Принцесса от крови Дракона.

Миэрин спал под тяжелым звездным покрывалом Эссоса. Воздух, еще хранящий дневное пекло, обволакивал город сладковатым запахом моря, специй и пыли. Высоко в одной из меньших пирамид, в покоях, отведенных ей как сестре королевы, Визерра Таргариен стояла у безрамочного окна. Каменный подоконник был холоден под ее ладонями, контрастируя с теплом ночи. За бескрайней черной гладью Узкого моря лежал Вестерос. Лежал дом. Лежало прошлое, цепкое, как плющ. Она закрыла глаза, и перед ней возник не Красный Замок, не Железный Трон, а лицо. Его лицо. Сир Джейме Ланнистер. Не гордый золотой лев ее юности, не насмешливый рыцарь королевской стражи. А тот человек, что вернулся из плена, измученный, с пустым местом вместо руки, с глазами, в которых поселилась тень, которую не мог развеять даже солнечный свет Вестероса. Человек, смотревший на нее в последние месяцы не с привычной снисходительностью или раздражением, а с любовью. Глубокой, невысказанной, мучительной. «Он вернется». Мысль пронзила ее, острая и неумолимая. Он вернется из своей благородной авантюры с Бронном, вернется в Королевскую Гавань, в свои покои – их покои, которые она делила с ним по воле тиранов и политиков. Он войдет, отряхивая дорожную пыль, возможно, с искоркой надежды на встречу с ней, его женой и любовью. И найдет пустоту. Тишину. Следы ее спешного бегства – упакованные сундуки, отсутствие любимого кубка, пустое место на туалетном столике, где лежали ее безделушки. Предательство. Чистое, как родниковая вода, и такое же холодное. Бегство жены. Бегство ее от него. Она представила, как гаснет свет в его глазах. Как сначала недоумение сменяется догадкой, а догадка – осознанием. Осознанием того, что его снова покинули. Что она, Визерра, кого он… любил. Та, к кому он тянулся в последнее время, как утопающий к соломинке? Чью тихую, неловкую поддержку искал? Представила боль, которая скрутит его изнутри, острая, как удар кинжалом в живот. Боль не только от потери, но от унижения. От того, что его снова посчитали недостойным. От того, что она выбрала бегство, как вор в ночи, вместо того чтобы встретиться с ним лицом к лицу. По ее щекам, гладким и бледным в лунном свете, прокатились две слезинки. Они были теплыми, вопреки ночной прохладе, и оставляли на коже соленые дорожки. Она не стала их смахивать. Пусть текут. Это были слезы не только жалости к нему, но и стыда перед собой, и горечи от разрыва невидимой нити, связывавшей их столько лет – нити из политики, страха, привычки и чего-то еще, слишком хрупкого и невысказанного, чтобы выжить. Она чувствовала, как сжимается сердце, наполняясь тяжелой, удушающей смесью вины и невероятного облегчения. Тихий, почти неощутимый шорох ткани о камень нарушил тишину. Не шаги, а скорее скольжение тени. Визерра вздрогнула, словно пойманная на краже. Быстрым, инстинктивным движением тыльной стороной ладони она смахнула предательские следы влаги с лица, прежде чем обернуться. В арочном проеме, сливаясь с полумраком коридора, стоял Варис. Лунный свет упал на его гладко выбритую голову, придав ей сходство с бледным яйцом, и скользнул по его щекам, лишенным растительности. Его глаза, темные и невероятно живые, казалось, впитывали весь свет комнаты, видя не только ее заплаканное лицо, но и смятение в ее душе. Он был одет в простой темный шерстяной камзол без украшений, словно сама ночь приняла человеческий облик. — Принцесса, — его голос был мягким, как шелк, натертый маслом, но в его глубине всегда дремала стальная струна. — Лунный свет не приносит вам покоя? Или, быть может, мысли о грядущем дне? Визерра отвернулась обратно к бездонной темноте за окном. Внизу, далеко внизу, тускло мерцали редкие факелы на улицах, как светлячки в болоте. — Лунный свет приносит ясность, лорд Варис. — Ее голос прозвучал чуть хрипло от сдерживаемых эмоций. — Или… иллюзию ясности. Что привело вас сюда в столь поздний час? Он бесшумно вошел в комнату, его мягкие туфли не издали ни звука на каменном полу. Остановился в шаге от нее, его парфюм – легкий, экзотический, с нотками лимона и сандала – смешался с ночными запахами. — Я пришел напомнить о течении времени и о долге, который не спит, даже когда спят города. Он сложил пухлые руки на животе. — Королева Дейнерис… Она улетела. Уже давно. Ищет ответы в небесах и в песках. Но когда она вернется — а она вернется, принцесса, с яростью дракона и верой освободительницы, — начнется завоевание. Песочные часы перевернутся. И нам… Вам… Нужно быть готовой. Готовой вернуться с ней. Визерра резко обернулась, ее фиолетовые глаза, обычно такие сдержанные, вспыхнули в лунном свете. — Вернуться? В Вестерос? — В ее голосе прозвучала неподдельная, почти животная тревога. — Лорд Варис, я… Я впервые за всю свою жизнь дышу полной грудью! Здесь, в Миэрине, под этим жарким солнцем, среди этих шумных улиц… Я не Визерра Таргариен, пленница прошлого. Я не леди Ланнистер, заложница имени. Я просто… Визерра. Почему я должна променять эту хрупкую свободу на проклятый Железный Трон? Пусть Дейнерис берет его! Она жаждет его! Она рождена для этого! Варис слегка наклонил голову, его взгляд стал пронзительным, как шило. — Потому что, милая принцесса, обещания давались вам. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Лорды Хайгардена и принцы Дорна склонились перед вашим именем, видя в вас символ старой крови, но знакомый, понятный. Дочери Безумного Короля, выжившей в пасти львов. Они не клялись в верности Дейнерис Бурерожденной. Для них она — чужестранка. Чужестранка с варварской армией, чужими обычаями и драконами, чей рёв леденит кровь. Вестерос встретит её не цветами, а мечами и подозрением. Ей нужен будет проводник. Кто знает сердце Семи Королевств, его лордов, их амбиции, их страхи, их тайные обиды и слабости лучше вас? Кто помнит историю не по учебникам, а по шрамам на душе? Ваше место рядом с ней. Ваше имя — ключ к замкам и сердцам. Ваш долг крови. — Но он там! — сорвалось с губ Визерры прежде, чем она успела сдержаться. Она увидела, как в глазах Вариса мелькнуло понимание, и сжала пальцы на подоконнике до побеления костяшек. Скрывать было бесполезно. Паук всегда знал. — Джейме… — Она сглотнула ком в горле. — Я… Я не смогу. Встретиться с ним снова. Не после того, как… Ее взгляд самопроизвольно метнулся в сторону невидимого за темнотой моря, в сторону Вестероса, в сторону Королевской Гавани. Варис тихо вздохнул. Звук был похож на шелест сухих листьев. — Сир Джейме… — Он покачал головой, и в его глазах отразилась не жалость, а холодный расчет сложности задачи. — Да. Это создает… значительные трудности. Он, по законам Семи Королевств и предписаниям Веры Семерых, все еще ваш законный супруг, принцесса. Этот факт – не просто личная драма. Это оружие. Острое и готовое к использованию нашими врагами. Представьте песни менестрелей: «Сестра-узурпаторша, бежавшая от своего благородного мужа-Ланнистера, дабы посадить на трон чужеродную королеву». — Его голос стал чуть жестче. — Этот узел придется разрубить. Но меч для этого лежит не здесь, в Миэрине. Он ждет вас там, за морем. Чтобы взять его в руки, нужно сначала вернуться. Он не стал ждать ответа. Словно сама тень, он отступил в проем двери, его темная фигура растворилась в коридорном мраке так же бесшумно, как и появилась. Визерра осталась одна. Но тишина вокруг нее была уже иной. Она была наполнена не только болью от воспоминаний о золотых волосах и зеленых глазах, но и тяжелыми призраками: тенью могучего дуба Тиреллов, колючим кактусом Мартеллов и грозным силуэтом дракона, парящего где-то в далеком небе. Свобода, такая сладкая и недавно обретенная, внезапно показалась ей миражом, тающим под жарким солнцем неизбежного долга. Лунный свет на каменном полу лежал холодной полосой, похожей на лезвие меча.

***

Следующий день в Миэрине обрушился на Визерру стеной жара, звуков и запахов. Солнце, белое и безжалостное, плавилось в мареве над пирамидами, заливая улицы ослепительным светом. Воздух гудел, как гигантский улей, – не гул войны или страха, а гул жизни, бурлящей, неистовой, местами хаотичной. Тирион Ланнистер, щурясь от солнца и прикрываясь широкополой шляпой из светлого тростника, вел ее по узким, извилистым улочкам Нижнего города. — Вдохните полной грудью, принцесса! — крикнул он ей через шум, его голос был веселым, но в глазах, как всегда, светился острый ум. — Запах свободы! Или, по крайней мере, запах жареного лука, ослиного помета и человеческих амбиций. Почти одно и то же! Визерра шла рядом, ее легкое платье из голубовато-серого мэринского шелка прилипало к спине. Она пыталась впитать все, что видели ее глаза. Рынки, ломившиеся от фруктов, чьи цвета казались ярче под этим южным солнцем – багряные гранаты, золотые дыни, изумрудные арбузы. Кузнецы, чьи молоты выбивали искры в такт их мощным ударам, звон металла сливался с криками торговцев. Женщины в пестрых накидках, громко спорившие у лотков с пряностями, облака корицы, куркумы и чего-то острого щекотали ноздри. Дети, полуголые и загорелые до черноты, с визгом носились между ног взрослых, их смех был чистым, не омраченным страхом. «Здесь нет пажей, замерших у стен, боящихся лишний раз вздохнуть», — подумала Визерра. — «Нет придворных, чьи улыбки скрывают кинжалы. Нет страха, что твои слова дойдут до ушей короля или королевы». Они вышли на более широкую площадь, вымощенную выщербленными камнями. Там толпился народ. В центре, на импровизированном возвышении из ящиков и старых ковров, стояла фигура в пылающем багрянце. Красная Жрица. Ее лицо, бледное и аскетичное под капюшоном, было обращено к толпе, руки вздымались к небесам. Голос, усиленный либо фанатизмом, либо магией, ревел, перекрывая городской гул: — ...И УПАДЕТ НОЧЬ ДОЛГОЙ И СТРАШНОЙ! НО ИЗ ПЕПЛА ВОССТАНЕТ ОНА! ИЗ ОГНЯ РОЖДЕННАЯ! МАТЬ ДРАКОНОВ! ОСВОБОДИТЕЛЬНИЦА! ВОИСТИНУ ОНА – АЗОР АХАЙ ВОПЛОТИ! ДЕЙНЕРИС БУРЕРОЖДЕННАЯ ПРИНЕСЕТ РАССВЕТ! ЕЕ ОГОНЬ ОЧИСТИТ МИР ОТ СКВЕРНЫ ТЬМЫ! ВЕРУЙТЕ В СВЕТ Р'ХЛЛОРА! ВЕРУЙТЕ В СВОЮ КОРОЛЕВУ! Толпа, особенно бывшие рабы — их выдали шрамы от ошейников на шеях и робость в глазах, — слушали, завороженные. Некоторые падали на колени, простирая руки к жрице, к солнцу, к невидимой королеве где-то за морем. Лица их светились экстатической надеждой, слезы катились по щекам. Другие стояли скептически, пожимая плечами, но и их притягивало зрелище и сила голоса. — Твои жрицы? — спросила Визерра у Тириона, ее голос был тихим, но он услышал сквозь рёв проповеди. Она наблюдала, как пламя веры разжигается в глазах людей — пламя столь же мощное и опасное, как дыхание драконов. Тирион приподнял шляпу, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. На его губах играла довольная, хитрая усмешка. — Оплаченные, обученные и усердно поливаемые золотом и наставлениями нашего неутомимого друга Паука. — Он кивнул в сторону жрицы. — Семена. Их нужно сеять вовремя, щедро и на благодатную почву. Страх и благодарность освобожденных рабов – почва самая что ни на есть благодатная. Когда наша королева вернется, Миэрин должен встретить ее не просто как правительницу, но как… ну, скажем так, мессию. Предвестницу нового мира. Он бросил на Визерру оценивающий взгляд. И тебя, похоже, тоже готовят к роли в этом спектакле. Смотри. Он указал подбородком. Несколько человек из толпы, стоявших ближе к ним, перевели взгляд с пылающей жрицы на Визерру. Прошелся шепот. Указывали пальцами. Одна пожилая женщина в выцветшем платке вдруг опустилась на колени прямо в пыль, простерла к Визерре дрожащие руки. — Vala! — прошелестело по толпе, как ветерок. — Vala hen Drakarys! — Сестра Освободительницы! Та, что летала на черном пламени! — крикнул кто-то на всеобщем. Внезапно вокруг них образовалось небольшое пространство. Люди кланялись. Не так, как кланялись в Тронном зале Красного Замка – низко, до земли, дрожа от страха перед гневом короля или королевы. Здесь поклоны были иными: с благоговением, с искренней, почти детской надеждой, светящейся в глазах. Старик с лицом, изборожденным морщинами, как русло высохшей реки, коснулся пальцами лба, затем губ и сердца – жест глубочайшего уважения. Молодая мать подняла к ней ребенка, словно прося благословения. Жар стыда и смущения прилил к щекам Визерры, но под ним, как родник под землей, пробивалось что-то новое, теплое и странное – чувство принятия, не связанное с ее именем или страхом перед ее семьей. — Видишь? — сказал Тирион, когда они, вежливо кивнув, двинулись дальше, оставив жрицу вещать о грядущем очищающем пламени. Толпа расступилась перед ними почтительно. — Здесь тебя видят иначе. Не как жертву, не как заложницу. Как символ. Как часть надежды. Это… полезно. Визерра шла молча, ее фиолетовые глаза скользили по лицам вокруг. По каменщику, который, сидя в тени, спокойно доедал лепешку с бобами, не вскакивая при виде знатной дамы. По двум женщинам, громко спорившим о цене на ткань, их голоса звучали уверенно, без подобострастия. По детям, игравшим в какую-то сложную игру с камешками прямо посреди улицы, их смех был беззаботным. — Здесь… люди дышат иначе, Тирион, — наконец проговорила она, ее голос был задумчив. — Они боятся. Да. Боятся голода, болезней, может, даже возвращения работорговцев или гнева драконов. Но этот страх… он не душит. Он не стены Красного Замка, где каждый шаг, каждый вздох, каждое слово могли быть твоей последней ошибкой. Здесь страх смешан с… с жизнью. С надеждой. С шумом рынка, со смехом детей, с запахом готовящейся еды. Там, в Вестеросе, — она сделала легкий жест рукой в сторону невидимого моря, — страх был тюрьмой без решеток, но от этого не менее прочной. Он был тихим, липким, как паутина в углу. Он отравлял всё. Здесь же… здесь люди живут, несмотря на страх. Или даже вопреки ему. Она остановилась, глядя на группу подростков, которые пытались подражать акробатам, кувыркаясь на свободном пятачке. Солнце жгло ее кожу сквозь тонкий шелк, пыль щекотала ноздри, крики торговцев оглушали. Но в этом хаосе, в этом жарком дыхании огромного чужого города она чувствовала то, чего никогда не знала за стенами родового замка или Королевской Гавани: ощущение, что она может просто быть. Не принцессой Таргариен. Не леди Ланнистер. Просто Визеррой. И этот миг свободы, пахнущий жареным луком и человеческим потом, был таким же реальным, как и каменные пирамиды, бросавшие на город свои длинные прохладные тени. Тени, напоминавшие, что долг и прошлое все еще дышат ей в спину, но пока, в этот солнечный шумный миэринский день, она позволяла себе дышать свободно.

***

Вечер в пирамиде Миэрина принес лишь иллюзию прохлады. Воздух в просторном зале совещаний, освещенном мерцающим светом масляных ламп и факелов в железных раструбах на стенах, был тяжелым, пропитанным запахом нагретого камня, воска и пыли старых свитков, разложенных на огромном столе из черного дерева. Карты Вестероса лежали распластанные, их берега упирались в края стола, как в берега Узкого моря. Визерра сидела напротив Тириона, ее лицо в полумраке казалось высеченным из бледного мрамора. Справа от нее, с невозмутимой прямотой, сидела Миссандея, ее темные глаза внимательно изучали Визерру. Слева, словно каменная статуя в чешуйчатом доспехе беззубого, застыл Серый Червь, его руки были сложены перед собой на столе, взгляд непроницаем. Разговор затихал, утонув в обсуждении запасов зерна для гарнизона. Тирион допивал свой кубок вина, его быстрые глаза уже искали графин. И тогда Миссандея нарушила тишину. Ее голос, обычно мелодичный и уверенный, звучал осторожно, но без колебаний, как нож, вскрывающий нарыв. — Леди Визерра, — начала она, переводя взгляд с карты Дорна на бледное лицо Таргариен. — Мне… рассказывали. Люди шепчутся. Что вы были замужем. За братом лорда Тириона. За рыцарем в белом плаще, которого зовут Молодым Львом Королевской Гавани. Она сделала паузу, давая словам осесть. Тирион замер с графином в руке, его разноцветные глаза сузились, но не от гнева, а от внезапного интереса. Серый Червь лишь чуть повернул голову, его взгляд стал острее, подобно копью, направленному на Визерру. — Вы… Ланнистер? – продолжила Миссандея. — Почему вы оставили своего мужа? Почему бежали? Тишина, последовавшая за вопросом, стала осязаемой, густой, как дым. Лампы потрескивали. Визерра не дрогнула, но пальцы ее руки, лежавшей на столе, непроизвольно сжались в кулак, костяшки побелели. Она почувствовала, как на нее устремлен взгляд Тириона – не осуждающий, но пронзительный, полный той самой хитрой искорки, которая говорила: «Мы-то с тобой знаем правду, не так ли?» Он знал. Знал каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, каждую ссору и каждый редкий момент молчаливого понимания между его братом и этой женщиной за долгие годы. Брак давно перестал быть клеткой из политических прутьев. В нем поселилось что-то живое, мучительное, настоящее. — Брак, — голос Визерры прозвучал неожиданно ровно, как поверхность замерзшего озера, но под ним чувствовалась глубокая трещина, — был политической игрой. Разменной монетой в руках лорда Тайвина Ланнистера… Ее взгляд на мгновение скользнул к Тириону. Тирион чуть кивнул, подтверждая факт, но его губы тронула едва уловимая усмешка. «Признаю отцовскую волю, но не отрицаю того, что выросло из нее». — Он должен был приковать последнюю Таргариен к трону Баратеонов. Сделать меня… безвредной реликвией. Заставить Вестерос забыть, кто я по крови. Кто я была. Она замолчала, глотая воздух, как будто в зале стало нечем дышать. Фиолетовые глаза, казалось, смотрели не на присутствующих, а сквозь них, вглубь времени, туда, где клубился дым и лилась кровь. Тирион перестал улыбаться. Миссандея наклонилась вперед. Серый Червь не моргнул. — Чтобы понять… почему я не рвусь обратно… — Визерра заговорила снова, ее голос стал глуше, как будто доносился издалека, — вам нужно понять, что Вестерос у меня отнял. Всё. Начиная с того дня… Флэшбек: Тронный Зал, Королевская Гавань. Год Восстания. Я была маленькой тенью. Худенькой, как тростинка, в простом белом платьице, сливавшимся с мрамором огромной колонны, за которой я спряталась. Запах страха – кислый, как прокисшее молоко – стоял в моем горле. Из-за края колонны я видела Его. Эйрис Таргариен, мой отец. Но не король. Безумец. Он сидел на Железном Троне, извиваясь, как раненый скорпион, его длинные седые ногти скребли по лезвиям. Его глаза – безумные, налитые кровью шары – метались. Слюна пузырилась на его тонких губах. Он орал, голос, пронзительный и хриплый, разрывал мертвую тишину зала: — СЖЕЧЬ! СЖЕЧЬ ИХ ВСЕХ ДО ЕДИНОГО! ЛАННИСТЕРЫ! ПРЕДАТЕЛИ! ПОДЖЕЧЬ! ПОДЖЕЧЬ ДИКИЙ ОГОНЬ! ПОД ЗАМКОМ! ПОД ГОРОДОМ! ПУСТЬ ВСЕ СГОРЯТ! ПУСТЬ ЗОЛОТЫЕ ЛЬВЫ ЗАДЫХАЮТСЯ В СВОЕЙ ПРОКЛЯТОЙ ПОРОДЕ! ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗ, РЫЦАРЬ! ВЫПОЛНЯЙ! Он тыкал костлявым пальцем в золотоволосого бога в белоснежном плаще, стоявшего у подножия трона. Джейме Ланнистер. Совершенный, как статуя. Лицо – маска из слоновой кости. Но я видела – видела крошечную дрожь в уголке его губ, видела, как пальцы его единственной руки, тогда еще целой, сжимали эфес длинного меча до побеления костяшек. Отец приказывал ему превратить город в пылающий ад, похоронив армию его отца, самого Тайвина, всех, всех… И тогда Джейме двинулся. Не к выходу. Шаг к трону. Быстрый, решительный. Белый плащ взметнулся. Сталь блеснула в тусклом свете, проникавшем через высокие окна – холодный, смертоносный змей. Эйрис только начал оборачиваться, его безумные глаза расширились от внезапного ужаса и непонимания… и длинный клинок вонзился ему в спину. Глубоко. С мерзким хлюпающим звуком, разрезающим плоть и кость. Отец ахнул – не крик, а хриплый, удивленный выдох. Он осел на клинок, насаживаясь на него. Джейме стоял над ним, держа эфес. Его лицо было страшным в своей каменной неподвижности. Он смотрел, как король дергается в последних судорогах, как свет покидает его безумные глаза. Не отводя взгляда. Когда тело обмякло, он резко, почти с отвращением, выдернул меч. Алая, почти черная в полумраке, кровь хлынула на ступени Трона, на белый плащ рыцаря. Джейме перешагнул через тело своего короля… и сел на Железный Трон. На мой Трон. Его плащ впитывал кровь Эйриса. Он сидел, обхватив эфес окровавленного меча, глядя в пустоту зала. Цареубийца. На троне. Я стояла за колонной, вжавшись в холодный камень. Весь мой мир рухнул. Отец убит. Убит человеком, поклявшимся защищать его. Страх. Леденящий, парализующий страх сковал меня. Я не могла пошевелиться. Не могла вскрикнуть. Даже заплакать. Только этот ужас, заполнявший все существо. Я боялась, что он увидит меня. Боялась, что этот окровавленный меч сейчас обрушится и на меня. Потом в зал ворвались другие. Чужие доспехи, чужие лица, волчьи головы на щитах. Во главе — суровый мужчина с длинным лицом и темными волосами. Нед Старк. Его глаза — холодные, честные, как северный лед — мгновенно охватили картину: мертвый король в луже крови, юный рыцарь в запятнанном белом плаще, сидящий на троне. Лицо Старка исказилось от глубочайшего отвращения и гнева. Он шагнул к трону, его голос, низкий и властный, прозвучал как удар палача: — Слезай! Слезай с него, убийца! Сейчас же! Джейме словно очнулся. Каменная маска сменилась привычной дерзкой усмешкой, но в глазах была пустота. Он медленно поднялся. Старк с презрением оттолкнул его от трона. И только тогда его взгляд упал на маленькую фигурку за колонной. На меня. Наши глаза встретились. В глазах Старка промелькнуло что-то – шок? Жалость? Он резко снял свой тяжелый серый плащ с серебряной волчьей пряжкой. Подошел. Я все еще не могла пошевелиться. Он не сказал ни слова. Просто бережно, с неожиданной нежностью, завернул меня, дрожащую, в грубую, пахнущую конским потом, сталью и снегом ткань. Поднял на руки, прижал к своей кольчуге, заслонив от вида тела отца и окровавленного трона. — Ты в безопасности, девочка, — его голос был тише, грубее, чем минуту назад. — Я обещаю. Никто тебя не тронет. И он унес меня. Унес из зала смерти. Унес в плен. Мне было тогда всего семь лет. Флэшбек: Великая Септа Бейлора. Коронация Роберта. Шум. Давящий шум толпы. Запах ладана, пота и… чего-то тяжелого, как предчувствие. Я была теперь чуть старше, но все еще ребенок с глазами старой женщины, стояла перед высоким алтарем. Перед ним, огромным, как гора, бородатым Робертом Баратеоном. Его лицо было красным от выпитого, но торжественным. Рядом Джон Аррен, новый Десница, смотрел на меня без эмоций. В мои тонкие, дрожащие руки служитель в белом вложил корону. Не легкую диадему, а тяжелую корону Баратеонов из черного железа и золота. Холодную. Чужую. Я должна была возложить ее на голову убийцы моего горячо любимого брата, разрушителя моего дома. Символ окончательного падения. Я встала на цыпочки, чувствуя, как сотни глаз впиваются в мою спину. Возложила корону на курчавые волосы узурпатора. Шагнула назад. И первая, низко, ниже всех, склонив голову так, чтобы не видеть его торжествующего лица, произнесла мертвым, плоским голосом слова клятвы верности: «Королю Роберту Первому, из дома Баратеонов…». Внутри все кричало, рвалось, горело ненавистью и стыдом. В тот момент я поняла окончательно: пленница. Пленница в золотой клетке Красного Замка. Иногда, в самые темные ночи, мне казалось, что лучше бы Старк оставил меня там, в Тронном зале, сгореть в зеленом аду дикого огня вместе с отцом. Флэшбек: Покои в Красном Замке. После Убийства Эйгона. Запах. Сладковато-тяжёлый, удушливый запах смерти. Небольшая комната. Солнечный свет, казалось, боялся сюда заглядывать. Дверь открылась. Вошёл Баристан Селми, Старый Рыцарь. Его благородное лицо было пепельно-серым, глаза красными, влажными. Он нёс на руках… свёрток. Маленький, закутанный в грубую серую ткань. Он шёл медленно, словно каждое движение давило его грузом невыносимой тяжести. — Принцесса… — его голос прервался, став хриплым шёпотом. Он подошёл к кровати, где сидела окаменевшая я, и бережно, с бесконечной скорбью, положил свёрток передо мной. Кто-то за его спиной пробормотал: — Упал… играл у окна… несчастный случай… Но я видела правду в глазах Баристана. Видела немой ужас и беспомощность. Я не помнила, как рванулась вперед. Как сорвала ткань. Увидела синеватое личико. Маленькое. Милое. И неестественный, ужасный уголок маленькой шейки. Моего племянника. Эйгон. Младенец. Тогда внутри что-то лопнуло. Крик. Нечеловеческий крик, рвущийся из самой глубины души, наполненный невыносимой болью, яростью и бессилием, разорвал тишину комнаты: — ЛАННИСТЕРЫ! ПРОКЛЯТЬЕ НА ВАС! НА ВАШУ ЗОЛОТУЮ ГНИЛЬ! И НА ТВОЕГО УПЫРЯ-КОРОЛЯ, РОБЕРТА! ПРОКЛЯТЬЕ! ПУСТЬ ВАШИ ДЕТИ УМРУТ! ПУСТЬ ВАШ ДОМ РУХНЕТ В ПЫЛЬ! ПУСТЬ ВЫ ВСЕ СГОРИТЕ В САМОМ ГЛУБОКОМ АДУ! Потом — только пустота. И тишина. Глубокая, мертвая тишина. Тишина в зале совещаний Миэрина была теперь иной. Не просто отсутствием звука, а тяжелой, гулкой субстанцией, заполнившей пространство между людьми и камнями пирамиды. Визерра сидела, выпрямив спину, но казалась опустошенной, как выжженная пустыня. Следы невысохших слез блестели на ее щеках в свете ламп, но она их не замечала. Тирион смотрел в свой пустой кубок, его лицо было необычайно серьезным, все следы хитрости исчезли, осталась лишь усталая мудрость и тень вины. Миссандея замерла, ее глаза были широко открыты, в них стояли непролитые слезы, а губы слегка дрожали. Даже Серый Червь, чье лицо обычно было непроницаемой маской, казался напряженным; его челюсти были сжаты, а взгляд, прикованный к Визерре, был лишен прежней отстраненности, в нем читалось нечто вроде… понимания выкованной страданием воли. — Почему? — его голос, обычно ровный и бесстрастный, как поверхность заточенного клинка, прозвучал резко, нарушая тишину. Он смотрел прямо на Визерру. — Почему ты ничего не сделала с этим… узурпатором? С убийцей твоей семьи? Ты была в его замке. Рядом с ним. Годами. Почему не отомстила? Визерра медленно подняла на него глаза. Горькая, безрадостная улыбка тронула ее бледные губы. — Я была ребенком, Серый Червь. — Ее голос был тихим, но твердым, как сталь. — Потом — девочкой. Одинокой девочкой, окруженной врагами. У меня не было меча. Не было друзей. Не было армии. У меня было только имя, которое было и моей единственной защитой, и моим проклятием. И страх. Постоянный, как тень, страх. Страх, что следующей найдут мертвой меня. Что я стану просто… несчастным случаем. — Она вытерла щеку тыльной стороной ладони, смазывая слезы. — И я никогда… никогда… не желала трона. Ни тогда, ни сейчас. Она обвела взглядом каждого: Тириона, чей отец вершил судьбы и ломал жизни; Миссандею, знавшую цепи рабства и сладость освобождения; Серого Червя, выкованного для войны и абсолютной преданности. — Я видела слишком многих королей на этом троне, Серый Червь, — продолжила она, и в ее голосе зазвучала древняя, горькая мудрость. — Моего отца, чей разум пожрало безумие, как дракон — овцу. Роберта, чью силу и ярость сожрали лень и вино. Джоффри… — она не стала продолжать, видя, как Тирион резко сжал кулак, но всем было ясно, что она имела в виду. — Я видела, что делает трон с теми, кто на него садится. Что он требует взамен. Он всегда жаждет крови. Все больше и больше крови. Он никогда не бывает сыт. Он — ненасытный монстр. И я не верю… — ее голос дрогнул, но не сломался, — …что есть человек, достойный сидеть на нем. Или способный удержаться на нем, не став таким же монстром. Ее слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как приговор. Никто не возразил. Тирион налил себе еще вина, но лишь вращал кубок в руках, глядя на темно-красную жидкость, отражавшую дрожащий свет ламп. Миссандея перевела взгляд с Визерры на карты Вестероса, ее лицо было задумчивым и печальным. Серый Червь смотрел на Визерру долгим, пристальным взглядом. В нем не было больше вызова, лишь глубокая попытка осмыслить эту странную принцессу, которая боялась короны больше, чем меча, и плакала о человеке, разрушившем ее мир, но не желавшем разрушать трон. Трон, алтарь, требовавший бесконечной крови. А Визерра Таргариен, дочь безумца, жена цареубийцы, сидела в тени чужой пирамиды, и ее сердце разрывалось между долгом к сестре-завоевательнице, к верности мужу, призракам прошлого и хрупким, только что обретенным вкусом свободы, который уже таял на языке, как мираж.