He's Just That Into You

И весь день, весь гребаный бесконечный день он думает только об Августе. О том поцелуе, ради которого стоило опоздать на работу, об этой спине, которая сейчас запрятана под слоями одежды. Сильная. Уязвимая. Сияющая голубым светом. И об утреннем Хольтовскои дефиле: развевающиеся полы халата и носки с подтяжками… И так чертовски хочется увидеть это снова. Чтобы он был таким с ним и только с ним! Может быть, дело совсем не в приличиях, а в том, что он просто ревнует?.. Хорошо, что Грома сегодня нет, Дима подозревает, что светится, как лампочка, при этом собирает все углы, похоже, у него вечером все ноги в синяках будут, документы валятся из рук, и не получается толком ни на чем сосредоточиться.  Он еле доживает до конца рабочего дня, в машину влетает почти с разбега, потому что страшно хочется домой. К нему. И впервые Дима думает об этом месте, как о доме. Еще не обо всем особняке, особняк воспринимается домом, только многоквартирным, зданием. А их спальня — отдельной квартирой. И именно там внезапно оказался его дом тоже… Дима любит свою маленькую и удобную квартирку, в ней осталась еще куча его вещей, уехал-то он всего с одной сумкой. Но, видя Августа, небрежно сидящего на диване и задумчиво листающего планшет, понимает, что в его квартире сейчас холодно и пусто, а здесь — он. И Диме тепло от одного этого факта. Вырядился только зачем-то. Кардиган, серые свободные спортивки… И спокойный такой, аж бесит! Дима за день весь извелся, а Хольт — персонификация штиля.  — Ты угрожал мне поцелуями.  Рюкзак отправляется на пол вместе с ветровкой. Внутри все вибрирует от напряжения и нетерпения, и ответная улыбка только добавляет искры.  — Дима. Август откладывает планшет, и Дима седлает его колени. Ему чертовски нравится это удивленное выражение лица! Да, Август, не только ты можешь шокировать.  — Ты любишь целоваться?  Жаркий шепот обволакивает Хольтовские губы, Дима закидывает руки на плечи, запускает пальцы в волосы на макушке. Идеальной укладке сразу приходит хана, но Август, похоже, не против — его руки ложатся на бедра, скользят выше, сдавливают талию и по-хозяйски устраиваются на лопатках.  — Очень, — выдыхает он в губы.  — И я, — Дима запечатлевает невесомый поцелуй в уголке рта. — Я хочу целоваться долго. Часа два. Пока губы не распухнут. Поцелуйный марафон еще даже не начался, а гулкие удары сердца чувствуются всем телом, словно марафон он уже пробежал и сейчас на финише. Он и правда пробежал эту дистанцию — весь день Дима только и делал, что подгонял время, чтобы быстрее оказаться здесь. Рядом с ним. Сейчас можно расслабиться и выдохнуть, поймать размеренный Хольтовский ритм. Тот сейчас расслаблен и похож на воду. Тихое озеро в солнечный день, мелкая водная рябь. Точка покоя. Равновесие.  Дима вдавливает пальцы в затылок, закрывает глаза, прижимается всем телом и сдавленно шепчет:  — И почему ты сейчас не в трусах… Август смеется. Дима сейчас чувствует все: сокращения диафрагмы, вибрацию гортани; звук прокатывается по синапсам, и это дезориентирует.  — Полиция запретила трусы. Так мне ходить в трусах или без трусов? — мурлычет Август.  — Без!  — Точно?  Хольт ухмыляется, и тут до Димы доходит смысл формулировки. Вот же!.. — При мне. При мне ты можешь ходить в трусах и без них, — он мягко прикусывает губу. Провокатор! Специально же дразнит и выводит на эмоции. — С остальными только в одежде.  Он такой — взрывной, уверенный, самодовольный. И к нему такому Диму чертовски тянет.  — А если я приду к тебе в участок, мне быть в трусах или без трусов?  В трусах, без трусов, но Август ван дер Хольт в участке с его пылающим взглядом и блядской улыбочкой — это будет ох. А если бы его позвали на полигон и одели бы в бронежилет… Дима выдыхает и прижимается наконец к этим губам. Его прикосновения трепетные, нежные, как тогда, ночью, когда они целовались впервые. Боже, а ведь «тогда» — это было всего лишь больше суток назад. И если в тот момент Дима раздумывал, не пора ли прекращать эту странную историю, то сейчас уже не представляет, что будет делать, если она вдруг завершится.  Август дразнил его словами, а он дразнит языком — прикасается самым кончиком, обводит четкий контур, но стоит только Хольту приоткрыть рот, собираясь углубить поцелуй, как Дима отодвигается. Всего на пару миллиметров, чтобы не разрывать контакт, не отстраняться. Дразнить, а не заканчивать, и чувствовать, как подрагивают Хольтовские пальцы на его спине.  В конце концов, Август не выдерживает, властно вдавливает в себя и, кажется, сейчас будет брать его приступом, но Дима сдается, не дожидаясь его. Августу хочется доверять целиком, хочется растекаться сливочным маслом под движениями его языка, обвиснуть тряпочкой в этих руках, которые с силой сдавливают бедра. Он запускает пальцы в волосы и с силой сжимает их, чтобы у Августа тоже не было шанса отстраниться. Но тот и не пытается, прижимается еще ближе, засовывает в рот свой какой-то бесконечно длинный язык, и от этих прикосновений Дима ощущает внутреннюю дрожь.  Этот поцелуй длится гораздо дольше, чем позволяет запас кислорода в легких, и когда он отрывается от Хольтовских влажных губ, то ощущает внутри странную смесь равновесия и напряжения, расслабленность и внутреннее натяжение нервов. Даже шевелиться не хочется — распластаться на нем и посидеть так полчасика… — Дима… — М-м? — обессилено мычит он, все еще не выпуская волосы, только ослабив хватку пальцев и не сводя взгляда с блестящих губ, которые он только что терзал своим языком. Август ждет, это чувствуется, и приходится-таки поднять взгляд. Его глаза темные, хищные, зрачок почти в ширину  радужки — Дима невольно сглатывает.  — Твои губы еще не распухли, — невозмутимо заявляет Август ван дер Хольт и впечатывает его в свой рот.  Дима думал, что сдался сразу и без борьбы, но сейчас он чувствует, что внутри рушатся стены. Наверное, есть что-то еще, какая внутренняя основа, опора, на которой держится все его существо, и сейчас это все осыпается осколками. Он кажется самим себе зыбким и уязвимым, но с Августом совершенно нестрашно быть таким. С Августом упоительно.  Тугой узел в груди затягивается все сильнее, когда руки скользят выше по его бедрам и медленно сдавливают ягодицы. Ох. Так у него не только губы распухнут! Дима давится воздухом и слюной, сбивается с ритма и застывает, чувствуя, как скользят пальцы между ягодиц, вдавливая шов форменных штанов в ложбинку. Но Август на этом не останавливается. Его пальцы уже ощущаются между ног, а потом накрывают основание члена, легонько массируя его самыми подушечками.  Диме кажется, что он сейчас взорвется. Молния впивается в напряженный член до боли, в штанах так тесно, что хочется немедленно ее расстегнуть и вывалить содержимое прямо в руки Августа, пусть сделает хоть что-нибудь! Он вжимается бедрами в пах и чуть слышно стонет, упираясь в потрясающе жесткий член. Наверное, с ума бы сейчас сошел, не обнаружив ответной эрекции, а теперь можно быть уверенным: хочет не только он, но и его. И единственное правильное решение сейчас — податься навстречу, толкнуться бедрами, пусть Август тоже знает, как сильно это желание.  Поцелуй давно превратился в безумие. Неприличные всхлипы, попытки перехватить воздуха, Хольтовские развратные губы и стальные руки на заднице. После такого поцелуя — вместе с таким поцелуем! — прямая дорога в постель, но Дима чувствует себя вывернутым наизнанку, опустошенным, поэтому он пытается продышаться, прижавшись щекой к Хольтовскому виску. Сердце под кардиганом грохочет так громко, что это слышится ушами, а еще отдается ответной дрожью во всем теле, и Дима счастлив, что не только его тело выдает реакцию. Они сейчас выглядят одинаково: не могут выравнять дыхание, утихомирить бешеное сердцебиение и хоть немного уменьшить эрекцию. А если бы Август был в своих узких брюках… — Без трусов, — губы касаются ушной раковины, и тут же раздается шумный выдох. — Ко мне в участок приходи без трусов. Но в брюках. — Договорились, — вполголоса выдыхает Август, а Дима ежится. Он сам не знает, шутил он или нет, но стоит лишь представить ван дер Хольтовские обтягивающие костюмчики и знать, что под ними нет трусов — внутри все екает.  — Сходим куда-нибудь поужинать? Руки Августа уже целомудренно придерживают его поясницу, и Дима будто чувствует жар ладоней через рубашку. Эрекция понемногу утихает, бешеная Хольтовская энергетика уже не сбивает с ног, вышибая весь воздух из легких. Сейчас Август напоминает печку, которая окутывает теплом и дарит уют; по сравнению с кардиганом на голое тело многослойный костюм сейчас будет ощущаться броней — идти точно никуда не хочется.  — Давай останемся дома? — Немного неловко называть это место домом. Полторы недели назад он еще не знал Августа, а сегодня уже называет его особняк домом. Наверное, это слишком рано. Возможно, это неправильно. Но он сам сделал этот странный шаг — предложил жить вместе мужику, которого только что увидел, и единственный вариант развития этих странных отношений — озвучивать то, что чувствуешь. А сейчас он чувствует именно так. — Нам же приготовят что-нибудь? — Все, что захочешь.