He's Just That Into You

Они движутся ощупью. Это похоже на квест в темной комнате, экскурсии во мраке, мир на ощупь, обоюдные жмурки. Иногда они идут навстречу, сталкиваются пальцами, переплетают их и крепко держат эту сцепку; иногда кружат вокруг и не могут найти друг друга, а иногда смотрят так, словно оба не понимают, что они здесь делают. Порой оттенок такой растерянности Дима замечал в глазах Августа, порой — испытывал сам.  Это накрывало внезапно: вот он идет домой (домой! Он уже почти привык ко всему — людям, пространству и их мирку), мурлыча под нос какую-то дурацкую мелодию, а потом словно спотыкается — и свет гаснет. Если Август был рядом, было проще. Тот будто чувствовал: настороженный, немного напряженный, предусмотрительный привлекал к себе и обнимал. Обнимал так, чтобы Дима не чувствовал дискомфорта, чтобы смог сбежать. И Дима стабилизировался, как стабилизировался рядом с ним временами сам Август, снижал перегрузку, не давал рвануть себе, миру вокруг и выстроенной строгой системе. И все же света в их отношениях гораздо больше, чем серой хмари. Они движутся друг к другу на ощупь, но движутся. Друг к другу.  Запах ван дер Хольтовских кожи и волос давно стал привычным. Август пользовался парфюмом, но не перебарщивал, тот ощущался только вблизи от кожи, вечером теплел, а к ночи почти растворялся — нужно прижаться носом вплотную, чтобы почувствовать. Они спят в обнимку, пропитываясь запахом друг друга, и без этих шеи и ключиц, окутанных шрамами, Диме уже сложно представить свою жизнь. С каждым новым часом, с каждым новым днем Август занимает в этой жизни все больше места, бесконечно отодвигая на задний план буквально все. Сосредотачиваться на работе становилось все труднее, потому что перед внутренним взором постоянно маячил он. Поначалу это выбивало из колеи, но Дима всегда хорошо приспосабливался к обстоятельствам и понемногу нащупывал этот баланс. Август в его собственной жизни ощущался, как поддержка, как рука на плече. Иногда даже казалось, что он физически ощущает ее вес, легкое сжатие пальцев и чувствует теплую улыбку затылком.  С Августом было тепло.  Поэтому обнаружить его на диване в спальне, которую он уже почти привык считать общей, — радостно. Безудержно, как яростное«Khaire!» К Хольту хочется бросаться с порога, сбрасывая рюкзак и куртку, но сегодня Дима тормозит и присматривается.  — Привет.  Август поворачивается на звук, на шорох. Как обычно. Но не так.  — Привет.  Хотелось бы в два шага оказаться рядом, но это было бы не под силу даже этим длинным восхитительным ногам, это не его небольшая квартира. Август с виду обычный, расслабленный, с легкой улыбкой на губах, а вот взгляд пустой и прозрачный, и это заставляет нервы вибрировать от напряжения. Дима не глядя выпускает из рук вещи, телефон где-то по дороге, приближается вплотную и осторожно касается волос.  — Что-то случилось?  Август медлит несколько секунд, прежде чем ответить:  — Я потерял деньги.  «И все?!» — хочется ляпнуть Диме, которого чуть не сносит волной облегчения. Да черт с ним, Август! Из-за какого-то кошелька ты так расстраиваешься?! Сколько там этих денег-то было? Я тебе отдам! Он уже открывает рот, как застывает, осознавая, что этих денег там могло быть намного больше, чем его зарплата и накопления вместе взятые, да и сам кошелек мог быть сделан из кожи с жопы последнего мамонта и был дорог Августу — ненормально же, что он так убивается, он ведь совершенно никакой! Будто пустой и выгоревший внутри, даже протез его выглядит мертвым, еле заметно мерцает тусклым светом.  — Много? — рассеянно спрашивается Дима, пропуская пряди волос сквозь пальцы.  — Десять процентов.  — Десять процентов от чего?  Август поднимает на него вспыхнувший яростью взгляд. Горло успевает схватить короткой судорогой, хотя этот фейерверк гаснет через мгновение, и ответ звучит уже спокойно и сухо:  — От всего.  От… всего? Осознание приходит не сразу, но, когда приходит, Дима понимает, что сейчас повторяет самый распространенный стереотип — у него отвисает челюсть. Август, кажется, долларовый милли…ардер? Десять процентов?! Деятельная натура требует сразу развернуть кипучую деятельность: выяснить, как все произошло, стрясти с Августа все детали, что это было? Как? Мошенники? Но он смотрит на растерянного и такого потерянного мужчину, чей взгляд устремлен куда-то вдаль, и понимает, что тому сейчас нужно другое. По крайней мере, от него. Наверняка Хольтовские сотрудники уже носом землю на метр вглубь роют.  — Я могу чем-то тебе помочь?  Дима коротко прижимается губами к виску. Август поднимает взгляд и, кажется, долго всматривается, но, на самом деле, заметно, что это маска, просто попытка удержать лицо.  — Побудешь со мной?  «Всегда», — мгновенно звучит в голове, но слов здесь будто бы и не требуется, нужно просто сделать еще один небольшой шаг навстречу и обнять его. Одну руку на плечи, второй — прижать эту полную тяжелых мыслей голову к солнечному сплетению. Ничего непоправимого не случилось, все живы, но Август расстроен, и Дима рад, что тот не закрывается, не сбегает, что он сам может хоть чем-то поддержать и помочь. Жаль, они не в постели, можно было бы прижать его к себе руками и ногами и целовать эти нахмуренные брови и безучастные глаза. Такая апатичность беспокоит больше всего, лучше бы ругался и бесился. Дима запускает пальцы в волосы и с нажимом массирует скальп, разглаживает заломы между бровей, гладит линию челюсти.  Пространство разливается липким киселем. Приходится давить банальности, вроде «не расстраивайся» и «все будет хорошо» — большего бреда не бывает. Поддержать его — несложно. Гладить — приятно. Но с каждой минутой собственные внутренности все больше скручиваются в тугой узел, а что творится внутри у Августа — совершенно непонятно, и хочется его хоть как-то расшевелить.  Дима прижимается губами к макушке и глубоко вдыхает запах его кожи. Лучше кошачьего загривка, право слово, наркотический какой-то аромат. Взгляд падает на разошедшийся шов на брюках — Хольт эту дырку явно не видел, его одежда была всегда в идеальном состоянии.  — Ну вот, снова дырка, опять новые штаны порвал, — в голосе сами собой прорезаются бабулины интонации.  Он ничего такого не планировал, но Август дергается и поднимает недоуменный взгляд:  — Что?  — Сколько раз говорилось, не лазь, где ни попадя! — Диму несет на чистом вдохновении, и округлившиеся карие глаза показывают, что он все делает правильно. Расшевелить его, и достаточно. — Ладно, пойдем с тобой завтра на Апрашку, купим новые.  — Куда?! — Август распрямляется всем телом.  — Куда-куда, на рынок. Не смотри так, у тети Нади отличные штаны! И погоду обещают хорошую. Как раз не холодно будет переодеваться.  — Не холодно? Это что, на улице? — Август хмурится так, что между бровями образовывается глубокий залом, который немедленно хочется поцеловать. Да, welcome в российские реалии!  — Да, там же на картонке и примеришь.  — На какой картонке! На улице в трусах?! Дима! — Август выглядит по-настоящему шокированным.  — Да кому ты там нужен на тебя смотреть, — отмахивается он.  — Дима!  Дима смеется, глядя в эти ошарашенные глаза, и Август смеется в ответ. Совершенно невозможно удержаться от поцелуя, когда он так улыбается и смеется. И пусть в глазах все еще просматриваются отголоски отстраненности, тот больше не выглядит зависшим в шоковом состоянии. Чертик на левом плече так и подзуживает углубить поцелуй, забраться на колени и вжаться пахом в Хольтовский член, но им нужно просто просто побыть вместе.  — Я не могу помочь тебе деньгами, — Дима берет лицо Августа в свои руки и внимательно смотрит в темные глаза. Сейчас там не совсем штиль, но нет и призрака надвигающейся бури. — Я даже не могу представить сумму, о которой ты говоришь. Для меня это абстракция, количество нулей на бумаге или экране. Но, если я могу чем-то тебе помочь, поддержать, просто скажи. Ты потерял немыслимо много денег, но я с тобой, тебе не придется продавать особняк, мы не голодаем… Хочешь, я пожарю тебе яичницу?  — Хочу, — Август улыбается в ответ и смыкает руки на талии. От его улыбки Диме всегда становится тепло, даже когда она немного растерянная.  — Сколько яиц?  — Четыре. И на сливочном масле.  — Не-ет, — задумчиво тянет Дима. — Давай из трех? Ты потерял много денег, нам нужно экономить. И никакого масла, пожарю на воде.  — С чего это? — мрачно бурчит Хольт.  Дразнить его — одно удовольствие. Приходится прикладывать большие усилия, чтобы не расхохотаться прямо в эти нахмуренные брови и не зацеловать с ног до головы. Вообще-то он думал, Август заинтересуется жаркой на воде, он сам недавно узнал об этом способе, когда на сковородку тонким слоем наливается вода, а потом разбиваются яйца, но тот, скорее, возмущен отсутствием любимого сливочного масла.  — Ты вообще цены на масло видел?! Да и меньше калорий, нам нужно заботиться о лишнем весе.  — У меня нет лишнего веса!  — У меня есть, — парирует Дима.  — Где?  — Тут!  Дима расстегивает несколько пуговиц в районе живота, распахивает ее, насколько хватает ширины и сжимает кожу. У Августа кожа просто натянута на его рельефные мышцы, его тело тоже накаченное, но небольшая жировая прослойка имеется. Стоило бы, пожалуй, подсушиться, но как-то все было не до того.  — Не вижу никакого лишнего веса! — Август так внимательно изучает предложенный участок кожи, словно и не видел его без одежды с завидной регулярностью. С сексом они соблюдали нейтралитет, словно оба договорились не спешить, но обниматься кожа к коже стало уже привычным, как Дима и хотел. Потребности в тактильности у них обоих совпадали, Хольту нравились его прикосновения, было заметно, что он наслаждается и сам тянется за ними, и Дима млел от этого. Таял под его взглядом, плавился под пальцами и задыхался от нежности, когда прикасался к спине рядом с протезом и понимал, что Августу от этого хорошо.  Все мышцы каменеют; Август ныряет лицом между полос ткани, и его губы обжигают живот. Пресс напрягается под влажными поцелуями, кажется, Август и не собирается останавливаться. Дима облизывает пересохшие губы. Невероятно хочется, чтобы тот потянул вниз форменные штаны и впился обжигающими губами в лобок, от этой картинки аж голова кружится, но Хольт прижимается лбом к животу и замирает, и, кажется, воздух уже совсем и не нужен. Важнее провести рукой по волосам, зарыться в них пальцами — что угодно, лишь бы ему больше не было плохо. Видеть Августа разобранным, словно разбитый конструктор, — мучительно.  — Спасибо.  Дима окунается в привычную теплую полуулыбку и облегченно переводит дух — все, как обычно. Разве что в уголках глаз притаился какой-то призрачный кусочек сумрака? Хотя, наверное, ему просто кажется. Дима с удовольствиями прижимается губами к брови: — Ну что, яичница? Из четырех яиц и на масле, я помню.  — Нам не нужно экономить, — Август усмехается, встает и берет за руку, переплетая пальцы.  Дима собирается сказать, что, несмотря на то, что он и суммы-то такой представить не может, но не все же потеряно? Август умный и заработает еще, не с неба же его миллиарды свалились!  Но иногда достаточно просто молчания. Они молчат, когда идут по коридору, сцепившись пальцами; Дима молчит, когда Август бросает несколько слов на нидерландском, и кухня мгновенно пустеет; они молчат, когда на сковороде шкворчит яичница. Очень сложно не пропустить момент, когда белки уже схватились и перестали быть сопливыми, а желтки остаются жидкими, потому что мышцы живота чуть подрагивают под обнимающими руками, напоминая о недавних поцелуях. Впрочем, поцелуи, которыми Хольт ерошит его волосы, ничуть не хуже.  К концу их импровизированного ужина Август тускнеет. Это не сразу становится заметным, но движения замедляются, взгляд снова становится задумчивым. Да, одним разговором и яичницей дело не исправишь, Дима сразу это понимал, но хорошо, что хоть немного смог облегчить его состояние. Август выглядит странно, его поведение, реакции Дима пока еще не может до конца понять, поэтому просто запоминает. Как тот реагирует на стресс, чем можно помочь.  — Пойдем спать? — предлагает он.  От рассеянной улыбки щемит сердце. Это не самый лучший вечер в их недолгой совместной жизни. Плохой? Нет, просто грустный. И важный для обоих. Август не сбегает разбираться с проблемами в одиночестве, а Дима теперь знает, как ему помочь. Пусть немного, но зато в этом нет ничего сложного — просто сгрести в охапку эти бесконечные руки и ноги, укрыться почти с головой и медленно гладить рельефные шрамы от шеи и до самой резинки трусов, пока тело под пальцами не расслабится окончательно и не начнет погружаться в сон.