He's Just That Into You

Ночью у Августа поднимается температура.  Дима просыпается, как обычно, энный раз за ночь. Когда он жил один, было проще — перевернуться на неотлежанный бок, посмотреть время, толком не просыпаясь, и снова уткнуться в подушку. Теперь приходится загружать свой мозг, пытаясь определить, где находится Хольт, аккуратно выпутаться из его конечностей, подождать, пока проснется протез, дальше — пара нежных слов или поцелуев, а потом определиться, он будет переползать через Августа, или просто подставить спину под объятия.  Сейчас справа пышет жаром. Дима лежит, закрыв глаза, и наслаждается разливающейся по телу согревающей негой, но с каждой секундой ему становится все жарче, и это ненормально. Он садится в постели, осторожно прикладывает ладонь к разгоряченному Хольтовскому лицу и чуть ее не отдергивает — легкой температурой тут и не пахнет. Оставшиеся пару минут он успокаивающе поглаживает растрепанные волосы и, когда их обладатель хмуро приоткрывает глаза, торопливо спрашивает:  — Где у тебя аптечка? Градусник? Жаропонижающее? У тебя температура. Ты простыл?  — Everything is fine, — невнятно бурчит Август, роняя обратно тяжелые веки. Что с открытыми, что с закрытыми глазами, он выглядит болезненно, воспаленно, но дыхание ровное, хотя и чуть тяжелее обычного.  Дима вздыхает. Fine у него. Everything. Is. Ну конечно.  — Нужно измерить температуру и принять лекарства.  — I need to sleep, — коротко ответствует Хольт так тихо, как будто не засыпает, а умирает тут у него на глазах.  Дима еще несколько секунд наблюдает за ним, и это очень необычно — смотреть, как Август проваливается в сон. За несколько секунд разглаживаются черты лица, становится еще более размеренным дыхание, будто затихают какие-то внутренние колебания. Даже немного жутко… Оставить ситуацию в таком виде? Ага, щас. Дима методично обшаривает сначала ванную — там многие хранят лекарства, а потом их спальню. Ничего похожего на аптечку не обнаруживается. У Августа много вещей, но все в идеальном порядке, как и его скромные пожитки. Нужно было бы перевезти сюда еще что-то, он как ушел в одной сумкой тогда, так больше и не возвращался в свою квартиру, а у них, похоже, это надолго. Сколько он уже тут? Месяц? Два? Дима бросает взгляд на вытянувшееся под одеялом тело и топает на кухню через половину дома — аптечки там тоже не обнаруживается. Надо у Августа хоть экскурсию по дому потребовать. Их гигантскую спальню с ванной он уже привык считать отдельным жильем и совместным домом, но каждый выход из нее — это как выход на улицу. Вокруг куча дверей, но точно ему известно только, где находится их местное кафе, то есть кухня, и комната Отто. И то потому что после инцидента с маской он Августу всю плешь проел на эту тему. У него там какой-то то ли чип, то ли датчик, который передает сигнал ван дер Хольтовскому телохранителю, поэтому он и вломился к ним посреди ночи. Но если он как-то будет спать слишком крепко? Не проснется? Диме нужно будет смотреть, как задыхается его бойфенд?! Да разбежались!  И все-таки общее устройство дома остается для него тайной и по сей момент. Может, у Августа целый медпункт? Операционная? Перевязочная?! Впрочем, что гадать; Дима быстро направляется к выходу. Август ван дер Хольт наверняка поднял бы весь дом на ноги в таком случае, а он тихо мирно ножками сбегает в аптеку и купит градусник и упаковку какого-нибудь жаропонижающего, не переломится.  Бесконтактные градусники — величайшее достижение человечества, Августа не нужно будить, чтобы измерить ему температуру, а вот увиденное не радует: 39,5°С.  — Август, прими лекарства, — Дима легонько тормошит расслабленное тело.  Август выныривает из сна медленно, неохотно, с трудом. Сегодня это долго, точно дольше двух с половиной минут, и глаза его почти не открываются, так, веки приподнимаются на пару миллиметров, сканируют пространство и падают снова.  Хольтовское «Just sleep» Дима угадывает разве что по губам, а когда касается руки, впервые получает разряд тока. Немного больно, но больше обидно, словно таким образом его только что послали нахуй. Конечно, неизвестно, Август специально хернул разрядом, или это реакция организма, но черт тебя побери, Август ван дер Хольт!  — Сделай несколько глотков и дальше sleep!  В ответ он не дожидается никакой реакции — Август просто снова спит, остается одно — через минуту Дима уже стучит в дверь Отто.  Боже, Хольт хоть грузится две с половиной минуты, а этот там чем занимается?! Дима давит в себе раздражение. Да, он прекрасно понимает, что сейчас ночь, но у них форс-мажор, и от любого промедления хочется орать, как хочется и наорать на эту упрямую орясину, которой сложно выпить полстакана растворимого парацетамола.  — Дмитрий? Что случилось? — Отто взъерошен, из одежды на нем только шорты, так что Дима чувствует себя немного виноватым.  — У Августа температура, жар, — поясняет он на всякий случай. Пес его знает, как там у них в Амстердаме это называется. Еще и на чужом языке. — У вас есть команда врачей?  — А босс что говорит? — Отто хмурится.  — Чтобы все шли к черту, ему нужно поспать, — Дима вздыхает.  — Отлично! Тогда не нужно никого звать.  Облегчение явственно проступает на лице телохранителя, а Дима поднимает на него тяжелый взгляд. Внутри бушует шторм и разгорается буря, но он старается держать себя в руках и смягчить грубость, но отступать не собирается:  — Я не спрашивал твоего мнения. Я спрашиваю, есть ли у Августа свои врачи, которые могут быстро приехать.  — Но… — У него температура под сорок, — Дима перебивает без зазрения совести. — Или ты зовешь его врача, или я вызываю скорую.  — Ок.  Спальня встречает его темнотой и тишиной, раскрашенной глубоким дыханием. Хотя бы нет каких-нибудь судорог или боли, Август может спать. Сон, конечно, лучшее лекарство, но не единственное.  К тому, что в их спальню сейчас вломится доктор с чемоданчиком, Дима был готов, но совершенно не был готов к тому, что их будет пять, и они притащат кучу какой-то техники.  Смотреть, как спящего Августа вертят, как какую-то куклу, — мучительно. Он дурак, надо было будить его в первую очередь, просыпаться от такого… Конечно, все максимально тактично и бережно, Август, наверное,  привык, но жутко наблюдать, как бегло осматривают зрачки и кожные покровы, заглядывают в горло.  Август открывает глаза, когда ему цепляют манжету тонометра, и теперь жутко становится уже от его взгляда. По-настоящему жутко. Он полон такой неприкрытой ненависти, что горло сжимается. На него в жизни так никто не смотрел, а Август ван дер Хольт не отводит глаз ни на секунду, не изменяется в лице, бросая короткие ответы на вопросы медиков, никак не реагирует, когда у него берут кровь на анализ, и ставят капельницу. Дима не прячет глаза и смотрит в ответ, но ощущение, что на него уронили бетонную плиту, не отпускает. И с каждым вдохом она сдавливает легкие все сильнее.  Спальня пустеет внезапно. Только что комната напоминала медицинскую палату, толпа народа гомонила на незнакомом языке, в Августовскую руку игла по каплям вливала раствор, но стоило на несколько секунд закрыть глаза — и они остались одни.  Август напоследок хлестнул острым взглядом, завернулся в одеяло и максимально отвернулся. Дима быстро скидывает одежду, забирается под одеяло и пялится на напряженную спину, не зная толком, что сказать. Хочется просто обнять его, но, такое ощущение, что ему сейчас врежут коленом или локтем.  — Август, — тихо зовет он и касается пальцами накрытой одеялом спины. Одеяло безмолвствует, спрятавшийся под ним Август — тоже. — Август… Дима уже знает, что ему не ответят, и внезапно становится чертовски обидно! Он же не просто так докопался, он заботился об Августе, переживал, а тот даже не соизволяет ответить. Лучше бы наорал, ей богу!  — Прости. Я знаю, что ты не хотел видеть врачей, и я должен был сам разбудить тебя, тебе было неприятно. Но, если ты думал, что я буду молча смотреть, как ты горишь от температуры, ты выбрал не того человека.  Дима сползает под одеяло и прикрывает глаза, пытаясь сглотнуть эту горечь, заставить ее раствориться. В груди ворочается тяжелый ком, кажется, что он подавился, хочется постучать по собственной груди. Он все еще уверен, что поступил правильно, и поступит точно так же в подобной ситуации, но неужели он и правда заслужил такой ненависти?.. — Иди сюда, — хрипло раздается в темноте.  Сознание захлестывает новый виток обиды. Ну, повернись ты, придвинься, если готов поговорить!  — Не хочу.  Дима утыкается в подушку и давится собственной обидой. Август ничего не говорит в ответ, не шевелится, сейчас, небось, опять заснет, а Дима потом пойдет на работу обиженный. Сколько они так будут потом молчать?  Он не сводит глаз с наэлектризованной спины — Август выглядит несчастным даже с такого ракурса. А стоит только вспомнить, воспаленный взгляд, тяжелые веки, высокую температуру, руки медиков, перекладывающих его, подтягивающих повыше…  — Ты охренел, Август! — Дима выбирается из-под одеяла, перебирается через длинное тело и снова вытягивается под слоями ткани. — Мог бы и повернуться сам!  — Не мог, — знакомый голос звучит хрипловато, будто со сна, и вполсилы. — Плечо болит.  Дима вздыхает и поднимает глаза, сразу попадая в плен карего взгляда. Август выглядит чертовски усталым, изможденным даже, словно не спал нормально неделю, но его пальцы легонько скользят по лицу, оставляя теплый след на лбу, висках и подбородке.  — Прости, — тихо говорит он, — я не привык с кем-то согласовывать решения, связанные с моим телом.  Август придвигается чуть ближе, и Дима плывет от окутывающего его тепла. Хоть тот и дуется, температуру ему явно сбили — он все еще горячий, но не настолько сильно. Руки сами скользят на шею, пробежаться по шрамам, накрыть пальцами протез, даже если его еще раз долбанет током, но протез только вибрирует под пальцами.  — У тебя была очень высокая температура, ты просто горел изнутри, — Дима придвигается ближе и сам утыкается лбом в губы. Ответный поцелуй вызывает улыбку. — Это опасно, я не мог оставить это просто так.  — Это от стресса. У меня так бывает. Терморегуляция… — голос Августа замедляется и гаснет. Его губы медленными и сонными поцелуями скользят по лбу, и Дима начинает засыпать сам. — Я буду спать. Долго… — Хорошо, — так классно, что можно нырнуть под его подбородок и прижаться носом к шее. Запах его кожи дурманит. Хочется целоваться. Сладко, долго, прижимаясь друг к другу разгоряченными телами.  — Ты правда меня ненавидишь?  — Нет, конечно, — Август явно удивлен. — Почему ты так подумал?  — На меня в жизни так никто не смотрел, — Дима зарывается в носом в шею. Глупость какая, Боже, зачем он вообще завел этот разговор, все же хорошо сейчас.  — Я был зол на тебя. Я просил просто дать мне поспать, а проснулся от того, что мне лезут в горло и светят в глаза. Омерзительно, — Августа передергивает.  — Я поздно сообразил, что нужно было самому тебя разбудить. Да я и не ожидал, что они появятся так быстро, что их будет много… Вообще, был не уверен, что Отто кого-то вызовет. — Его Август. Горячий Август. Злой и расстроенный Август. И при этом прекрасный. На него реагирует все тело, все нутро, вся его суть тянется к Августу ван дер Хольту. Теперь уже он и не уверен, было ли предложение жить вместе хоть сколь-нибудь осознанным, или просто в этого мужчину вцепился весь его организм. И отпускать его Дима больше не собирается. — Август ван дер Хольт, великий и ужасный, не велел.  — Но лейтенант Дмитрий Дубин оказался убедительнее… Сонное мурлыканье прокатывается под кожей звенящей волной, словно по венам растекается жар Августовского тела. И теплые руки, скользящие от затылка до ягодиц, только разжигают его еще сильнее. Одна рука задерживается на лопатках, а вторая накрывает ягодицу. Дима прижимается всем телом и улыбается, чувствуя, как один палец проскальзывает под ткань трусов и медленно гладит кожу.  — Август, ты можешь засунуть туда всю руку, — Дима смеется прямо в шею. — Или, хочешь, я сниму их?  — Не сегодня.  Волосы на макушке на мгновение взлетают от сонного смеха, а от руки, скользнувшей в трусы и устроившейся на ягодицах, разбегаются мурашки. Дима медленно целует эту очешуительную шею, проводит языком и легонько прикусывает кожу, вырывая прерывистый вздох. Такого ласкать хочется до бесконечности. Извиниться за врачей и принудительный медосмотр, раздеться обоим и переплестись конечностями… Впрочем, пока можно насладиться горячей пятерней на ягодицах.  «Спи, Август», — Дима прижимается к плечу и закрывает глаза.