Принцесса от крови Дракона.

Корабль «Львиный клык» разрезал свинцовые воды залива Черноводной. Утро было холодным и влажным, туман стлался по воде, как дым погребального костра, скрывая берега, но не в силах скрыть то, что лежало на палубе позади Джейме Ланнистера. На импровизированных носилках, накрытое саваном из грубой, выцветшей парусины, покоилось тело Мирцеллы. Контуры фигуры под тканью были ужасающе малы, безжизненны. Край савана откинулся, обнажив кончик изящной туфельки, некогда ярко-золотой, а теперь запачканной дорожной грязью и морской солью – жалкий, разбивающий сердце символ утраченной невинности и красоты. Сам Джейме стоял у леерного ограждения, вцепившись в него так, что костяшки его единственной руки побелели. Он не смотрел на дочь. Его взгляд, потухший и бездонный, как колодец, был устремлен на восток, где сквозь рвущийся клочьями туман уже проступали мрачные очертания Королевской Гавани. Башни Красного замка, подобно окровавленным копьям, вонзались в серое небо, а хаотичные крыши города казались нагромождением пепла. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом соли, гниющих водорослей и лежащего на палубе невыразимого горя. Паруса глухо хлопали на влажном ветру, доносившемся с берега, а волны с тихим, похожим на всхлип шумом облизывали борта корабля. Рядом, откинувшись на бочку со снастями, стоял Бронн. Его обычно насмешливый взгляд был притуплен, лицо невыспавшимся и серьезным. Он молчал, что для него было красноречивее любых слов. Его глаза скользнули от скорбной фигуры Джейме к покрытому саваном холмику и обратно. Наконец он откашлялся, его голос прозвучал непривычно тихо, почти с уважением к тишине смерти. — Королева... — начал он, подбирая слова. — Серсея. Этого она не простит. Дорну придется хлебнуть огня и крови за это. За нее. — Он кивнул в сторону савана. Джейме не шевельнулся. Лишь медленно, как будто каждое движение причиняло боль, он кивнул. Коротко, резко. Согласие было в этом жесте. В нем не было ярости, лишь ледяное, всепоглощающее принятие неизбежности мести. Его рука сжала леер еще сильнее. Смерть дочери легла на него каменной плитой. Он чувствовал ее вес в каждой кости, в каждом вдохе этого соленого, враждебного воздуха. Мирцелла, его золотая девочка, с ее доброй улыбкой и нежностью, отравленная поцелуем, ставшим смертельным орудием в руках Элларии Сэнд и ее «змеек». Он вспомнил ее последние слова, ее тепло, угасавшее у него на руках в Дорне. Это воспоминание было раскаленным железом в его душе. И тогда, как спасительная волна, накатывающая на раскаленный берег отчаяния, в его сознании возникла она. Визерра. Не Серсея, ожидающая его в городе с ледяным гневом в сердце, а она. Его жена. Ее образ всплыл с невероятной яркостью, затмив на миг серость тумана и боль утраты. Он жаждал увидеть ее. Не королеву, не Таргариен, а просто Визерру. Его мысли перенеслись в их покои, в то тихое пространство, где пахло лимоном и лавандой, где царил ее мягкий свет. Он представил, как стоит позади нее, как погружает лицо в водопад ее серебристо-белых волос. Они были прохладными и шелковистыми, как лунный свет, сотканный в нити. Он мог бы утонуть в них, спрятаться, как в самой надежной крепости. Вдохнуть ее запах – нежный, чистый, чуть сладковатый, с оттенком чего-то неуловимого, драконьего. Он хотел прижать ее к себе, почувствовать биение ее сердца под тонкой тканью платья, обвить ее хрупкие плечи своей рукой, своей единственной рукой, и забыть. Забыть коварные пески Дорна, забыть яд на губах девушки-змеи, забыть мертвенный холод тела дочери под парусиной. Забыть все, что было за бортом этого корабля, за пределами их комнаты. В ее волосах, в ее присутствии, он мог бы найти забвение, хоть на миг уснуть и не видеть кошмаров. Он зажмурился, пытаясь удержать этот образ, этот запах, это ощущение покоя. Но туманный ветер с берега ударил в лицо, холодный и влажный, неся с собой не лаванду, а запах дыма, нечистот и гниющего моря. За спиной лежала Мирцелла. Впереди маячил Красный Замок и Серсея. А Визерра... Визерра была далеко, в каменных стенах города, который теперь казался ему не домом, а гигантской каменной ловушкой. Глоток воздуха застрял у него в горле. Жажда увидеть ее смешалась с горечью осознания, что даже в ее объятиях он не сможет смыть с рук этот холод, этот запах смерти и предательства, который теперь навсегда будет преследовать его. Корабль, подталкиваемый попутным ветром, неумолимо приближался к пристани, разрушая последние нити его иллюзий о забвении.

***

Корабль скрипел и стонал, его борта терлись о покрытые тиной сваи пристани Королевской Гавани с жутким, скрежещущим звуком. Воздух здесь был густым и тяжелым – смесью морской соли, гниющих отбросов, дыма тысяч очагов и едкого запаха дикого огня, витавшего, как призрак, над городом, несмотря на то, что пожары в Септе, казалось, уже потухли. На опустевшей пристани, обычно шумной, стояла неестественная тишина, нарушаемая лишь криками чаек да плеском грязной воды. И в центре этого мрачного пространства, подобно статуе, отлитой из скорби и ярости, стояла Серсея Ланнистер. Она была одна. Никакой стражи, никаких слуг. Только она, закутанная в платье глубокого, траурного черного бархата, без единого украшения, без намека на прежнее золотое великолепие. Но больше всего поражали ее волосы. Золотое сияние, ее корона, ее гордость, было безжалостно острижено. Коротко, почти по-мужски, неровными прядями, как будто срезано в порыве безумного гнева или отчаянной скорби. Это делало ее черты резче, жестче, а бледность лица – почти призрачной. Ее глаза, зеленые, как яд, были сухими и невероятно острыми. Они не смотрели на Джейме. Они были прикованы к носилкам, которые матросы осторожно спускали по трапу. Когда грубый парусиновый саван, покрывавший тело Мирцеллы, колыхнулся, открыв на мгновение уголок и искусно вышитый золотом край детского платья, что-то дрогнуло в каменном лице Серсеи. Она сделала один короткий, резкий шаг вперед, словно ее толкнули. Губы ее сжались в тонкую белую ниточку. И тогда, медленно, преодолевая каменную неподвижность ее щеки, словно пробиваясь сквозь гранит, скатилась одна-единственная слеза. Она была чистой, прозрачной и оставила на запыленной коже влажный след, который тут же впитался. Больше слез не последовало. Это была слеза не материнского горя, а скорее ярости, сконцентрированной до алмазной твердости, слеза непоколебимой решимости мстить. Джейме спустился с трапа. Шаги его были тяжелыми. Он подошел к сестре и, не говоря ни слова, обнял ее. Его единственная рука сжала ее плечо, он почувствовал под бархатом невероятную напряженность ее тела, словно она была натянутой тетивой. Она не ответила на объятие, не прижалась, не расслабилась. Она оставалась жесткой и прямой, как меч в ножнах. Ее голос, когда она заговорила, был низким, хриплым, словно переполненным пеплом, и звучал прямо у него в ухе: — Томмен мертв. — Пауза. Воздух вокруг них сгустился. — Он выбросился из окна своей спальни. Увидел… увидел дым от Септы. Джейме отшатнулся, разорвав объятие. Его глаза, еще недавно потухшие, расширились от непонимания и ужаса. Он смотрел на Серсею, как на призрак. — Что? — вырвалось у него хрипло. — Я сожгла Септу Бейлора. — Глаза Серсеи вспыхнули тем самым безумным огнем, который Джейме видел лишь однажды – в день смерти их матери. — Диким огнем. Всех. Маргери. Мейса. Лораса. Всех этих благочестивых лицемеров. Его Воробейшество и его воробьев. Всех, кто стоял у меня за спиной. Всех… — В ее голосе звучало почти торжество, смешанное с бесконечной пустотой. — Кроме Оленны. Она удрала. Но я найду ее. Джейме почувствовал, как земля плывет у него под ногами. «Сын. Септа. Тиреллы. Дикий огонь». Его мозг отказывался складывать эти куски в целое. Он искал хоть что-то живое, хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. — Визерра? — спросил он, голос его дрогнул. — Где Визерра? Она… она должна быть здесь. Она должна знать о Мирцелле… Серсея рассмеялась. Это был нечеловеческий звук – резкий, ломающийся, лишенный всякой радости, похожий на скрежет камня по стеклу. Он эхом отозвался в пустой гавани, заставив чаек взметнуться в небо с пронзительными криками. — Твоя Таргариеновская сучка? — выдохнула она, смех все еще дрожал в ее голосе. — Сбежала! Удрала за Узкое море. К своей драконьей сестренке. Ищи ветра в поле, братец. Джейме замер. Удар был физическим. Он ощутил его в солнечном сплетении, заставившее согнуться. Побег Визерры? К Дейнерис? Предательство? После всего… после их брака, после… Его мысли метались, пытаясь осмыслить это. Смерть детей, безумие сестры, и теперь – бегство жены. Казалось, все нити, связывавшие его с миром, рвались одна за другой. — Она… сбежала? — повторил он тупо, не веря. — Да! — прошипела Серсея, ее безумие сменилось яростной злобой. — И наш милый, преданный братец, Тирион! Он тоже там! Присягнул на верность своей драконьей королеве! Скоро они все будут здесь. С ее драконами. С ее армией евнухов. Они плывут, чтобы отобрать у нас все! Трон! Наш дом! Нашу жизнь! Информация обрушилась на Джейме лавиной. Дети мертвы. Серсея сошла с ума и утопила столицу в огне. Тирион с врагами. Визерра предала и сбежала. Крепость его мира рухнула, оставив его стоять на руинах. И сквозь пелену шока прорвался гнев. Гнев на всех, но прежде всего — на женщину перед ним. — Ты сошла с ума! — выкрикнул он, его голос сорвался. — Ты сожгла полгорода! Ты… ты убила нашего сына своим безумием! Не Септа, не Тиреллы — ты! Твоя жажда власти! Твоя ненависть! Серсея вскинула подбородок, ее глаза сверкнули холодом. — Теперь мы должны быть вместе! — ее голос был стальным. — Во имя нашей семьи! Ради Джоффри! Ради Мирцеллы! Ради Томмена! Мы — последние Ланнистеры! Мы должны держаться! — Какой семьи?! — Джейме закричал, отчаяние и ярость выплеснулись наружу. Он отступил еще на шаг, как будто ее прикосновение было ядовитым. — Наши дети мертвы! Все! Уничтожены! Ты сама их уничтожила! Нам больше не за что сражаться! Нет ничего! — У нас есть трон! — парировала Серсея, ее голос стал пронзительным, как клинок. Она выпрямилась во весь рост, и в ее позе, в ее коротких волосах, в горящих глазах читалась безудержная воля к власти. — Железный Трон! Он наш! Он должен быть нашим! Мы будем бороться за него! До последнего вздоха! Джейме посмотрел на нее. На эту женщину, которую он любил всю жизнь, ради которой совершил самое страшное предательство. Он увидел не сестру, не любовницу, не мать своих детей. Он увидел чужую королеву, одержимую химерой власти, стоящую на горе пепла и костей – костях их собственных детей. И трон, этот уродливый символ, казался ему теперь лишь бессмысленной грудой зазубренного, холодного железа. — Эта «груда железа»… — его голос внезапно стих, стал низким и полным бесконечного презрения и усталости. Он посмотрел поверх головы Серсеи, туда, где башни Красного Замка вонзались в серое небо. — …не стоит и капли крови нашего ребенка. Ни одной капли. Он повернулся к ней спиной. Медленно, не оглядываясь, не обращая внимания на ее замершую фигуру, на ее расширенные от ярости и, возможно, внезапного страха одиночества глаза, Джейме Ланнистер пошел прочь по пустынной пристани. Его плащ развевался за ним, как знамя поражения. Он уходил от королевы, от трона, от города, который пах пеплом и смертью. Он уходил в неизвестность, оставляя позади лишь немой вопрос: что осталось у Цареубийцы, когда у него отняли все – руку, детей, любовь сестры, верность брата и даже призрачную надежду на любовь жены?

***

Комната была гробницей. Гробницей того, что могло быть, что он ошибочно принял за настоящую жизнь. Воздух стоял тяжелый и неподвижный, пропитанный едва уловимым, но неистребимым ароматом Визерры – смесью свежего лимона, нежной лаванды и чего-то неуловимого, холодного и древнего, как пепел драконов. Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна Красного Замка, выхватывал из полумрака пылинки, танцующие над предметами, которые теперь казались лишь бессмысленными реликвиями. Джейме сидел на краю их огромной кровати с балдахином из серебристого шелка. Его спина была сгорблена, золотая рука механически сжимала и разжимала пустоту, где когда-то была плоть. Он смотрел невидящим взглядом на вышитую серебряными нитями тунику, небрежно брошенную на спинку кресла. Ее платье. Она носила его в тот вечер, когда они говорили о Дорне, о Мирцелле… Говорили ли они правду хоть когда-нибудь? Воспоминания накатывали волнами, ядовитыми и острыми: ее смех, легкий и музыкальный, когда он рассказывал ей старые, пошлые истории из своей юности. Как ее серебристые волосы рассыпались по подушкам, когда она читала при свете свечи, а он наблюдал, завороженный игрой света на их мерцающей поверхности. Мгновения редкой, хрупкой близости, когда ее рука лежала поверх его золотой кисти, а в ее фиолетовых глазах он верил, что видел не только расчет или страх, а что-то большее. Ее слова: «Мы должны строить мосты, Джейме, а не стены». Предательство. Слово жгло его изнутри, как раскаленный уголь. Она сбежала. Как вор. Как пленник, ломающий оковы. К врагу. К Дейнерис. Оставив его одного среди руин их жизни, среди пепла его детей, рядом с безумной сестрой. Визерра, его жена, предпочла драконью королеву ему. Ради власти? Ради свободы? Ради мести дому Ланнистеров? Ярость, черная и всепоглощающая, вспыхнула в нем, сжигая остатки скорби и сомнений. Он вскочил. Его единственная рука впилась в шелковое покрывало, и он рванул его со всей силы. Ткань с треском разорвалась, сбросив на пол подушки. Он шагнул к изящному туалетному столику, уставленному флаконами и шкатулками. Его взгляд упал на высокий флакон из синего стекла – ее любимые духи. Он схватил его и с глухим стоном ярости швырнул в стену. Флакон разбился с хрустальным звоном, брызги ароматной жидкости окрасили гобелен, запах розы и мирры мгновенно стал удушающе густым. Разрушение стало наваждением. Он опрокинул столик – флаконы, щетки, шкатулки полетели на каменный пол, рассыпаясь, ломаясь, звеня. Он рвал книги с полок – исторические фолианты, поэзию Валирии, которые она так любила, – и швырял их, страницы разлетались, как белые птицы, терзаемые бурей. Он схватил тяжелую серебряную шкатулку с ее украшениями – подарок на свадьбу? – и изо всех сил бросил в каминную решетку. Звон удара оглушил на мгновение. Потом силы оставили его так же внезапно, как и нахлынули. Дыхание сбилось, сердце бешено колотилось. Он стоял посреди хаоса, созданного его собственными руками. Среди осколков стекла, порванного шелка, помятых страниц, рассыпанных жемчужин. Запах духов смешался с пылью и его собственным потом. Бессилие накрыло его тяжелой волной. Ноги подкосились, и он беспомощно опустился на колени среди этого погрома, среди обломков иллюзий. Голова упала ему на грудь. Тишина комнаты, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием, давила. Вопросы, жгучие и унизительные, пронзили его мозг, острее любого меча: Неужели он не был достоин? Неужели его любовь, пусть запоздалая, пусть выросшая из праха политики, ничего не значила? Неужели его попытки защитить ее, быть чем-то большим, чем просто Ланнистером, были напрасны? Неужели всё было ложью? Каждое слово? Каждая улыбка? Каждое прикосновение? Была ли она лишь искусной актрисой, игравшей роль, пока не представился шанс сбежать? Были ли их редкие моменты тишины и понимания лишь иллюзией, порожденной его отчаянной надеждой? Он чувствовал себя глупцом. Одураченным. Брошенным. Его золотая рука беспомощно сжала горсть пыли и осколков на полу. Дверь скрипнула. Негромко, но в гробовой тишине звук был подобен раскату грома. На пороге стоял Бронн. Его острый взгляд мгновенно оценил масштаб разрушения – вывороченный столик, разбитые флаконы, порванные книги, сияющие на полу жемчужины. Он не выразил ни удивления, ни осуждения. Его лицо было привычно невозмутимым, лишь в уголках глаз читалась усталая мудрость человека, видевшего все виды горя и ярости. — Погром удался, — констатировал он сухо, осторожно ступая между осколками. Он остановился в шаге от Джейме, не опускаясь до уровня сидящего на полу Ланнистера, но и не возвышаясь над ним. Джейме не поднял головы. Стыд примешался к горечи и гневу. Бронн вздохнул, потер переносицу. — Надо подумать, Ланнистер. Не головой, которой ты сейчас крушишь мебель, а той, что под золотыми волосами. — Его голос был ровным, лишенным обычной насмешливости. — Визерра… Девочка, которую заперли в этих стенах, сделали пленницей. Красный Замок для нее – не дом, а золотая клетка. Она была вещью сперва короля Роберта, потом твоей сестры… потом твоей. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Даже ваш брак. Разве это был выбор сердца? Или холодный расчет? Политическая игра в большую шахматную доску? Она – последняя Таргариен. Кровь дракона. И у нее осталась сестра. Единственная родная кровь на всем этом проклятом свете. — Бронн развел руками. — Куда же ей было бежать, как не к ней? Это же… логично. Слова Бронна падали, как капли ледяной воды на раскаленные угли ярости Джейме. Они не утешали. Они обнажали правду, которую он отчаянно пытался игнорировать под слоем собственной боли и чувства предательства. Золотая клетка. Пленница. Политическая игра. Логика. Он поднял голову, его изумрудные глаза, потускневшие от горя, встретились с острым взглядом наемника. В них мелькнуло озарение, горькое и отрезвляющее. Может быть, Бронн прав? Может быть, он, Джейме, был слеп? Может быть, ее бегство – не предательство его, а бегство от всего дома Ланнистеров, от всей этой системы, которая держала ее в плену с детства? — Я поеду к ней, — выдохнул Джейме, голос его был хриплым, но в нем зазвучала новая, отчаянная решимость. — В Миэрин. Я найду ее. Я должен… Он не закончил. Должен что? Узнать правду? Услышать ее голос? Убедиться, что между ними было что-то настоящее, а не только ложь? Бронн фыркнул, коротко и резко. — Глупость. Зачем тебе лезть в драконье логово? — Он покачал головой. — Она и сама скоро будет здесь. Своим ходом. Не одна. С Драконьей Королевой, с ее армадой, с ее драконами, с твоим милым братцем-предателем в придачу. — Его взгляд стал жестким, пронзительным. — Пора определяться, Золотой Лев. Сторону выбирать. Здесь. Сейчас. Или твоя безумная сестра на Железном Троне… — Он кивнул в сторону двери, за которой лежал весь Королевский Порог, пахнущий пеплом Септы. — …или твоя сбежавшая жена, плывущая с огнем и кровью. Третьего не дано. Игра началась. И ставки – твоя голова. И твоя честь, если она у тебя еще осталась. Бронн повернулся и вышел, оставив Джейме одного среди осколков его прошлой жизни и перед лицом невозможного выбора, нависшего над ним, как клинок палача. Воздух снова сгустился, но теперь он был наполнен не только запахом духов и пыли, но и тяжелым предчувствием грядущей войны.

***

Великий Зал Красного Замка, некогда утопавший в золотом сиянии и пурпурных драпировках, теперь казался мрачным склепом власти. Высокие стрельчатые окна пропускали тусклый свет сквозь витражи, окрашивая каменные плиты в кроваво-красные и сизо-серые тона. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом воска, дыма и чего-то металлического — будто сама атмосфера сгустилась в предчувствии беды. Серсея стояла перед Железным Троном, высокая, прямая, недвижимая, словно высеченная из мрамора. Ее коротко остриженные золотые волосы блестели тускло, как потускневшее золото, а черное бархатное платье, лишенное украшений, облегало ее фигуру, подчеркивая холодную, почти неестественную строгость. На ее лице не было и тени улыбки — только ледяная решимость, застывшая в резких чертах. Вокруг толпились придворные, но их было несоразмерно мало — лишь горстка оставшихся лордов, верных Ланнистерам, да несколько дрожащих от страха слуг. Ни Тиреллов. Ни Тириона. Ни Визерры. Лишь пустые пространства там, где когда-то стояли их враги. Гранд-мейстер Квиберн, теперь уже не просто мейстер, а верный пес королевы, медленно поднял тяжелую золотую корону — не ту, что носил Роберт, а новую, выкованную по ее приказу. Острые шипы, переплетенные в виде пламени, словно напоминали всем, что именно огонь привел ее к власти. — Королева Семи Королевств, — провозгласил Квиберн, и его голос дрожал — от страха или от волнения, было неясно. Корона опустилась на голову Серсеи. Она не дрогнула. Не закрыла глаза. Не выразила ни малейшей слабости. Она лишь вдохнула глубже, как будто вбирая в себя всю власть, всю тяжесть короны, всю неизбежность своей судьбы. И тут ее взгляд упал на Джейме. Он стоял чуть поодаль, в золотых доспехах, но без плаща, без гордости, без того огня, что когда-то горел в его глазах. Его лицо было каменным, но она знала его слишком хорошо. Он колебался. «Он может предать меня». Мысль пронзила ее, острая, как лезвие. Он уже почти отвернулся от нее, уже почти выбрал сторону. Но она не позволит. Когда церемония закончилась и придворные начали расходиться слишком быстро, слишком тихо, будто боясь задержаться, Серсея резким жестом подозвала Джейме. — Брат, — сказала она, и в этом слове была не просьба, а приказ. Он подошел, но не опустился на колени. Не склонил голову. Он смотрел ей прямо в глаза. — Ваше Величество, — ответил он, и в его голосе не было ни тепла, ни прежней преданности. Она почувствовала, как гнев закипает в груди, но подавила его. Вместо этого она сделала шаг ближе, так близко, что могла бы коснуться его, но не сделала этого. — Речные земли в огне, — начала она, ее голос был тихим, но неумолимым. — Черная Рыба вернулся в Риверран. Фреи просят помощи. Ты поедешь. Джейме нахмурился. — Ты отправляешь меня прочь? — спросил он, и в его глазах мелькнуло понимание. — Я отправляю тебя туда, где ты нужен, — ответила она, и в ее словах была игра. Нужен ей? Или просто подальше от Визерры, от Дейнерис, от выбора, который он еще не сделал? Он молчал. — Ты вернешь мне Риверран, — продолжила она, и теперь в ее голосе зазвучало нечто большее — не приказ королевы, а мольба сестры. — Во имя нашей семьи. Во имя наших детей. Джейме сжал челюсти. Дети. Все мертвы. Но он знал, что спорить бесполезно. — Как прикажете, Ваше Величество, — наконец сказал он, и в его голосе была пустота. Она хотела сказать еще что-то. Умолять. Кричать. Напомнить ему, что они — последние Ланнистеры. Но вместо этого она лишь кивнула и отвернулась. Когда он ушел, она осталась одна перед Железным Троном, его острые шипы напоминали ей, что даже корона не защитит ее от предательства. Но она не позволит ему предать ее. Не позволит.

***

Западный балкон Палаты Королевы в Красном Замке. Не тот величественный, что выходит в сады, а скромный, с видом на пепелище, где некогда возвышалась Великая Септа Бейлора. Воздух пах гарью, смертью и влажными камнями, а вдалеке шумело море. Черный снег пепла покрывал парапет и подоконники. Соседние здания зияли серыми, обугленными шрамами. Был поздний вечер. Солнце кроваво-красным шаром садилось за горизонт, окрашивая дымку над руинами в зловещие багряные тона. Последние лучи цеплялись за острую, шипастую корону на голове Серсеи, превращая ее в диадему из огня и крови. Она стояла у парапета, ее черное бархатное платье сливалось с наступающими сумерками. Короткие, неровно остриженные волосы делали ее профиль жестче, старше, лишенным прежнего золотого сияния. Она была Королевой, но в этой позе – сжатые на холодном камне руки, напряженные плечи – читалась голая, животная тревога. Джейме стоял перед ней уже в походных кожаных доспехах поверх стеганого дублета, плащ накинут на одно плечо. Его золотая рука была сжата в кулак. Он смотрел не на сестру, а сквозь нее, в сторону Риверрана, туда, где ждала война и, возможно, его бегство от самого себя. Его лицо было закрытой книгой, но в уголках губ залегли глубокие морщины усталости и непрощенных обид. Серсея резко обернулась. В ее изумрудных глазах, обычно таких же холодных и расчетливых, как у львицы, сейчас бушевало что-то иное: панический страх одиночества, граничащий с отчаянием. — Джейме… — ее голос сорвался, потеряв всю королевскую твердость. Он звучал хрипло, надтреснуто, как у человека, который давно не плакал, но сейчас вот-вот зарыдает. Она сделала шаг к нему, ее рука в черной перчатке дрогнула, будто хотела схватить его, но не посмела. — Ты… ты не предашь меня? Скажи, что не предашь! Она не ждала ответа. Слова хлынули потоком, горячими и бессвязными, как кровь из раны: — Мы остались одни, Джейме! Совсем одни! — Ее взгляд метнулся к дымящимся руинам, будто ища там призраков Джоффри, Мирцеллы, Томмена. — Все ушли! Все мертвы! — Голос ее поднялся до визгливой ноты. — Остались только мы! Ты и я! Как в детстве в Кастерли! Помнишь? Она схватила его за предплечье поверх доспеха, ее пальцы вцепились с невероятной силой, будто пытаясь приковать его к себе физически. — Во имя их! Во имя наших детей! — Она почти кричала, ее дыхание стало частым, прерывистым. Одна-единственная слеза, не замеченная ею самой, пробилась сквозь барьер безумия и гнева и проковыляла по щеке, оставив чистый след в тонком слое пепла. — Мы должны быть вместе! Держаться! — Она потрясла его руку, пытаясь достучаться до того человека, которого знала когда-то. — Мы должны удержать Трон! Наш Трон! Трон отца! — В ее глазах вспыхнуло фанатичное убеждение. — Мы построим новую династию! Львы! Мы будем править века! Во имя Джоффри! Мирцеллы! Томмена! Их смерть не может быть напрасной! Она умоляла. Истинно, отчаянно умоляла. Не как королева вассала, а как утопающая к последней соломинке. В ее словах была смесь безумия, отчаяния и искренней, пусть и извращенной, веры в то, что только они двое, их связь, их проклятая любовь, могут спасти что-то от полного распада. Она предлагала ему не власть, а крепость из пепла и костей их детей, где они вдвоем смогут отсиживаться от всего мира. Джейме слушал. Он не отстранился. Не вырвал руку. Его лицо оставалось непроницаемо-каменным. Он смотрел на ее искаженное страхом и надеждой лицо, на короткие волосы, на корону, впившуюся шипами в кожу лба. Он слышал слова о детях, о семье, о династии. Он видел слезу. Но внутри… внутри была пустота. Пустота, заполненная образом Мирцеллы, холодной под саваном; Томмена, падающего в пустоту; Визерры, бегущей прочь от него; Тириона, служащего врагу; Серсеи, сжигающей полгорода в безумной ярости. Слова о «семье», о «династии» отскакивали от этой пустоты, как горох от стены. «Семья» была мертва. Уничтожена. «Династия» казалась жалкой пародией на фоне пепла Септы и приближающейся армии драконов. Он не видел будущего в ее безумных планах. Он видел лишь новые горы трупов, новые пожары, новую кровь на его руках. И трон… этот уродливый трон… был лишь символом всего, что их погубило. Он молчал. Его молчание было громче крика. Оно висело между ними тяжелой, невыносимой пеленой. В нем не было согласия. Не было утешения. Была лишь окончательная, леденящая отстраненность. Он смотрел на женщину, которую любил больше жизни, и не видел в ней ничего родного. Только королеву. Только безумие. Только конец. Серсея замерла. Ее пальцы ослабили хватку. Слеза высохла, оставив стыдливый след. В ее глазах, еще секунду назад полных мольбы, вспыхнуло понимание, а затем – ледяной ужас. Она поняла его молчание. Поняла все. Он уже ушел. Может быть, физически он еще здесь, но душа его уже сделала выбор. И это была не она. Она отпустила его руку, как будто обожглась. Ее губы дрогнули, но не издали ни звука. Она отступила на шаг, выпрямившись во весь рост Королевы, маска ледяной твердости мгновенно вернулась на место, скрывая только что бушевавшую бурю. Но в глубине ее изумрудных глаз остался немой, животный ужас перед одиночеством, которое теперь было окончательным и бесповоротным. Джейме повернулся. Без слов. Без поклона. Его шаги по каменным плитам балкона прозвучали как последние удары похоронного колокола по всему, что когда-то было между ними. Он уходил на войну. Уходил от Королевы. Уходил от Сестры. Уходил в тьму неопределенности, где единственным маяком, пусть и ложным, была лишь тень сбежавшей жены и призрак собственной чести, которую он когда-то потерял, толкая мальчика из окна.

***

Королевский тракт был размыт осенними дождями. Широкая дорога, когда-то ухоженная и оживленная, теперь была изрыта колеями от повозок и копытами лошадей, местами превращаясь в грязное месиво. По сторонам тянулись обгоревшие поля, пустые деревни с почерневшими скелетами домов, покинутые мельницы с неработающими крыльями. Война уже прошла здесь, оставив после себя тишину и пепел. Туман стелился по низинам, цепляясь за ржавые доспехи павших солдат, еще не убранных с дороги. Воздух был влажным и холодным, каждый вдох обжигал легкие. Солнце, едва пробившееся сквозь тучи, не грело, лишь подсвечивало алым кромки облаков, будто напоминая о пожарах, что ждали их впереди. Армия Ланнистеров растянулась длинной колонной. Золотые львы на алых знаменах поблекли от грязи и дождя. Солдаты шли молча, без песен, без шуток. Они шли, потому что им приказали. Джейме ехал впереди на вороном жеребце, его золотая рука лежала на эфесе меча. Его плащ, некогда ярко-красный, теперь был буро-коричневым от грязи и копоти. Лицо его не выражало ничего — ни гнева, ни скорби, лишь пустое, ледяное спокойствие. Он смотрел вперед, на дорогу, но видел не ее, а лица мертвых детей, безумные глаза Серсеи, серебристые волосы Визерры, уплывающие за море. Бронн поравнялся с ним, его каштановый мерин фыркнул, недовольный сыростью. Сам наемник выглядел так же устало, но в его глазах все еще светился остаток прежней насмешливости. — Ну что, Лев, — начал он, разминая затекшую шею. — Определился наконец? Джейме не сразу ответил. Его взгляд скользнул по разрушенным полям, по обугленным деревьям, по солдатам, что шли за ним, не зная, за что теперь сражаются. — Я всегда был на стороне семьи, — наконец сказал он, голос его был тихим, но твердым, как сталь. — И всегда буду. Бронн усмехнулся, но в его смехе не было веселья. — Семья, говоришь? — Он кивнул в сторону Королевской Гавани, уже скрытой за холмами. — Ты про ту, что сидит на Железном Троне? Или про ту, что уплыла к драконам? Джейме не ответил. Он лишь стиснул зубы и ударил коня шпорами, заставляя того ускориться. Но в глубине души он знал ответ. Он всегда выбирал одну. Его сестру. P.S. Визерра. Ее имя горело в его груди, как уголь, оставшийся от костра. Она была его семьей.