Когтелун и все-все-все

Темная ночь… На улице бушует стихия: мощный гром, яркие молнии и дикий ветер. Все это явно нельзя назвать прекрасной ночью и чистым звездным небом. Все звезды, скрытые за облаками, почти померкли в пучине тьмы и одиночества. Они не видят друг друга, оттого и меркнут. Мерзкий холод просачивается в сердца и замораживает их. Когтелуну, лежащему в этот момент на койке, это было знакомо. Знакомо до глубины души. Стоит лишь на секунду отвлечься на что-то приятное, как тебе тут же вонзают нож в спину. Так было всегда: с незнакомыми людьми, друзьями, событиями, но особенно больно было чувствовать предательства от Звездохвоста. Брат всегда был жесток и несправедлив к Луну. Но это происходило будто бы волнами. Хвост то был абсолютно нормальным, дарил подарки и даже хвалил брата за макияж, то был неисправимым придурком. Пытался пристыдить Луна за все его косяки в прошлом, будь то свеча, из-за которой в их с родителями доме начался пожар, или нелестное слово, сказанное в адрес Хвоста несколько лет тому назад. Когтелун едва привыкал к тому, что отношения с братом налаживаются, как вдруг вновь обрыв: между ними пропасть непонимания и ненависти. Звездному Хвосту, понятное дело, было все равно, как казалось Лунному Когтю, но сам он воспринимал все слишком близко к сердцу. Буквально подпуская вплотную к чему-то столь мягкому и нежному, что так легко разбить, чему так легко навредить, что всегда бьется осколками в сторону Луна. Не сосчитать бессонных ночей, которые Когтелун проводил, пытаясь понять, что с ним не так?.. Почему он терпит такое отношение? Почему не может дать брату сдачи? Или не хочет? Лун хочет лишь любви, заботы, понимания и ласки. Чего-то, что, как казалось чистому сердцу Луна, может дать ему брат. И Лунный Коготь ждал. Ждал несколько лет. Но все имеет свойство заканчиваться, не так ли? «—Мне не о чем с ним говорить,—» После этих слов измотанное, обожженное после «семейного» пожара тело Когтелуна вылетело из дверей. Прямо на мороз. На густой февральский мороз. Луну не привыкать чувствовать холод на своей шкуре. Годы жизни без дома дали свои плоды, но в этот раз холод подобрался слишком близко к хрупкому сердцу. Коварный мороз был уже готов запустить свои мерзкие лапы к тому нежному мягкому теплу, которое еще осталось в его истерзанной душе. Последний оплот, финальный аккорд, трагический эпилог его бесполезной жизни. Но тут, словно бог из машины, в сцену ворвался он. Мягкие, теплые, немного дрожащие лапы с синими подушечками, висячие русые уши и разноцветные умные глаза, закрытые большими очками. Все это было таким далеким, но в то же время таким близким, буквально на расстоянии вытянутой руки. Этот милый, добрый, пусть и чересчур наивный песик Лиам своим героическим поступком дал Луну нечто особенное. Не жизнь, как подумали бы многие, нет, песик дал ему что-то, чтобы Когтелун смог ее продолжить. Лиам дал ему надежду, надежду на любовь и счастье. Надежду того, что Когтелун заслуживает любви, даже со всеми своими шрамами от ожогов, всеми черными вьющимися шерстинками и дырявыми ушами. Надежду на светлую безоблачную ночь. И пока просторную темную улицу заполняла сырость, Лун чувствовал неподдельное тепло каждой клеточкой своего тела. Лиам словно маленькое, чуть померкшее, но все еще светящееся солнышко, наделял Когтелуна своей, можно сказать, летней благодатью. Своим не поддельным, а абсолютно очаровательным характером, который, пусть даже и не был виден сквозь его теплую короткую шерстку, Лиам, возможно, сам того не сознавая, каждый день спасал Лунного Когтя. Спасал, просто находясь с ним в больнице и внимательно слушая. Благодаря этим, казалось бы, простым и бессмысленным разговорам, Пёсик, как никто другой, смог лучше узнать о потребностях Луна в любви, в принятии и заботе. Чтобы кто-нибудь произнес греющие душу слова, что-то наподобие: "—Я рядом, Лун,—" "—Ты в безопасности, Лун,—" Однако вместо этих шаблонных словечек поддержки, которые на тот момент казались Когтелуну потолком собачьей привязанности, Лиам говорил следующее: —Спокойной ночи, мой милый Лун,— Лун вздрагивал, не отстраняясь от уже можно сказать родного тела пёсика. В голове крутились мысли о возможных ответах на такое откровение, но ни одно из них не могло высказать всю многогранность чувств Когтелуна. Рассказать о всех его, пусть и притупленных, ощущениях от столь желанных мягких слов. Это все казалось таким нереальным, будто на самом деле происходило в другой палате соседней больницы, в какой-то, очевидно, более удачной параллельной вселенной, где Лун, возможно, и не знал, что такое мороз. Когтелун уже и не различал, что было сном, а что явью. Где был он и в каком положении, что с ним было, а что только будет. Главное, что рядом есть Лиам. Жаркий, но притом комфортный пёсик, крепко прижимающий зябкое тело Лунного Когтя, занял самое мягкое и защищённое место в сердце Луна. Место, где маленький кудрявый мальчик, на мордочке которого еще не появились ужасающие шрамы, наконец получил то, что никогда не могли и уже не смогут дать ему родители или кто бы то ни было еще...