He's Just That Into You

— Не злись, пожалуйста. — Дима сползает с кровати и медленно приближается. Август рывками натягивает на плечи мятую пижаму, будто забор между ними выставляет. Движения уже не такие рваные, и, хотя гул позвоночника все еще остается явственным, похоже, током сейчас не шибанет. По крайней мере, на расстоянии. — Прости меня.  — Это не игра, — Хольт отзывается спустя несколько секунд, и его голос звучит очень глухо. — Я могу причинить тебе вред и не хочу этого.  — Мне не было больно. Разве что совсем немного. — Наконец, тот разворачивается, и можно увидеть его глаза. Напряженный и, скорее, расстроенный, чем злой.  — Это был минимальный заряд. Бывает намного хуже, и я не всегда могу это контролировать.  — Прости, — Дима медленно, чтобы Август успел отстраниться, если захочет, берет его за руки, гладит пальцами запястья. — Мне нужно было почувствовать, потому что я хочу прикасаться к тебе. Я же знал, что для демонстрации ты не включишь разряд в полную силу.  В некоторые моменты все это кажется сном. Ну, не может же он в реальности держать за руки обладателя этой синей подсветки, густых нахмуренных бровей и тяжелого взгляда? И при этом ощущать такую невероятную тягу, такое желание чувствовать его рядом, что челюсти сводит судорогой. Как же он умудрился так вляпаться? Вляпаться настолько сильно, что хочется вцепиться в него, как в мягкую игрушку, и бесконечно спать, накапливая энергию для рабочей недели.  Август осторожно выпутывает руки из его пальцев. Казалось бы, какая разница, как, главное же — результат, они больше не касаются друг друга, но Дима чувствует, это движение — шаг навстречу. Может, Август все еще злится, но не собирается растягивать обиду. Одна ладонь ложится на волосы, вторая — на лопатки; шаг вперед — и Хольт оказывается так близко, что живот при вздохе касается его солнечного сплетения. Он весь — чистая, пульсирующая, вибрирующая энергия. Дело не только в наэлектризованном протезе, сам Август ван дер Хольт — как сжатая пружина, готовая развернуться и выстрелить в любую секунду. Лоб, прижимающийся к его собственному, прохладный, на контрасте с обжигающими ладонями он кажется почти ледяным, немногим теплее — дыхание, разбивающееся о кончик носа.  — Очень хочется наорать на тебя, — шепот еле различим, но с такого расстояния слышен любой шорох.  — Наори… — Дима подается навстречу и прижимается всем телом. Под мятым шелком гудит и переливается отеннками синего его позвоночник, и нет никакой возможности удержаться и не накрыть его руками.    В ответ раздается что-то среднее между фырканьем и ворчанием, длинный вздох:  — Чем хочешь заняться сегодня?  — Валяться в постели весь день, смотреть что-то глупое по телеку… И спину твою. — На ней сериалы не показывают, — Август улыбается. — Спасибо за поддержку, я в норме. Но изменить ничего не могу. Ни в работе протеза, ни во внешнем виде своей спины. Извини.  Губы коротко прикасаются ко лбу, и после этой короткой ласки он принимается застегивать свою пижаму. Вот же недоверчивый болван! Извиняется он еще. Молниями из пальцев искрит, всеми оттенками голубого переливается, пережил столько боли, тело охуительное накачал, оружейную империю построил и… — Эй! — Дима ловит его руки и взгляд, полный искреннего удивления. — Если тебе некомфортно или неуютно с голой спиной, если неприятны мои прикосновения, или ты просто не хочешь, чтобы я тебя трогал, — все хорошо, это нормально. Но, если тебе нормально, не лишай меня своей спины, мне она нравится. И протез, и шрамы, и молнии меня не пугают. Прикасаться к тебе хочу, гладить, обниматься кожа к коже…  Он заканчивает вполголоса, не давая тому скатиться до шепота. К Августу тянет неимоверно; им предстоит еще многое узнать друг о друге, но они оба здесь.  — Кожа к коже, говоришь… — Август усмехается. Совершенно простые слова, но на этот голос реагирует все нутро. Что-то проявляется иногда в нем… Опасное, хищное. С ним не страшно, Дима не испугался ни разу, но порой кажется, что Август ван дер Хольт — персонификация бездны, которая будет смотреть на тебя. И весь организм подбирается, как перед рывком, перед прыжком в воду. Перед поцелуем. — Тогда на тебе кое-что лишнее.  Август коротко касается пальцами пуговиц пижамной куртки, а Дима, не отводя взгляда от его глаз, уже торопливо ее расстегивает. Так быстро, словно Хольт может передумать.  Август переводит взгляд на его оголенный торс и тихо бормочет:  — Oh, God… — Узкие ладони ложатся на грудь; Хольт поднимает глаза, и Дима давится воздухом — они сейчас темные, глубокие, сияющие влажным блеском. — Прятать под одеждой такую роскошь — преступление!  — Я же не могу ходить голым! — Дима в ответ смеется.  — Но ты можешь носить что-то более узкое! Не оверсайз.  И вовсе не была его рубашка оверсайз! Так, немного свободная. Не все же хотят, чтобы пуговицы от каждого вдоха расходились. Но, если Август будет смотреть на него так… он готов даже в мусорный мешок для него нарядиться.  Хольтовская пижамная куртка укладывается на пол, рядом с его собственной, а этот змей-искуситель уже тащит его к кровати:  — Пойдем смотреть спину и обниматься кожа к коже.  — А что ты ожидал увидеть? — реакция Августа на его тело очень радует, но страшно интересно, каким тот его представлял.  Хольт на секунду зависает и выдает:  — Равнину.  Дима смеется. Его русский язык прекрасен, он говорит с таким легким и мягким акцентом, что его почти неслышно, а словарный запас поражает, но иногда он выдает совершенно неуместные конструкции. Видимо, это должно значить, что заметных мыщц от него не ждали.  — А если бы под моим оверсайзом обнаружился бы живот? Круглый такой.  — Мне нравятся мягкие животы, — Август смеется и как-то незаметно вытягивается на своем животе. Плоском, ребристом, подтянутом. — Если бы меня волновала форма твоего живота, я бы ощупал тебя на первом свидании.  У них все максимально странно. То, к чему другие идут долгое время, они пролетают без остановки. Там, где у других все складывается все быстро и естественно, у них растягивается до бесконечности. Он одной мысли, как пьяный Август зажимал бы его у стенки и жадно лапал, перемежая свои действия горячими поцелуями, тяжелеет низ живота. Но этого не было. Зато его взору сейчас открывается шикарнейший вид на спину. Дима теряется и не знает, что делать. Теоретически Август дал согласие на все — объятия, поглаживания и поцелуи. А на практике?  Когда он все же наконец аккуратно укладывается рядом, мощная рука немедленно притягивает его одним движением, подминает — и вот Хольт уже возится, наваливаясь на его торс, и укладывая голову на грудь.  — Достаточно кожа к коже?  В голосе слышны мурлыкающие нотки, и в целом Август ощущается каким-то гигантским котом типа гепарда. Подтянутое жилистое тело, длинные ноги, рука, перекинутая поперек Диминого живота… И поза идеальная. Так он видит часть спины и протеза и может обнимать.  — Шикарно, — и это сразу про все: позу, удобство, вид.  Сердце колотится, как бешеное. Вдалбливается в Хольтовскую щеку, бьет суетливым набатом в ухо; он не думал, что будет так нервнивать — это всего лишь спина, она есть у всех, у него тоже. Но Хольт уже успел занять в его жизни свое место, и оно такое же уютное, как эти объятия. Он осторожно кладет руку на исковерканное плечо, а другой аккуратно касается рубцов рядом с самым протезом. Он ласкает кожу нежно, невесомо, гладит подушечками пальцев, вполглаза поглядывая на синее свечение. Август молчит. И чем дольше он молчит, тем неуютнее становится.  — Ты спишь? — Дима, наконец, не выдерживает и спрашивает шепотом. Может, его пора перестать гладить, чтобы не мешать?  — Нет, — Август коротко прижимается губами к груди. — Я стабилизируюсь.  — Что?  — Еще никто не реагировал на мою спину так. Никто не испытывал за меня боль, о которой я успел забыть. Я растерян и не знаю, как реагировать. — Август приподнимается и внимательно смотрит в глаза. — За последние сутки все очень изменилось.  — Еще как, — откликается Дима. И эта откровенная серьезность тоже появилась в последние сутки. Это далеко за рамками спонтанного «давай будем жить вместе». Иногда кажется, что сегодняшним днем они восполняют неделю совместного молчания. Впрочем, может, так и есть.  — Я на тебя реагирую, лейтенант Дубин. Мне нужно адаптироваться к новым эмоциям, чтобы тебе не навредить.  Из его уст даже «лейтенант Дубин» не кажется насмешкой пусть называет, как угодно, пусть адаптируется, только бы и дальше смотрел так, что внутри натягивалась какая-то струна.  — У меня внутри все переворачивается от твоих слов, поцелуев, прикосновений, — шепчет Дима, неотрывно глядя в эти шоколадные глаза. Насмешливый, сияющий, саркастичный Август прекрасен, но серьезный — это магия. Bibbidi-Bobbidi-Хольт, блядь. Даже про себя шутить на эту тему не получается, потому что вот он рядом со всем своим гипнотизирующим взглядом. — С тех пор, как разбудил меня ночью, я не могу… — Расскажи мне, что не так.  Его лицо остается спокойным, лоб не прорезают резкие морщины, не меняется даже выражение глаз, но серьезный Август становится еще серьезнее и словно внутренне подбирается.  Дима проводит пальцами по щеке, царапаясь о короткую щетину, и запускает пальцы в растрепанные волосы. Вот такой — в одних пижамных штанах, одновременно расслабленный и напряженный, лохматый после его собственных пальцев — Август был болезненно-близким.  — Ты не понял. Я оторваться от тебя не могу.  Август улыбается и снова опускает голову ему на грудь, устраиваясь удобнее.  — И не нужно. Мне хорошо с тобой. Даже слишком. Настолько, что мне нужно к этому привыкнуть… — его голос звучит приглушенно потому, что он прижимается губами к коже, или потому что это немного неловко?.. Диме точно неловко, он не планировал реагировать, как трепетная школьница, но ничего не может с собой сделать — от этих слов по коже бегут мурашки.  — Только не отталкивай меня, — просит он, — молнии — твоя особенность, нам надо научиться взаимодействовать.  — Мне хотелось сбежать, когда ты схватился за руки с разрядами. Я очень разозлился и не хотел навредить.  — Но ты не сбежал.  Дима медленно проводит рукой по спине. Открытая ладонь мягко скользит от плеча до резинки пижамных штанов, резко перекрывающей доступ к рубцам. До самого копчика, как говорил Август…  — Я подумал, что это неправильно — мы же живем вместе. Я еще мог сдерживаться.  Диме тоже нужно стабилизироваться. Внутри целая буря противоречивых эмоций. От боли за то, что с ним случилось, до сокрушительной силы эмпатии, от которых сдавливает грудь, и воздух с трудом просачивается в легкие, до трепетной нежности, накрывающей с головой. Ему не просто хорошо рядом — охуенно.  Слов для ответа сейчас не находится, но, кажется, им это и не нужно. То, что Август серьезно относится к их странным и только зарождающимся отношениям, удивляет. Хотя, если бы он дал труд себе задуматься, понял бы раньше, ведь тот с самого начала проявлял заботу: за считанные минуты подготовился к его переезду, организовал антипохмельный набор с утра, заказал ему пижамы… И все это без излишнего пафоса: «Торжественный момент, господа»... А сейчас рядом с ним — точка комфорта и равновесия. Доверия. Вот этот вот растянувшийся и расслабленный — «господин» Август ван дер Хольт. И можно просто наслаждаться тяжестью его тела, своими эмоциями и спиной этой — тоже.  Дима привык все делать правильно. Чтобы стать полицейским, пришлось выучить очень много этих правил, которые нужно неукоснительно соблюдать, и во всех предыдущих отношений, возможно даже неосознанно, он тоже соблюдал определенные правила: свидания, прикосновения, поцелуи и объятия, а потом уже постель во всех аспектах. До совместного проживания он ни с кем не доходил, не хотелось — хватало совместного досуга и совместно проведенных ночей. В жизнь Хольта он влетел так же, как выбивающий двери с ноги Гром — в какие-то бандитские хазы. Сначала совместный сон, а потом поцелуи, и полуголые они потому, что Дима захотел обнимать и рассматривать спину сразу с двумя позвоночниками. Никакими правилами тут и близко не пахло. В этом была своя прелесть, вон, ее килограмм семьдесят на нем растянулось, но иногда он терялся, не в силах осознать границы. Что ему сейчас можно? Что не заденет Августа и не навредит?  Август глубоко вдыхает и откатывается на спину. Двигается выше, устраиваясь полусидя, и Дима мгновенно жалеет, что слишком много загонялся, когда нужно было пользоваться моментом и просто его щупать. Но внешне он только улыбается:  — Стабилизировался?  — Можно не бояться получить разряд, — Август мягко улыбается в ответ, и Дима чуть не умирает. Он сейчас выглядит таким расслабленным и красивым, что сердце словно стискивает стальными тисками. На мгновение, но это тоже необычная деталь их отношений.  — Я и не боялся! — Дима возмущенно фыркает.  — Я заметил, — Хольт неопределенно усмехается в ответ и привлекает его к себе в объятия. — Ты угрожал мне комедиями. Не помню, когда я последний раз что-то смотрел.  Дима устраивается поудобнее и щелкает пультом. Пролистывает старые советские фильмы — он не уверен, что для Хольта будут смешными шутки из СССР. А вот американское старье, кажется, подойдет им обоим.  Остаток дня пролетает незаметно. Они размыкают объятия на отдельные минуты, и пусть пока приходится обходиться без поцелуев этой прекрасной спины, пусть они пока не обсуждают какие-то принципиальные вопросы, и не факт, что сойдутся во мнениях, но их пальцы переплетаются таким привычным и естественным жестом, будто так было всегда.  — Пойдешь со мной на второе свидание?  — И на третье. И на все остальные.  Дима не видит его лица — не хочется выныривать из-под руки, ее тяжесть на плечах очень уютная, но в голосе слышна улыбка.  День неумолимо катится к концу. Возвращаться в реальный мир совершенно не хочется; сейчас это их территория на двоих, и они еще совсем на ней не освоились. Но в одном он уверен — больше не придется делить постель с соседом. Теперь рядом будет Август.