He's Just That Into You

— А-август?! — Дима давится омлетом, когда дверь кухни распахивается, и на пороге ее возникает стремительный Август ван дер Хольт. Помятый со сна, растрепанный, всей одежды на нем — распахнутый халат, трусы и… носки с подтяжками?! — Ты чего не спишь?  — Не хотел, чтобы ты завтракал один.  Хольт хмурый донельзя, мрачный даже, и его слова звучат несколько грубо, но в Диминой груди сразу сжимается трепетное сердце — это же калька с его собственного «не хотел, чтобы ты просыпался один».  Август бросает несколько слов на голландском, пересекая кухню на хорошей крейсерской скорости, а потом резко склоняется и накрывает его губы поцелуем. От эффектности всего происходящего впору распахнуть рот, это очень похоже на сцену из какого-то кинофильма. Впрочем, весь Август ван дер Хольт — из какого-то кинофильма, будто шагнул с киноэкрана в реальную жизнь, особенно официальная его версия, когда он выглядит идеально. Растрепанный Хольт выглядит человечнее и более домашним, но один его вид сейчас — какой-то артхаус.  Дима держит губы плотно сомкнутыми, думая, как будет выкручиваться, если тот решит углубить поцелуй — не целоваться же с остатками омлета во рту.  — М-м, омлет…— Август то ли проявляет благоразумие, то ли просто Август, но, пока Дима барахтался в киношно-омлетное рефлексии, коротко провел языком по губам и отстранился, после чего картинно рухнул на стул напротив. Как по мановению волшебной палочки перед ним появляется огромная кружка кофе и горячая голландская вафля. И в Диминой жизни омлет незаметно отходит на второй план — все внимание занимает его полуголый бойфренд, который подхватывает языком тянущуюся из разломанной вафли карамель.  — Я не слышал твой будильник.  — А? — Дима с трудом отводит взгляд и наугад тычет в вилкой в тарелку. Омлет от него успешно уворачивается. Интересно, Август издевается, провоцирует, или он просто всегда такой? Если всегда, то, кажется, он крепко влип. — Перевел на фитнесс-браслет, чтобы не будить.  От одного взгляда бросает в жар. Дима намеренно смотрит куда угодно, только не в глаза. Кажется, если поймает взгляд, полыхнет огненным столбом и сгорит к чертям. И он совсем не против сгореть с ним вместе, просто не сегодня. Одного выходного было чертовски мало, но опаздывать нельзя. Поблагодарить, убрать посуду в раковину (помыть ее все равно не дадут, он уже пытался), короткий поцелуй и сбежать на рабо… Август одним махом сгребает его себе на колени и прикусывает мочку уха. От этого хочется провалиться в преисподнюю, тартарары, к самому центру Земли, где плещется обжигающая кости магма. Он ничего не имеет против голых Хольтовских коленей, его собственная форменная рубашка и брюки только придают пикантности. По правде, он бы добавил еще фуражку и портупею, а потом с удовольствием запустил бы пальцы под халат и стиснул как протез, так и зарубцевавшуюся кожу… но не в присутствии двух человек!  Естественно, на них никто не обращает внимания. Наверняка, вышколенный Хольтовский персонал и бровью бы не повел, если бы они здесь сексом занялись, но Диме некомфортно от такой публичности. Несмотря на то, что они действительно не делают ничего неприличного, для него это интимное, только для двоих. И он не знает, как сказать об этом уткнувшемуся в шею Августу, чтобы не обидеть и не оттолкнуть. Чтобы это не выглядело, будто он ставит какие-то условия… — Мне еще надо собраться… — он коротко прижимается губами к границе растрепанных волос.  Август недовольно выдыхает, но все же размыкает объятия:  — До вчерашнего дня я не осознавал, насколько устал. Одного дня было мало.  О да. Один день с Августом ван дер Хольтом подарил им обоим новый виток их странного романа, но при этом сбил с наезженных рельсов. А иногда все держится только на необходимой рутине. Диме тоже хочется остаться дома и наблюдать за ним. Понять, почему своим вихрем он только что не снес его и половину кухни, а дорогу до спальни преодолел нога за ногу и бессильно рухнул на постель, раскинувшись звездочкой?  Натягивать носки приходится на ощупь — его взгляд так и притягивают узкие ступни и ремешки на голенях.  — Ты всегда ходишь по дому… так? — все-таки решается он задать вопрос. Еще пять минут люфта у него есть.  — Как? — Август чуть меняет положение тела так, чтобы видеть его. Дима уже заметил, что тот сохраняет зрительный контакт, когда есть возможность. Хотя сейчас он не отказался бы от отсутствия этого контакта. Чтобы все было непринужденно: Август завязывает галстук, он сам надевает носки и небрежно интересуется, всегда ли ван дер Хольт ходит по дому, сверкая трусами и блядскими подтяжками на ногах, которые… ну… кто так вообще ходит?! Что это?!  — В трусах, — коротко отвечает Дима.  — Нужно было без трусов? — Август добродушно фыркает. — Я в халате.  — Ты забыл его завязать? — Дима говорит это себе под нос, преувеличенно долго завязывая шнурки и поправляя складки на брюках. В ответ звучит только тишина, зато он прямо кожей чувствует обжигающий взгляд, от которого на нем скоро эти самые брюки дымиться начнут.  — Поговорим? — предлагает Август, садясь на кровати. — Тебе не нравится?  — Извини, я не должен был, — Дима широко улыбается. — Это твоя жизнь, все нормально.  — То есть теперь я должен сделать вид, что поверил, и просто забыть?  Август почти не хмурится, но разделяющие их несколько метров сейчас кажутся пропастью. Дима жалеет, что завел этот разговор, что вообще среагировал на этот халат, точнее, почти его отсуствие. Это его дом, он ходит по нему, как хочет, в чем проблема? Но для него это было проблемой, вся эта толпа народа… — Я просто привык жить один.  — Тебе плохо со мной? Ты хочешь вернуться домой?  Кажется, скоро он научится понимать, о чем говорил Август, когда пугал реакцией своего протеза, — сейчас словно весь воздух вибрирует от напряжения, как перед грозой. Но на коже не видно ни одного разряда, значит, Август держит себя в руках, и к нему можно подойти?.. — Мне хорошо с тобой, — твердо отвечает Дима. — Я не хочу домой. Просто здесь везде чужие люди. Я тоже дома ходил в трусах или голым, но я был один. Для меня это личное. Если это видят все, то… Он замолкает, глядя куда-то в пол, потому что это уже звучит как претензия, а он не хочет. Хочет сбежать на работу полчаса назад, чтобы Август спал. Не было бы ценного «я не хотел, чтобы ты завтракал один», но и разговора этого дурацкого тоже бы не было!  — Это не значит, что ты для меня, как все, — мягкий голос заставляет вздрогнуть. Он совершенно не слышал, как Хольт подкрался. — Касаться меня можешь только ты. Но я понял; да, я привык к другому, и не подумал, что тебе может быть некомфортно. Обнимать тоже не нужно было?  — Нужно! Но когда я в форме, а ты почти голый, давай только наедине?  — Ты в форме выглядишь неприличнее меня! — Август смеется, демонстративно завязывая халат. — Тебе очень идет.  Сейчас вообще не хочется, чтобы он завязывал халат, они же вдвоем; Дима рад, что Август не обиделся, но чувство неловкости все еще не отпускает до конца, словно он вломился в чужой монастырь со своим уставом. Правда, монастырь, похоже, не против — притягивает к себе в объятия, сдавливает лопатки, и Дима с кристальной ясностью понимает, что еще несколько минут — и он никуда не пойдет. Он заболел, вот. Простыл. Он может простыть?! Август был прав, одного дня чертовски мало.  — Зачем тебе подтяжки? — бормочет он, с трудом отстраняясь.  — Чтобы носки не сползали. Очень удобно.  — То есть у тебя каждый день под брюками эта конструкция? — Да, а что не так?  — Все так, Август! Все так, — Дима коротко прижимается поцелуем к губам и молниеносно отодвигается, пока все еще почти голый под халатом Хольт не вовлек его в безумие с французским оттенком. Носки еще эти из головы не выходят… — Мне пора, я уже опаздываю. Увидимся вечером!  В спину летит задумчивое:  — Суровые российские законы запрещают мне ходить дома в трусах… Такого я не предполагал.  — Август! — Дима оборачивается и смотрит с укоризной. И так неуютно себя чувствует, и не запрещал он вовсе, и вообще, с Хольта станется без трусов начать ходить — это же ходячая непредсказуемость, атомная бомба, гроза в миниатюре! И как его угораздило-то, а? Мало ли что неприлично. Хольт и «прилично» — похоже, даже в разных галактиках находятся.  — Сейчас я тебя поцелую в качестве извинения, — невозмутимо грозит его личная катастрофа, и Дима спешно ретируется, потому что желание сказаться больным зудит все сильнее.