Luna Argentea et Stella Aurea

На той руке, что держит меч, хранилось обещанье.

***

Лес переливался птичьим пением и ветром, мягко касающимся крон благородных сосен, который, перекатываясь по ним, шептал что-то на своём, забытом издавна языке. Солнце, уже набравшее силу, просачивалось сквозь щели приоткрытых ставен, оставляя на полу тонкие полосы золотистого света. Мир просыпался — дышал, жил своей неспешной жизнью, даже далёкой от мирской суеты, где до ближайшего селения — полчаса верхом. Никто уже и не вспоминал, как так получилось — как будто случайно, не договариваясь, они выбрали именно это место. Самое укромное, самое неназванное, самое подходящее для двоих, кто не хотел нынче быть в толпе. Они заплатили за него вдвое больше, чем оно стоило — не торгуясь, не спрашивая, не объясняясь. И не скрывая друг от друга румянца, что выступал на щеках и подступал теплом, как от неожиданной ласки. Пусть грошей, оставленных Ганушем, хватило бы на целую жизнь в роскоши — в доме с панелями из тёмного дуба, с медными канделябрами, с винным погребом и видом на Кутна-Гору — они выбрали это: домик, сбитый из разных времён, с покосившейся крышей и щелями в окнах, где сквозило по ночам, но не звучало ни одного упрёка. Ни от пана, ни от его оруженосца. Даже кровать, сколоченная в спешке прежними хозяевами, не вызывала жалоб — разве что сдержанный восторг… и отчётливое, почти трогательное нежелание поднимать разговор о второй. Ему нравилось ютиться рядом с Индро. Чем теснее были обстоятельства, тем честнее звучали слова. И пусть было страшно, пусть — рискованно, пусть каждый новый день мог принести беду — Яну было уже всё равно. Или, быть может, он просто решил, что это — единственный путь. Разумеется, он не мог отрицать — свадьба, которую столько раз он мысленно рвал на части, оставалась для него темой едкой, больной, словно заноза под ногтем. Но больше всего пан не терпел одной, единственной мысли — той, что жизнь, которую он впервые по-настоящему почувствовал лишь рядом с Индржихом, вновь окажется под чьей-то волей. В чьём-то распоряжении. Под чужим указующим перстом, что велит — иди, женись и не чувствуй. Раздражало. Всю жизнь он влачился туда, куда указывали чужие пальцы. Делал, что велено. Говорил, что прилично. Всё, что оставалось — напиваться до беспамятства, брать в постель тех, кого хотелось, слушать слащавых подхалимов и, если повезёт, ловить на себе сухие кивки от дяди. Такие, которые с натяжкой можно было принять за одобрение, но уж точно не похвалу. От всего этого несло чем-то вымученным, фальшивым, ненастоящим. Как еда без вкуса, вино без хмеля, одежда, сшитая не по тебе — всё не на своём месте, всё будто не то. Это была не жизнь. Хотя Птачек и провёл в этом состоянии большую её часть. И даже решив твёрдо — жениться он не станет, — Ян всё равно порой подтрунивал над Индро. Шутил невпопад, бросал глупости, будто проверяя: дрогнет ли тот, сломается ли хоть немного. Скажет ли «ты мой и ничей больше». Но тот не говорил, как всегда, принимал это со стойкостью воина. Только чуть опускал глаза, вздыхал едва заметно — так, словно всё уже давно понял. Точно он и впрямь встречал подобные удары судьбы как настоящий рыцарь — не по титулу, а по духу. Как человек, чья рука никогда не дрожит, даже если держит не меч, а невыносимую правду. «Это должно было произойти в любом случае», — сказал он тогда, после осады. Просто. Без жалости, без гнева, без укоров. Будто уже в тот самый момент, когда пан впервые дотронулся до него губами, он знал цену этого касания. Знал, на что идёт. И всё равно — пошёл. Какой идиот. Птачек тогда хотел разозлиться, встряхнуть его, сжать за плечи, заставить перестать быть таким правильным. Хотел, но не смог. Потому что знал — именно за это он и любит его. За эту верность, которую нельзя купить или приказать. За то, как он смотрит на него, даже когда знает, что всё может кончиться болью. То ли в Индро было больше благородства, чем во всех этих холёных панах, с гербами и печатями, то ли — больше глупости, чем в том крестьянине, которого вешают за курицу, даже если он её и не крал. Преступление — быть настолько честным. — Ты бы стал моим? — прошептал Ян однажды. Так тихо, что даже собака, пробежавшая мимо, не уловила бы ни звука. Индржих в тот момент стоял, облокотившись на низкий заборчик у деревенской церквушки. Внутри звучал смех — кто-то венчался. Молодые, в венках, взволнованные, счастливые до глупости. Местные собрались кто из любопытства, кто из зависти, кто из доброй привычки радоваться за других. Кажется, он понял, что спросил Ян. Понял — и залился краской. Отмахнулся быстро, неловко, будто это была просто шутка, глупость, ветер в поле. Не ответил. А Птачек тогда усмехнулся в ответ, как всегда, будто ему было всё равно. А в глубине груди что-то тихо опустилось — обидно, глупо, слишком важно, чтобы признаваться. Он подумал тогда, что им не суждено. Что не будет у них венков. Не будет колокольного звона. Не будет того благословения, что даётся, когда мир вдруг замирает, смотрит на двоих — и решает: да, вы достойны. Как сильно он ошибался.

***

Тело не спешило возвращаться из сна. Оно словно растворилось в сладком запахе цветущего луга и тепле чужой груди, в ровном дыхании и едва слышном биении сердца под щекой. Ян лежал, не двигаясь, и чувствовал, как каждое его движение отзывается мягким покалыванием на коже, как простыня льнет к спине, как тело Индро под его пальцами тихо спит — будто сама ночь всё ещё здесь, просто прикинулась утренним солнцем и затаилась. Никогда прежде пану не приходилось делить постель с кем-то дольше, чем на ночь, а обычно и куда меньше оной. Но сейчас, в тот момент когда это было не из страсти, а из нежности — даже шевельнуться не хотелось, если в этом движении не было сближения. Будто только в этом простом прикосновении прятался весь смысл. Только в этом прижатом «мы» существовал он сам. Индржих, особенно спросонья, всегда казался Яну слишком тёплым, горячим даже. Точно костер посреди заснеженного леса, к которому хочется подвинуться поближе, чтобы не окоченеть — но повинуйся желанию и ресницы начинают плавиться. И вот, спустя мгновение, ты весь уже объят огнем. Рассыпаешься в нем пеплом, совершенно не ощущая боли от пламени. Тепло так, уютно, даже вне дома. Куда лучше, чем когда один или с кем-то, от кого наутро начинало тошнить, а озноб брал в не зависимости от времени года и знойности солнца. И он не хотел просыпаться, как мог тянул с открытием глаз каждый божий день. Короткое движение, шершавые пальцы провели по коже вдоль спины. Так нежно, почти нечаянно. Это не будило — скорее наоборот, позволило сну продолжиться. Почти как ласковые мамины руки, которых Ян совершенно не помнил. Воображение рисовало странные картины, немного безумные — рассветное небо, чистое, прозрачное. Нежные краски растекались по нему, скользя с востока по тёмной глади. В вышине не было россыпи звёзд — только серебристый лунный серп и утренняя звезда, сверкающая рядом с ним золотистым светом. Два спутника. Два неразлучных. Так близко, как только можно. Ян помнил, что их появление считалось добрым знаком — особенно для тех, кто стоит на перепутье, боится сделать шаг, но уже не может оставаться на месте. Он едва заметно улыбнулся, будто ему чудилась какая-то сказка. Как ещё объяснить это лицо? Лицо Индро — любимое, чуть разомлевшее от медовухи, но Ян мог поклясться: слёзы в его глазах точно были не от хмеля. Первые розовые лучи мягко легли на его щеки, осветили его улыбку. Такую обезоруженную, искреннюю, до дрожи — красивую. Настолько, что нельзя было смотреть, не чувствуя в себе чего-то невыносимо хрупкого. И он шепчет ему — сквозь сон или во сне, кто теперь знает: — Не плачь, мой Индржих. Я никогда тебя не оставлю. А тот смеётся сквозь слёзы, всё ещё старается быть до конца рыцарем, и пан решает не говорить ему, что те порой тоже обливаются горькими слезами. Ян не может сдержаться — целует его в лоб, в ресницы, в солёные губы, осторожно, будто боится расплескать. Тепло на губах живое, настоящее такое. Они безумцы. Совершенно точно безумцы. Внезапно голос — совсем рядом. — Коли Творец видит то же, что и я, — да благословит Он ваши влюблённые души на вечность вместе, — произносит священник, завершая молитву, покачиваясь. На удивление, голос его звучит до странного трезво. Птачек почти хохочет прямо во сне. Обнимает Индро за шею, так, будто собирается пробудиться — но пока ещё не готов. Мысли его ускользают — к поцелую. Бесконечно нежному, почти невинному. И такому же обречённому, как их первый. — Я твой. При жизни и после неё, — прошептал Индро, дрожащим голосом, будто и слова сами не верили, что их можно сказать вслух. — Как и ты мой. — Как и я твой, — вторил Ян. — Когда я умру — душа моя ляжет рядом с твоей. Он снова улыбается в чужую улыбку. Печаль, что так отчаянно стремилась забраться в сердце, растворяется, будто и не было её вовсе. Как будто кто-то снял с груди старую, ставшую почти привычной тяжесть — и вдруг стало ясно, насколько без неё легче. Он и сам не понял в какой момент желание стать ближе переросло в необходимость не расставаться. Птачек не знал наверняка, но догадывался — с тех пор, как нечто, зародившееся в глубине, в самой что ни на есть непроглядной темноте и совершенно случайно, — то, что должно было завянуть и быть многократно растоптано, — вывели на свет. И сберегли, и облюбили. Как единственно верное и самое прекрасное. С тех пор, как ему дали понять — он в этом не одинок. — Можете обменяться кольцами, — лениво махнул Богута, облокотившись на каменную часовню у дороги, точно только что провёл обряд, достойный королей и сил его не было даже чтобы держаться на ногах. «Кольцами?» — пронеслось в голове Яна. И сердце с такой силой ударилось о рёбра, что Индро, лежащий рядом, наверняка должен был почувствовать этот грохот. Он проснулся. Но наваждение не отступало. Даже с открытыми глазами. Даже когда взгляд сфокусировался — на груди, что ровно поднималась и опускалась под его щекой. Всё ещё казалось, будто он где-то между мирами. Что-то в этом всем было неуловимо нереальным. Безымянный палец на правой руке, будто в самом деле… потяжелел. Птачек едва не дернулся — посмотреть, потрогать, убедиться. Но для этого пришлось бы подняться, разбудить Индро. А он не мог, не смел, потому что будь это сон — он сгорит со стыда. А если не сон — то сгорит дважды. Он попытался вновь заснуть, с усилием закрыл глаза, в надежде, что ответ придет в голову сам собой. Но чем дольше он лежал, тем яснее понимал — ничего он не выдумал. Ни часовни. Ни слов. Ни шепота в губы. Ни взгляда, от которого сердце сжималось так, будто его действительно взяли в ладони. — Ян? — тихий голос прозвучал так близко, что едва не заставил его вздрогнуть, словно удар кузнечным молотом по наковальне, у самого уха. Он мог отозваться и улыбнуться как ни в чем не бывало, но ему было отчего-то… стыдно за свои мысли. И пусть они уже спали вот так — тесно, друг на друге, сейчас эта поза казалась почти непристойной. Слишком близкой. Слишком откровенной. Слишком утренней, когда всё, что было ночью, вдруг обнажается без пощады. И будь он проклят за идиотскую привычку спать голым по пьяни. Он чувствовал, как рука на его спине пустилась в движение. Сначала меж лопаток — тёплая, тяжёлая, медленная. Потом ниже, по пояснице, по ягодицам — всё увереннее, но по-прежнему мягко. Пальцы касались любовно, вызывая дрожь — сначала незаметную, потом уже трудно сдерживаемую. Приятно. Теперь он уже не открывал глаз не потому, что прятался — а потому, что не хотел разрушать это волшебство. Это тихое, почти невозможное пробуждение, в котором его гладили, как нечто драгоценное и безумно хрупкое. — Ты такой красивый, когда льнешь ко мне во сне… — мягко прошептал Индро, осторожно поцеловав его в висок. — Прижимаешься так, будто не хочешь, чтобы утро пришло… Ян выдохнул, слишком заметно, а его пальцы невольно сжались на плечах — достаточно, чтобы выдать себя. Черт бы побрал этот голос. — Ты так проспишь нашу… первую брачную ночь? Или утро уже… Вот оно. Внезапно все встало на свои места. Абсурд. Не может быть. Не может быть, чтобы безумия Богуты хватило на это. Чтобы он — в пьяной, расплавленной благости ночи — взял и по-настоящему заключил союз между двумя мужчинами. Не может быть… чтобы Индро запомнил. Запомнил то, что было брошено почти случайно — на чужой свадьбе, да в шёпоте! Птачек резко поднялся, отрываясь от груди. Простыня, что лежала на нем, натянулась, точно длинный плащ и Ян накинул ее на плечи, чтобы хоть немного прикрыть свою наготу. Сердце в висках билось глухо, сильно. Рука подрагивала, когда он опустил на нее взгляд. Кольцо — золотистое, широкое, немного грубой ковки. Изделие кузнеца, который редко берётся за металл не для оружия. И всё же — красивое. Точно. Он перевел взгляд на Индржиха. Тот ещё не успел ничего сказать — пан уже схватил его ладонь своей, поднял, замер, вглядываясь, сравнивая. Точно такое же. Не считая некоторых отличающих их неровностей, которые даже не хотелось бы отшлифовывать. Такое же. — Ты… выжил из ума, — выдохнул Ян, глядя ему в глаза, не понимая, чего в них теперь искать, кроме сумасшествия. Он никогда бы не подумал. Не мог позволить себе даже в самых скрытных, самых тайных фантазиях — такого. Красивая история о двух рыцарях, рассказанная на грани признания — выстраданного, невысказанного, но сотворённого… так или иначе, всё равно заканчивалась скверно. И не была той путеводной звездой, за которой хотелось бы пуститься вскачь, шпоря кобылу до пены у рта. Были другие пути. Были сотни способов уйти. Он продумывал их до мелочей. Срывы свадьбы — от временных, вроде изображения хвори, до постыдных, вроде внезапной кожной заразы. Пусть бы Житка сама сбежала, зареклась бы навеки вестись с юродивым. Он готов был съесть ядовитых ягод, чтобы лицо покрылось сыпью и язвами — даже если бы впоследствии оно чесалось до гроба. Или — смерть. Постановочная, великая, трагическая. Мнимое растерзание волками. Оставили бы окровавленный мослак от кобылы, его капюшон с золотой вышивкой, меч Индро — тот самый, что дал ему отец, дважды. И всё — тишина. Прах. Ни наследника Пиркштайна, ни бастарда Радцига. Только легенда, только венки на пустых могилах. Чтобы провели погребальную мессу. Чтобы плакали дальние родственники. Чтобы простой люд сетовал — Господь, мол, прибрал лучших. А сами… сами бы скакали. Прочь. Куда глаза глядят. Подальше от Ратае, от Гануша, от стен, от долга, от званий. Даже если б остались ни с чем — без статуса, без гроша. Но вместе. Ян никогда не был обделён воображением. Особенно теперь, в самый рассвет своей новой жизни, когда фантазия стала оружием, щитом и молитвой. Но вариант «Я вышел замуж за своего оруженосца, прости меня, Житка» — никогда не приходил ему в голову. Ему вдруг стало до одури смешно. Настолько, что захотелось прыснуть сквозь зубы, уткнувшись лбом в чужую грудь. Но Индро не смеялся, он, тепло улыбнувшись, сплёл их пальцы. Осторожно, как будто сплетал души. Поднёс ладони к своим губам. Поцеловал медленно. Уверенно. Будто решил все тягости мира за один отчаянный хмельной поступок. — Но ведь не один я, — тихо ответил он, не отрывая губ от пальцев пана. — Ты и не думал отказаться. — Так значит… ты украл жениха? — Ян усмехнулся, сорвано, неровно. Больше от волнения, чем от своей шутки. — Опередил судьбу. Нашу судьбу, — поправил Индро. Это было правдой. Теперь, даже если однажды Ян будет вынужден вступить в брак по расчёту — всё сведётся к строчке в летописи. Записи на бумаге, которую можно было сжечь, забыть, вычеркнуть. А то, что свершилось между ними — перед небом, перед Творцом, перед сердцем — останется единственным истинным. На смену веселью пришло осознание. Птачек замер, растворяясь в этом странном, тихом умиротворении, которое принесло их общее безумие или, если честнее, любовь. Простыня медленно съехала с плеча, оголяя его так, словно это было задумано заранее. Возвращая в этот миг своим шорохом. Он чувствовал, как тянется взгляд. Как Индро не двигается, а только смотрит. В этом маленьком доме на окраине леса, на узкой кровати, пан действительно сидел на своем рыцаре, будто бы в церемониальных одеждах. И сбрось он с себя белую ткань сейчас — это было бы слишком? Или слишком — было оставаться в ней? — Тебе мало моей бессмертной души? — попытался отшутиться Ян. — Я всегда знал, что ты до одури жадный… Индржих улыбнулся в ответ и даже не попытался возразить. — Ты знаешь, что выглядишь непристойно красиво? — тихо сказал он и рука его скользнула по бедру — от колена вверх, сдвигая мятую ткань, открывая, как завесу, как алтарную шёлковую тряпицу. И даже если бы утро не было таким томным, Птачек бы всё равно почувствовал, как внутри всё тут же начинает тянуться. Напряжение под ним стало слишком явным, чтобы его не заметить. С их первого раза они научились понимать друг друга лучше. Ласкать уже не вслепую, отдавать неторопливо, а принимать бережно. Ян знал эти прикосновения и ждал их, не говоря этого вслух, но… «первая брачная ночь»? Такая глупость. Что-то, что он никогда не мог примерить на себя, а теперь, стоило только подумать - и мурашки бежали по коже. Ему показалось на мгновение, что пришел тот самый момент - когда можно было не сдерживаться. Учитывая, особенно, как росло возбуждение под ним, в нем. Ян сдвинулся немного вперед, тихо выдохнув. — Обещай не сдерживаться, — прошептал он, почти как просьбу. — Ты тоже, — сказал Индро в ответ. Ян завел руку назад. Пальцы скользнули по влажной плоти, по знакомой, напряжённой форме, и Индро прикрыл глаза — так красиво, что он забыл, что сам начал вести. — Где масло, мой милый Индржих? — в полтона спросил он, наклоняясь к его уху, почти касаясь губами. — Уж не скажи мне, что ты прикупил только одну бутыль? Ответа сразу не последовало. Сначала — короткое, почти мальчишеское замешательство в голубых глазах. Следом немного неуклюжих движений — и под кроватью, с лёгким звуком керамики по дереву, флакон оказался в его руках. Ян одобрительно улыбнулся, погладив глиняный сосуд. Точно больше двух. И точно заранее. Несколько мгновений — совсем коротких, почти неуловимых, — он раздумывал, как стоило бы это сказать и стоило ли. Метался меж собственными желаниями, взвешивал, собирался с духом, и всё же выдал: — Хочу, чтобы ты сделал это… как в тот раз… — «Тот» раз? — уточнил Индржих, заставляя краснеть больше, чем от сидения нагим. Ян кивнул. Он знал, как это бывает. Знал, что будет невыносимо. Что снова, как и тогда, едва ли не потеряет себя в этих прикосновениях. Пальцы кузнеца были чересчур во всём — слишком большие, слишком горячие, слишком правильные. Он помнил, как от одного их движения хотелось стонать и таять. И это… смущало. Больше, чем он хотел бы признать. Сам процесс — то, как его тело отзывалось на него, как раскрывалось, как быстро теряло контроль. Потому он — почти всегда — старался либо брать инициативу, делая это сам, либо позволял себе полностью расслабиться уже во время, тогда, когда было поздно останавливаться и нечего было прятать. Когда желание захлёстывало настолько, что стыд просто не поспевал за ним. Но сейчас был другой случай. Ему до дрожи хотелось отдаться, чтобы Индро делал это так, как умеет, как любит, как сам считает нужным. Потому что он знал точно: от этого не могло не стать хорошо. — Иди сюда, — выдохнул тот после паузы, выдавая тем самым борьбу с самим собой. Ладонью он мягко нажал на поясницу, притягивая ближе, помогая опереться на грудь снова. Птачек поддался, не сопротивляясь. Он почувствовал как Индро снял с него простынь, укрывавшую кожу, точно фату, что сбрасывают перед алтарём. Затем услышал — как тот откупорил бутыль, как маслянистый звук разлился в воздухе, как жидкость потекла по его руке. А сам в это время — едва дыша, всем телом — ощущал, как внутри него разрастается жажда близости. — Потерпи немного… — сказал так, словно прочёл его мысли. Касание — скользкое, откровенное, как всё, что происходило в этой комнате с тех пор, как они пересекли её порог. С тех пор, как он окончательно осознал, что раскрылся перед тем, с кем когда-то не мог находиться в одном пространстве, а теперь не знал, как без него дышать. С того момента он стал позволять себе больше — рассыпаться в объятиях, подставляться под ласки, звучать громче, чем когда-либо мог представить. Это не пугало, скорее будоражило, как будто само будущее, уготованное им вместе, разрешало теперь не сдерживаться. Он проник внутрь осторожно — всего одним пальцем, с лёгкой дрожью в руках. И того уже оказалось много. Ян весь напрягся, сжал губы, но не отодвинулся. И тут же — как будто намеренно, как будто давно запомнил — Индржих нажал именно туда, куда сам пан никогда не решался. Он уткнулся в крепкое плечо, подавляя стон. Ему всегда казалось, что подобного места просто не должно быть в мужском теле. Уж точно не такого, от которого пальцы на ногах поджимались, а дыхание беспощадно сбивалось. И всё же — оно было. В нём. И Индро точно знал, где именно. К сожалению. К счастью. К тихому стону. Он трогал любовно, почти без толчков, просто оставался внутри. Пан вжался в него всем телом, когда второй палец проскользнул к первому — глубже, горячее. Теперь уже по-настоящему растягивая и неумолимо надавливая. — Хороший, — шепнул Индро. — Такой тёплый. Такой нежный внутри… Ян громче простонал в ответ — на голос, на дыхание у уха, на ладонь, что провела по пояснице, на пульсирующее напряжение члена под собой. Ему казалось, он почти не мог дышать. Почти не мог думать. — Я так счастлив, что ты мой, — продолжил Индро, совсем немного ускоряясь в движениях. Этого было так мало и так много одновременно, что Птачек двинулся сам — всем телом, чуть раскачиваясь, подставляясь, принимая. Он уже не мог оставаться на месте, как будто внутри его всё тянуло вперёд, к жару, к глубине, к прикосновениям, от которых сжималось сердце. В этот момент он почувствовал, как бедра Индро дрогнули, как тот начал двигаться снизу — еле заметно, но в такт, будто не мог больше оставаться в покое. Пальцы всё ещё были внутри, но тело его уже просило большего. И если бы не несдержанный толчок — тот самый, в котором проскользнул третий палец, — Ян, быть может, и не заметил бы этой грани. Он уже до того потерялся в ощущениях, что не знал, где заканчивается ласка и начинается нетерпение. Ещё немного — и он почувствует, изнутри, как пожар, разгорающийся снизу вверх, охватывающий до плеч, до затылка, до самого нутра. Ещё немного — и Индро тоже дёрнется под ним, тяжело застонет, и сорвётся, уже не удерживая себя. Нельзя. — Стой, — судорожно выдохнул он. — Остановись на секунду… Пальцы замерли. Движения утихли. Осталось только отчётливо громкое биение сердец и сбитое ко всем чертям дыхание. — Я думал... ты хочешь... Ян нахмурился, потому как сам себя еле вынудил остановиться. Ему оставалась лишь пара коротких движений. Господи. Иногда ему искренне казалось, что нет дела, в котором Индро не стал бы мастером с пол-оборота. Ведь даже в ласках — в этих, интимных, тяжёлых и сложных — он разобрался слишком быстро. И столкнись Ян с этими уверенными руками сейчас впервые, был бы готов поспорить на все свое состояние, что у Индро за спиной — огромное количество опыта с мужчинами, раз он знал, как доводить до подобного безумия. Если бы только… их первый раз, случившийся совсем недавно, не был совместным. Он попытался перевести дыхание, отстраниться хоть на миг — дать телу понять, что ещё не время, что нужно подождать. Но Индржих, как будто почувствовав это, сдвинул пальцы чуть глубже, заставляя податься тазом вниз, прекрасно зная, что испытает Ян. — Н… не издевайся… — почти прошипел он, чувствуя, как близко сейчас находился. — Я хочу… с тобой. И не давая Индро оспорить свое решение, он коротко подался вперёд, накрывая его влажные от загнанного дыхания губы и одновременно соскальзывая с пальцев. Поцелуй вышел совсем не жадным, ласковым, медленным, таким, которым хотелось сказать не «я хочу тебя», а «я люблю тебя всем сердцем». Он знал, что Индржих почувствовал, что принял это признание, потому как в следующую секунду, тот чуть дрогнул губами в улыбке и любовно подался бедрами вверх. Ян выпрямился, помогая проникнуть в себя. Потом ещё, чуть глубже, мучительно медленно опускаясь вниз. Индро не напирал, лишь приоткрыл губы в изумлении и смотрел. С таким восторгом, будто и сам только недавно сложил картину воедино и понял, что они совершили. Те клятвы, те слезы, кольца на них. Птачек толкнулся назад, пропуская внутрь себя глубже, с глубоким вдохом встречая горячее и влажное ощущением наполненности. Он опустился до конца. Кожа притерлась к коже и он несдержанно прикрыл глаза на мгновение, издав стон, больше похожий на довольный выдох. Сильные руки держали его крепко, помогая чуть подняться и опуститься, немного раскачиваясь, привыкая. — Так хорошо… — прошептал он, едва сдерживая голос. Индржих под ним, дрожащий и отдающийся полностью этой близости, подался навстречу, выдохнув его имя так, точно это было единственное, что он хотел произнести в своей жизни. Индро, который провёл его через сражения, через плен, через одиночество и ярость, через холодные ночи у костров, через стыд, боль, страх и выбор. Через его собственное «не достоин». И всё равно остался. Освещая во тьме путь, вопреки невзгодам. Ян упёрся ладонью в стену за изголовьем. Вторую — ту, что была украшена кольцом — положил между чужих ребер, туда, где бьется буйное сердце. Индржих, замерев от веса этого жеста, положил свою ладонь поверх. Будто понимал, что в этом касании Ян одновременно отдавал последнюю власть над собой… и брал её над тем, кто был сейчас с ним. Его бедра двинулись вверх. Птачек не отстранился, наоборот, пошел навстречу. Принял, прижался, сжимаясь изнутри. Они удерживали друг друга так, будто не собирались отпускать, пока второй не дойдёт до края. Всё внутри просило: глубже, сильнее, по-настоящему. Наслаждение, что испытывал один от вороха чувств, передавалось сквозь их единение другому, и скручивало тугим, почти болезненным узлом внизу живота. — Боже… Индро… не останавливайся… — почти молил пан, дрожа, подаваясь навстречу размеренным толчкам. — Пожалуйста… Он просил, хотя знал наверняка: тот не стал бы останавливаться, даже если бы вновь начался большой потоп, или земля под ними пошла бы адскими трещинами. Он не сошёл бы с этого пути, даже если бы весь мир горел. Ян чувствовал, как их тела находят друг друга, не просто как плоть к плоти, а как обещание — подтверждённое снова. Каждое движение — как «да». Каждый стон — как «я твой». И кольца на их руках сияли так красиво, почти завораживающе. Молили взглянуть на них и запомнить навсегда. Они и сами словно подавались на близость, меняли свой цвет, становясь на оттенок теплее в угоду распаленным душам. Птачек чуть выгнулся, охваченный осознанием — рука его оруженосца навеки будет его. Толчок. И сердце. Глубже. И душа. Пальцы судорожно сжались на груди. Он чувствовал, как дрожь поднимается от самого низа, ползёт по животу, врезается в бёдра. Воздух с каждым вдохом становился тяжелее, плотнее, насыщеннее жаром двух тел, спутанных потом, ласками, стонами и чем-то, чего теперь не передать словами. — Ха-а-а… — он уткнулся лбом в деревянную стену и простонал, изливаясь прямо на содрогающийся живот. В этой бесконечной нежности, что дарил ему Индро, самое невозможное было именно то, что он готов был дарить ее в ответ. И если после всего этого они не окажутся вместе на небесах — Ян будет с ним где угодно и до, и после. В каждом дне, что предстоит прожить и во всех днях следующими за ними. Он согласился бы на это снова. И согласится ещё тысячу раз. — Ещё… — шептал он сквозь дрожь в голосе и Индро продолжал, подчиняясь. — Ах… Индржих… Он чувствовал, как ослабевало тело, как становилось податливее и мягче с каждым толчком, а Индржих, все еще твердый до безумия, почти раскаленный от трения, распирал его изнутри, становясь, казалось, только больше. — Я так люблю тебя… — молитвенно произнес он, судорожно сжимая его руку, второй удерживая. — Боже… Ян… И Птачек опустился вниз, из последних сил подаваясь бедрами. Несколько рваных движений. Сжатые пальцы на влажной коже. Низкий, совсем не сдавленный стон. Взгляд, который вовеки не будет отведен. И пока Индро отдавался вслед за ним с долгим, бессовестным стоном, он шептал: — Я твой… ха-а… как и ты мой… — будто ставя последнюю «печать» на их клятву. Завершая то, что они начали. И пусть даже всё это останется втайне — и для них она будет нетленной. Друг для друга они спутники, что вместе, покуда стоит мир.

***

Они лежали, почти вплетённые друг в друга, кожа к коже, сердце к сердцу. Воздух между ними был тёплый, влажный, пропитанный запахом тела, масла и чего-то большего — чувства, от которого мир на мгновение перестал казаться таким тяжёлым. Индро дышал медленно. Глубоко. Он раскинулся на кровати, почти не двигаясь, только водил ладонью по спине Яна, не вытирая пот, а скорее размазывая, как будто хотел удержать его на коже. Птачек ощущал это движение всем телом, как отголосок недавней близости, и позволял себе не шевелиться. Снова. День никак не планировал начинаться. Он хохотнул на выдохе тихо, немного лениво. Лоб уткнулся в шею любимого, а голос прозвучал сипло из-за стонов: — Всегда думал, что заниматься любовью в браке — безумно скучно… Индро не ответил сразу. Он лишь вдохнул чуть глубже, а потом приподнялся и притянул его к себе, медленно, всем телом. — Если благородный пан не желает испытать это мнение ещё раз… — пробормотал Индржих прямо в его губы, — …прошу не дразнить меня такими словами. Индро так смешно переходил на более стройный тон, когда пытался выглядеть серьёзным, что это было скорее мило, чем грозно. Ян снова рассмеялся. Уже громче, по-настоящему, чисто, без оглядки и все же коротко поцеловал его. Сколько в их жизни будет еще таких дней, когда утро длится весь день? Одному Богу известно. Но он счастлив уже от того, что вопреки они постараются сдержать данные в этот день обещания. — Так зачем на самом деле приезжал Богута? — спросил Птачек, поправляя кольцо на руке. — Из-за какой-то совершенной мелочи, — пробормотал Индро, целуя его в плечо. — Кажется, Житка отказывается за тебя замуж идти. — Что, прости?!