He's Just That Into You

Те самые сутки вместе становятся поворотными в их отношениях. Все меняется и кардинально, и неуловимо.  Август меняет свой график, теперь их будильники звучат одновременно. Точнее, Дима уже и так не заводил свою пиликалку, но теперь отключает и вибрацию на фитнесс-браслете. Дотянуться через Августа, выключить его будильник, уткнуться носом куда-нибудь в плечо и ждать, когда его протез прогрузится, становится их общим ритуалом. Иногда он не высыпается настолько, что его выключает за эти пару минут, но движения Августа снова выдергивают его из сна, и Дима рад, что можно не ставить какую-то агрессивную отложенную пищалку. Он не знает, комфортно ли Хольту будет просыпаться под его взглядом ежедневно, поэтому ждет, когда тот проснется окончательно, с закрытыми глазами и только потом позволяет себе окунуться в его взгляд.  Августу смена графика дается с трудом — он выглядит злым и настолько хмурым, что его работники стараются не отсвечивать, держаться подальше и даже экстренно менять маршруты, когда это позволяют сделать коридоры особняка. Своими глазами видел, как молоденькая горничная резко ретировалась, пока Август не успел обернуться.  Хмурый Август ван дер Хольт, конечно, его не радует, но для самого Димы становится открытием, что это и не причиняет ему дискомфорта. То есть это просто Август. Он знает, что все нормально, и тот не злится. А плохое настроение или самочувствие бывает у каждого. Если бы самого Диму поднимали каждый день на час раньше, он бы, наверное, рычал. Ему не приходится терпеть — это просто не мешает.  Отсутствию дискомфорта немало способствует то, что глаза Августа теплеют каждый раз, когда их взгляды пересекаются. Чтобы проснулась его улыбка или намек на нее, требуется намного больше времени, чем для запуска протеза, но когда просыпается и она… Пожалуй, впервые на работу не хочется ходить вообще. Хочется быть рядом и изучать.  Одним утром ставший уже привычным завтрак переезжает в столовую. Стол сервирован по всем правилам, с кучей приборов. Несколько блюд на выбор, горка дымящихся любимых Августовких вафель, вода, сок, кофе… Как на каком-то приеме. И даже пара человек прислуги, готовой обслужить по первому разряду.  Непривычно. Необычно. Логично. Когда он завтракал один, можно было и на кухне. С Августом на кухне тоже было нормально, но, видимо, ван дер Хольт привык к другому.  И когда сонный Август ван дер Хольт вплывает в столовую, Дима сгребает его в охапку и усаживает себе на колени. Август выполняет свое обещание, и при выходе из спальни халат его теперь всегда завязан. А вот наличие трусов Диме никак еще не удавалось проверить, хотя распахнувшийся шелк так и намекает протянуть руку. Августа хочется подразнить. Чтобы он тоже смутился, как смутился тогда сам Дима. Но Август только улыбается, утраивается поудобнее, утыкается носом в шею и досыпает. Дима сначала думает, что просто застывает, но потом ощущает, как понемногу расслабляется его тело, и следующие полчаса выгибает ступни, упирается пальцами в пол и придерживает Августа, чтобы тот не сполз с его колен, параллельно в полном охренении пытаясь съесть остывший омлет. Август ван дер Хольт такой — непосредственный, открытый, наглый, не испытывающий ни грамма смущения.  На работу Дима опаздывает, но никакой нагоняй не может смазать впечатления этого утра. На губах до сих пор ощущается поцелуй, которым, проснувшись, наградил его обладатель острых коленок, соблазнительно выглядывающих из-под халата.  Игорь смотрит на него с большим подозрением. 

***

— Дмитрий, извините.  С тех пор, как Август ван дер Хольт пересек порог участка, жизнь лейтенанта полиции Санкт-Петербурга Дмитрия Дубина не просто кардинально изменилась, но еще и наполнилась ситуациями, приводящими в состояние шока.  Вот и сейчас, если бы ему кто-то сказал, что Отто будет выдирать Августа из его объятий, Дима бы посмеялся. Хольтовский телохранитель с виду суровейший человек. Татуировки эти, седые волосы, плечи, шире Августовских, — чистый викинг! Дима думал, что ему часто придется выдерживать давление центнера недовольства, но тот еще оказался верхом корректности и деликатности. Недовольства в стройном Хольте зато хватило бы на целый центнер, а то и не на один. А Отто при этом искренне переживал за босса — это было видно невооруженным взглядом, и Дима задавался вопросом, знает ли об этом сам Август. Он не видел, как общаются эти двое наедине, но при Диме Отто был классическим телохранителем: стоял так, чтобы мог защитить в любой момент, но при этом ни во что не вмешивался и никак не реагировал.  Было сложно поверить, что он вломится ночью в спальню и будет активно отпихивать его в сторону. Однако стальные руки, упирающиеся в его плечо, не оставляли сомнений, как и пробивающееся сквозь пелену сонного мозга:  — Вы не могли бы подвинуться?  — А здесь кому-то места мало?!  Язык ворочается с трудом, как и мысли в голове, все спутанно и смазано, плывет перед глазами — так частенько бывает, когда его выдергивают из сна спустя пару часов после засыпания. Что ему нужно-то?! Да, он обнимает Августа, и того все устраивает. Это их личное дело, как они спят! Не собирается же он к ним в постель лезть?!  Дима натягивает очки на нос, нащупывает выключатель маленького бра и уже готов разразиться гневной тирадой, потребовать объяснений, как замечает, что Август дышит с присвистом, тяжело и рвано, словно больной во время лихорадки. А на салфетке, которой только что протерли ставщее уже таким знакомым лицо, видна кровь.  Он подтягивается выше на подушках и, скрестив руки на груди, наблюдает, как Отто отточенными движениями вытирает еще одну каплю крови из носа, а потом прижимает к лицу полумаску. Дима чувствует себя максимально некомфортно, глядя, как аккуратно приподнимают темный затылок и закрепляют ремешки, — Отто явно знает, что происходит. А Дима — нет.  — К нему вообще нельзя прикасаться?  Он хочет просто уточнить, но сварливые нотки не получается просто вытравить из речи — слишком сильно еще бушует адреналин в крови, мозг не до конца запустился, а очки, хоть и помогают сфокусировать зрение, все равно не разогнали до конца пелену в глазах.  — Можно. — Собирая салфетки в каплях крови, Отто выглядит привычно невозмутимым, поэтому резкий короткий взгляд режет, как бритва. — Он скоро проснется.  «Да знаю я!» — собирается ответить Дима, но они в мгновение ока остаются снова наедине с Августом. А тот действительно скоро проснется. Остается только перебраться поближе и аккуратно, чтобы не сдвинуть ремешки, уложить Хольтовскую голову на свою руку. Из двух с половиной минут уже осталось совсем немного. Минута? Полторы? Пальцы невесомо поправляют растрепавшуюся прическу, приглаживают брови, скользят по лбу. Пусть Август проснется с максимально возможным комфортом. Больно наблюдать, как это тренированное тело с трудом втягивает воздух, заставляя клокотать его в груди, и чуть подрагивает на выдохе. Что же с тобой, Август?  Момент пробуждения Дима пропускает. Казалось, уже научился отслеживать, но сейчас замечает только краем глаза взметнувшиеся на долю секунды и снова упавшие вниз ресницы. В остальном все выглядит так же:  полная неподвижность, чуть более бледная кожа и затрудненное дыхание.  Дима тоже почти не шевелится. Легонько поглаживает пальцем кожу через шелк пижамы — пара миллиметров туда, пара миллиметров обратно — и зависает.  Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем Август медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, поднимает руку и стягивает маску.  — Не этого ты ожидал, когда приглашал меня на свидание?  Горечь этой усмешки сдавливает горло.  — Не ожидал, — невозмутимо отвечает Дима. — Не ожидал, что самый красивый мужчина в моей жизни согласится на свидание.  В оглушительной тишине различается чуть слышный присвист, но дыхание уже спокойное, ровное и размеренное; усталый и немного больной взгляд, от которого он не может отвести глаз — Август ван дер Хольт уже стал для него родным и очень важным. И он не будет задавать вопросы. По крайней мере, не сейчас. Захочет — расскажет сам.  Август прикладывает маску к лицу, делает еще пару глубоких вдохов, а потом убирает ее. Его взгляд снова привычно-цепкий, хотя и немного настороженный:  — Ничего не спросишь?  — Тебе что-нибудь принести?  Неизвестно, чего тот ждал, но ответный смех разбивает пелену напряжения. Август перекатывается набок, очень осторожно, без привычной легкости и порывистости движений, но в охапку его сгребает так же, как раньше. Можно прикрыть глаза, расслабиться под пальцами, поглаживающими основание черепа, и признаться самому себе, что испугался. Он испугался, он переживает, хочется потрясти Августа за пижаму и заставить рассказать ему все немедленно.  — Тебе нужно поспать. Тебе с утра на работу.  — Да плевать. — Дима придвигается ближе и осторожно накрывает пальцами протез. Тот чуть ощутимо вибрирует, током не бьет, но спина кажется напряженной. — Как ты?  Август пожимает плечами. Нервно, неловко, хмурится на мгновение, а потом расплывается в своей фирменной полуулыбке-полуусмешке:  — Ко мне можно прикасаться.  Дима смеется. Конечно, он знал, что Август все слышал, но все равно на секунду  становится неловко. На ту самую длинную секунду, пока губы не касаются уголка рта. От кожи неуловимо пахнет чем-то незнакомым, не столь лекарствами, сколько растениями, и только это напоминает о недавнем инциденте. Однако это есть, это с ними, и, судя по отточенным движениям Отто, он знает, что делать.  — Это тоже из-за протеза, мне требуются лекарства. Иногда — срочно.  — Это наркотик? — предположение вырывается само собой. Внезапно вспоминается, что он из Амстердама, где травка легализована. В России его, конечно, еще поймать нужно, но если его в участке прижмет?.. — Нет. В аптеке ты это не купишь, его делают специально для меня, но… Нет.  Август выглядит возмущенным и даже немного отодвигается, чтобы сверлить своим осуждающим взглядом, не иначе, но Дима мгновенно придвигается обратно, обвивает за шею и прижимается всем телом. Вот и нечего тут! Не наркоман — вот и ладушки.  — Мне сложно… рассказывать. Формулировать на русском. Иногда я очень от этого устаю.  Кажется, сейчас раздастся вздох, он так и напрашивается по смыслу и интонациям, но Август вздыхает редко. За свою жизнь тот пережил много больше остальных, одна реабилитация после операции чего стоит. Его спину из лоскутков собирали. Нежных, шелковистых лоскутков живой кожи. И рассказывать ему сейчас сложно не только из-за языка, а, наверное, он просто не привык об этом говорить. Ближайшее окружение и так знает, а каждому встречному и поперечному вряд ли достанется эта информация. Насколько он успел заметить, Хольт был достаточно закрытым человеком, и бесконечно удивляло то, как тот в один шаг открыл ему свой мир и выделил место в своей жизни, рядом. Просто принял его таким, как есть, ничего не требуя взамен, не требуя изменений и подстройки. Если задуматься, их ситуация совершенно абсурдна с самой первой встречи до ежедневного возвращения в этот дом. Такого просто не может быть, но так было и есть, и Дима старается не задумываться, — где-то глубоко внутри есть страх накосячить и потерять этот доступ, потому что в следующий раз Август не впустит его. Герои сказок всегда нарушают какие-то правила и теряют все, а, глядя на этот дом, нельзя не почувствовать себя в сказке. Вот только правил у них нет.  — Так отдохни, Август. Поспи, останься дома завтра. — Короткий поцелуй в шею, запах разогретой кожи, начинающая пробиваться щетина, — и уже внутри все екает. — Ты же большой босс.  — Работы много, — большой босс горестно вздыхает. — Ты сам во сколько приходишь?  Да, казалось бы, его жизнь сейчас стала намного беззаботнее: не нужно стирать, готовить, убираться — все происходит само собой, но и на вдумчивое общение с Августом времени не хватает. Утром времени только умиляться этой спящей двухметровой сомнамбуле, а вечером такой сомнамбулой себя чувствует уже он сам. Иногда хочется просто рухнуть в его руки и заснуть.  — Работы много, — в тон ему отвечает Дима. — Август ван дер Хольт приехал. И нет от него покоя ни днем, ни ночью.  — Август ван дер Хольт может поспать в другой комнате… Вкрадчивый шепот в самое ухо заставляет поежиться. Дразнит. Не обижается, не отодвигается.  — Август ван дер Хольт обойдется, — Дима прижимается ближе, медлит секунду, нащупывает край пижамной куртки и ныряет под нее ладонью. Август застывает на мгновение, пока Димины пальцы скользят вверх по израненной коже, а потом расслабляется, выдыхает. Шрамы холодят пальцы, его кожа прохладная сегодня, и особенно хочется согреть его. В другой комнате, выдумал! А потом к нему будет бегать Отто с маской, и он будет приходить в себя один. — Если я могу чем-то помочь, говори мне.  — Хорошо. Август тянется всем телом, и Дима с жадностью впитывает новые ощущения: как изгибается под его ладонью согревшаяся кожа, протез плещет синим, вибрация прокатывается по рубцам и спотыкается о его пальцы, заставляя на мгновение вздыбиться волоски.  Все это — теперь часть его жизни.