужно было прикасаться? Может, ему больно? — Все хорошо. — Хриплый голос звучит отстраненно, но руки накрывают предплечья и успокаивающе поглаживают. — Все хорошо.  Август гладит его руки долго, пока не распускаются напряженные узлы, пока внутренняя дрожь не превращается в мелкую рябь. Дима трется подбородком о плечо, вжимается с силой в кожу, и тут до него доходит — он резко отстраняется:  — Боже, Август, прости!  — За что?! — стальные пальцы с силой сдавливают запястья, не давая отодвинуться дальше, и Дима охает. Он и не думал, что Хольт такой сильный. Впрочем, с такими мышцами это неудивительно.  — У меня щетина. Твои шрамы… я не подумал, извини.  Август смеется, и это успокаивает.  — Все нормально. Эти шрамы половину жизни со мной, они не болят. Только выглядят ужасно.  — Ничего ужасного не вижу! — Дима возмущенно фыркает. — Ты красивый, Август. У тебя такое тело охуенное... И протез твой тоже. Стильный, как твоя одежда.  — Можешь меня отпустить? Нам нужно поговорить.  Кончики пальцев на прощание проводят по предплечьям, и от этого нехитрого прикосновения расползаются мурашки. Хотя нет, они расползаются от холода, от серьезности, с которой звучит красивый голос, с которой говорит Август ван дер Хольт.  — Мне стоит волноваться? — Дима разжимает руки и смеется, но сам слышит, что выходит нервно, истерично.  — Нет, — Август отрицательно качает головой, а потом добавляет: — Не знаю.  Ну, вот кажется и все. Побаловались и хватит. Сейчас он услышит ван дер Хольтовский эквивалент: «Пиздуй домой, Дима Дубин», — и его сердце разлетится на крошечные осколки. Он целиком разлетится на эти осколки. Господи, его же с мясом придется от себя отдирать! И когда успел прирасти-то? Мозг фиксирует происходящее, как в замедленной съемке: как он поворачивается, поправляет волосы и садится напротив, подогнув под себя ногу, и не касается его колен даже краем пижамы. Хочется бесконечно рассматривать эти широкие плечи с рельефными мышцами, кубики пресса, темные волоски на груди, редкие крошечные родинки на светлой коже. «Господи, я даже голым тебя не видел», — с тоской думает Дима и поднимает взгляд на Августа. Счастливым тот не выглядит — и то соль. Пережить боль от расставания сложно, но чужая радость от того же расставания только досыпала бы соли в рану. Жги, Август.  — Я не все рассказал тебе про протез. Он способен генерировать электрические разряды. Это зависит от моих эмоций, я стараюсь их контролиролировать, сливаю заряд на тренировках, но все равно он иногда прорывается через кожу.  — То есть ты можешь ударить током? — неверяще резюмирует Дима и начинает глупо хихикать от накрывающего облегчения. Похоже, бросать его никто не собирается. — Как электрошокер?  — Да. — Прямой и жесткий взгляд ощущается как удар хлыста, просвистевший мимо, — цели не достиг, но звук и порыв воздуха напоминают о серьезности. — Иногда заряд бывает слабее, как статическое электричество, но я могу причинить и сильный вред. Со мной опасно.  Август пугающе серьезен. Диме хочется извиниться за шутку про электрошокер, но, кажется, этого от него никто и не ждет, поэтому он пытается уложить это все в своей голове, но улыбка все равно не сходит с лица.  — Ты можешь показать?  — Это не шутка! — Август хмурится и, кажется, начинает злиться.  — Я не думал, что это шутка. — Дима вздыхает и смущенно бурчит скороговоркой: — Я рад, что ты не отправил меня собирать манатки.  — Собирать что?! — Вещи. Думал, что ты отправишь меня домой.  — Дима… — Август выглядит изумленным и каким-то беспомощным.  — Ну что «Дима»?! «Отпусти меня, нам надо поговорить»! Что я еще должен был подумать?  — Что я собираюсь отправить тебя домой? Других вариантов не могло быть? — Хольт скептически изгибает бровь, и Дима чуть не умирает. От абсурдности этого диалога, от этой нахмуренной красоты, от комичности этого жеста.  — Разряды свои показывай.  За грубостью он пытается скрыть свое смущение. Это глупо, он сам это прекрасно понимает, но как есть, пока не всегда получается вести себя разумно и адекватно, как взрослый человек, как ему самому хотелось бы. От взаимодействия с Августом его шарашит такими бешеными эмоциями, с какими он не привык иметь дела. И Дима чувствует себя на все четырнадцать, на шестнадцать, когда еще хочется выглядеть перед небезразличным тебе человеком лучше, чем ты есть на самом деле. В острые моменты тот самый животный страх потерять его, который он впервые ощутил в участке, а позже – в баре, накрывает с головой. Какой повод Август дал думать, что бросит его? Никакого. Однако, чтобы полностью выкинуть эту мысль из головы, нужно обнять его, прижаться, почувствовать. А между ними стоят эти молнии, которыми Август пытается его напугать. Тонкие пальцы на мгновение сжимаются в кулак, а потом раскрываются, и на их кончиках расцветают электрические разряды. Гроза в миниатюре; микромолнии от голубого до пронзительно-синего еле слышно потрескивают, отбрасывая на кожу пляшущие блики. — Охуенно, — выдыхает Дима, не в силах отвести взгляд. — «Охуенно» — это хорошо? Ты уже второй раз используешь это слово по отношению ко мне. Да, пожалуй, только Август ван дер Хольт способен с полной серьезностью уточнять значение русского мата. Без усмешки, без улыбки, судя по голосу — напряжен донельзя, а туда же, каким таким словом он обзывается. — Это больше, чем хорошо. Это невероятно. Ошеломительно. Вау. Невероятно красиво, в общем. — И опасно! Если видишь вокруг меня молнии, не приближайся ко… Дима не ждет, пока Август закончит, и накрывает его пальцы своими. В конце концов, не убьет же его. Шокер он тоже на себе пробовал — повалялся пару минут и все, даже не вырубило. Хольтовские молнии чуть сильнее статического электричества, немного кусают, щекочут изнутри, но существенного вреда не приносят никакого. Это даже может быть приятным… Очень хочется, чтобы Август прикоснулся к запястью, оставил щекочущий след на предплечье.  Его взгляд выбивает воздух из легких. На плечи словно бетонную плиту роняют — Хольт смотрит с такой злостью или даже ненавистью… Это ощущается, как удар поддых.  — Можешь быть уверен, у тебя будут лучшие похороны, — тихо, но твердо говорит Август и вырывает свою руку одним резким движением.  А потом Дима долго наблюдает, как Хольт молча мечется по спальне, с силой комкает, мнет свою пижамную куртку, пока не застывает посреди комнаты. Молний не видно, но сияет его протез знатно, вполне может служить лампой долгими зимними вечерами. Кажется, синий свет сгустился вокруг фигурных позвонков, сгустился и сейчас рванет. Похоже, он знатно переборщил и накосячил…