Темная страсть

23:08 Дверь захлопнулась, и тишина повисла, будто кто-то выключил весь мир. Лололошка снял ботинки, пошатываясь. Алкоголь стучал в висках и делал воздух густым, как патоку. Он прошёл вглубь комнаты, не включая свет — только тусклое свечение фонаря с улицы пробивалось через жалюзи, разрезая темноту полосами. Джон вошёл следом, без спешки, как в свою территорию. — Мрачновато, снова, правда. Хотя, может, ты так маскируешь желание повеситься? Ло бросил куртку на спинку стула. — Не хочу обсуждать смерть с человеком, который влюблён в хаос. — А я думал, ты именно за этим мне и звонил. — Джон прищурился. — Или всё-таки просто хотел, чтобы кто-то тебя довёз до постели? Он подошёл ближе. Резко пахло сигаретами и ветром. Ло не знал, как пахнет ветер, но это было оно — что-то беспокойное, несущее тревогу. — Ты всегда так с теми, кто тебя пускает в дом? — Ло сел на край кровати, глядя перед собой. Джон опустился рядом, слишком близко. Ткань пальто зашуршала, пахнула чем-то дорогим и колючим. — Ты ведь не хотел быть один. Правильно? Ло молчал. Он не знал, чего хотел. Кроме одного — чтобы Джон не уходил. Хотя бы на эту ночь. — Сегодня ты не философ, — тихо сказал он. — И не какой-то глава мафии. Даже не мудак. Сегодня ты просто оставайся. Харрис склонил голову, как будто слушал музыку, которую слышал только он. — Ты пьян. Не очень креативно, но всё же… Он провёл пальцами по его плечу. Осторожно. И в этой мягкости было больше опасности, чем в драке. — Я останусь. Только не делай из этого драму, как в тот раз. — Голос его был хриплым, уставшим. Почти тёплым. Почти. Ло лег, отвернувшись к стене. Он чувствовал, как Джон раздевается — медленно, методично. Потом — как ложится рядом. Тело чужое, горячее. Слишком настоящее. — Если заснёшь и начнёшь ныть, что одинок, — прошептал Джон, — я сброшу тебя с кровати. Без предупреждения. — Молчи, — прошептал Ло, — просто... молчи. Они лежали. И комната дышала вместе с ними — будто боялась пошевелиться. За окном фонарь моргнул, как умирающий глаз, и темнота стала ещё плотнее. Ло слышал, как Джон дышит. Неровно. Как будто каждое его дыхание — не рефлекс, а выбор. В этой странной близости было что-то неправильное. Как будто они оба стояли на краю крыши, слишком тихо, чтобы кто-то заметил. — Ты знал, что человек умирает за шесть минут без воздуха? — прошептал Джон, не отрывая взгляда от потолка. — Зато мозг ещё три минуты жив. Думает. Оценка проваленной жизни в режиме ускоренной съёмки. Фильтруй свои воспоминания, Дейвисон, — ты ведь не хочешь перед смертью смотреть заново на всё это дерьмо. Ло сжал кулаки. Он хотел, чтобы Джон замолчал. Или продолжал. Сам не знал. — Почему ты всегда превращаешь всё в похоронную речь? — выдохнул он. — Потому что люди говорят правду только на похоронах. — Джон усмехнулся, устало, без радости. — А ты всё врёшь, даже когда молчишь. Тишина затвердела. Сквозь неё пронёсся шум — то ли ветер, то ли поезд где-то далеко. Ло почувствовал, как дрожит собственное тело. Не от страха. От пустоты. — Мне страшно, — сказал он так тихо, что сам испугался, что произнёс. — Только не одному, — добавил, будто извиняясь. Харрис не ответил сразу. Он протянул руку и провёл пальцем по позвоночнику Ло — медленно, будто читал по нему предложение на языке, которого никто не знает. И Ло понял: он не утешает. Он проверяет, жив ли ещё. — Спать не получится, да? — почти шёпотом. Джон хмыкнул. — Ты же будто не за сном меня звал. Они лежали в темноте, не прикасаясь, Будто связанными какой-то незримой нитью, натянутой до звона. Снаружи шуршали листья. Время, казалось, застыло, и единственное, что ещё было живым — это дыхание. Два сбитых ритма. Две неправильно настроенные системы. 03:46 Они так и не уснули. Ло ворочался, чувствовал, как Джон не двигается совсем — будто замирал намеренно, превращаясь в часть комнаты. В голову лезли обрывки мыслей, липкие и рваные, как старые бинты. Спустя вечность Джон поднялся, не включая свет. Ло проследил за ним взглядом — движение было тихим, но полным усталости, как у тех, кто знает: отдохнуть не выйдет, даже если лечь в гроб. — Пошли, — бросил Джон, глядя на Ло сквозь тьму. — В этом трупном воздухе всё равно не заснуть. Ло встал. В одних штанах, босиком, он прошёл за ним на балкон. Город внизу горел мёртвым светом — окна, фонари, случайные машины. Никакой жизни. Только мигание и ожидание. Джон прислонился к перилам, достал сигарету. Щелчок зажигалки — как выстрел. Пламя осветило его лицо на долю секунды. В глазах — ничего. Ни сонливости, ни гнева. Только та самая пустота, которую Ло сам ощущал в себе. — Не думал, что здесь так высоко, — пробормотал Джон, выпуская дым. — Приятно. Как раз чтобы разбиться без сюрпризов. Ло не ответил. Он подошёл ближе к краю, обхватив холодные перила пальцами. Смотрел вниз. Глубоко. Бесконечно. Кажется, город под ними даже не дышал. Он подумал, что если сейчас прыгнуть — будет не больно. Просто момент — и всё. Джон взглянул на него краем глаза. — Ты об этом думаешь каждую ночь? Ло кивнул. — Не каждую. Только в те, где мне кажется, что на следующее утро всё будет по-прежнему. Молчание. — Удивительно, — сказал Джон, затягиваясь. — Все так боятся перемен. А ты — их отсутствия. Ло усмехнулся, сухо. — Я боюсь проснуться и понять, что снова живу чужую жизнь. Он наклонился вперёд, будто проверяя, сколько шагов до полёта. Ветер тронул его волосы. Небо давило. Джон не подошёл. Не схватил. Только выдохнул — тяжело, резко. — Если прыгнешь, — сказал он, — я не остановлю. Я просто пойду за тобой. Чтобы испортить даже твою смерть. Ло впервые за эту ночь повернулся к нему лицом, подняв бровь. — Ты идиот? — Возможно. — бросил Джон, сбрасывая пепел. Они стояли так ещё долго. Два силуэта. Один курящий. Второй — не решившийся. И город внизу смотрел на них с равнодушием миллиона глаз. Утро. 07:48 Ло проснулся с тяжёлой головой, будто не спал вовсе. В комнате пахло табаком, и воздух был пропитан какой-то затхлой, ненастной тягучестью. Он почувствовал, как по коже стекает остудившийся пот — всё как вчера, только теперь уже не было ни алкоголя, ни безумного адреналина. Шум плиты вывел его из полудрёмы. Ло открыл глаза, но не двигался. Было слишком поздно для всего — даже для того, чтобы повернуть голову. Джон стоял у плиты, его силуэт едва виднелся в свете тусклого утреннего солнца, которое каким-то чудом пробивалось через жалюзи. Он не обернулся, когда Ло вошёл в кухню. Весь его вид говорил о том, что ему всё равно, что сейчас будет. Он не ждал ничего от этого утра. Ло зашёл в кухню, подошёл к столу, не снимая с себя тяжёлого взгляда. Джон повернул голову, едва заметив его. — Тебе жарить? — спросил с безразличием, как будто это был единственный вопрос, который имел значение. Ло не ответил, просто сел за стол. Было похоже на тупое, бессмысленное ожидание. Он знал, что ещё несколько минут — и он снова станет беспомощным зрителем своей жизни. В комнате пахло жареным маслом и чем-то горьким, от чего хотелось вырвать душу, но Ло молчал. Всё казалось настолько чужим, даже эта кухня, этот утренний свет, который пытался что-то обнадёживать. В его голове не было места для надежд. Джон жарил яйца, его руки двигались быстро, профессионально. Он подкинул их, не глядя, и они ловко вернулись в сковороду. Вся сцена, эта привычная утренняя рутина, казалась ему пустым спектаклем, в котором он играл свою роль без энтузиазма. Ло почувствовал, как его грудь сжала тяжёлая тоска. Он не знал, как ответить на этот момент. Он не знал, как вообще жить дальше, если это было всё, что ему оставалось. — Ты вообще когда-нибудь просыпаешься и думаешь, что ты просто... не хочешь быть живым? — его голос был каким-то нечётким, как задыхавшийся в трубах воздух. Джон не поднял глаз, продолжая жарить яйца, но на его губах появилась усмешка, едва заметная, но такая знакомая, как вся его жизнь. — Я думал, ты всё-таки хочешь этим утром что-то изменить. А не сидеть здесь, как несчастная карикатура. Проглоти яйца, забудь про свои «нехотения» и посмотри, что будет дальше. Ло замер, глядя на тарелку с едой. Его взгляд был пустым, почти отчаянным. Он не мог понять, почему даже в таком простом акте Джон смог оставаться таким... Живым. Джон был тем, кем хотел быть, потому что вообще не ставил себе никаких границ. Ло поднял вилку, но не стал есть. Он просто прокрутил её между пальцев, как будто пытался найти смысл в этом действии, которое не имело смысла. Джон снова взял тарелку и поставил её перед ним. Его взгляд был не насмешливым, а скорее усталым. — Я тебе не спасатель. И тебе не нужно искать меня, чтобы вытянуться с этой дыры. Ты просто здесь, потому что тебе нечем заполнить вакуум. Но это не моя проблема. Ло посмотрел на него, на его лицо, где не было ни тепла, ни сочувствия, только холодная отчуждённость. Он встал, взял тарелку и поставил её на стол. — Ты прав, — сказал Ло, — я всё делаю не так. Джон усмехнулся, снова прислонился к столу. — В этой жизни никто не делает правильно. Просто иди до конца, и всё. С этим утром, с этим чувством... Ты просто продолжишь жить. Не для чего-то. Просто так. Потому что не можешь иначе. Тишина снова наполнила комнату.

***

Прошло несколько дней. Утро — не начало. Это просто ещё одна репетиция смерти. Холодная вода, зеркало с пятнами зубной пасты и взгляд, который хочется разбить. Ло умылся. Почистил зубы. Надел чёрную футболку и джинсы с разодранным карманом. Потом завёл кофеварку, вылил половину чашки на стол. Протёр рукавом. Всё, как всегда. А потом — снова эта работа. Пластиковая улыбка, сканирование штрихкодов, вонь дешёвых духов от покупателей и бесконечное: — Пакет нужен? Но в голове — только Харрис. Эти дни... слились в один пьяный вечер. Клубы, в которых всё крутится, пока тебя не стошнит. Бары, где ты вроде бы ищешь кого-то, но находишь только сигаретный дым и отражения в стекле. В каждом громе баса — его голос. В каждом бокале — его запах. И ты пьёшь, чтобы снова потерять себя. Хотя, по-честному, себя ты потерял ещё до него. Ло на автомате пробивал продукты, и всё, что слышал — это как Джон смеётся где-то в темноте его памяти. Тогда всё казалось вечным. Тогда был смысл. Были друзья, у которых глаза не были пустыми. Были вечера, где ты не пил, чтобы уснуть. Прогулки под дождём и сигареты, которые казались бунтом, а не терапией. Тогда ты знал, как звучит смех. Тогда ты знал, зачем жить. Он выдал сдачу, и женщина ушла, даже не сказав «спасибо». Правильно. Ло сам себе давно не говорил «спасибо». А теперь я — просто тело, которое улыбается на кассе и уходит в ночь. Чтобы снова найти его. Или потерять. Заново. Каждый раз. Как будто мне этого мало. Он взглянул на часы. Скоро вечер. А значит… всё по кругу. Алкоголь, сигареты, клубы. И, может быть, если повезёт — тот взгляд. Его. Хоть на секунду. Ло выдохнул. И снова натянул улыбку. — Здравствуйте. Пакет нужен?

***

Уборная. Запах перегара, дезинфектора и дешёвого освежителя воздуха, будто кто-то пытался скрыть мертвечину под лимонной кислотой. Ло стоял, облокотившись на раковину. Лицо — в полумраке, глаза — как у выжатого изнутри. Он достал телефон. Пальцы дрожали — от холода или злости, неважно. Имя «Джон» — всё ещё в избранном. Словно это хоть что-то значило. Один гудок. Второй. Никакого ответа. Только отражение в треснувшем зеркале, где он выглядел жалко. Слишком живым, чтобы умереть. Слишком мёртвым, чтобы жить. На третьем гудке он уже знал: Джон не ответит. Он всегда знал, как выключаться. Как исчезать. Как будто его не существовало вообще. Я был просто эпизодом в его расписании. Развлечением. Глючной частью сна. Четвёртый гудок. — Да пошёл ты, — выдохнул Ло, сбрасывая вызов. Слеза. Или просто капля пота. Он не стал разбираться. Вода бежала из крана, будто тоже пыталась заглушить тишину. Я не знаю, что хуже — когда он рядом, или когда его нет. Потому что и то, и другое — больно. Но по-разному. Он вытер руки, медленно. Зажёг сигарету прямо в помещении — плевать на запреты. Он выкуривал не сигарету, он выкуривал ожидание. Вечер продолжился — шумный, грязный, бесполезный. С ним — всё, что ещё держало Ло в этой грёбаной симуляции, которую кто-то назвал жизнью.

***

Джон исчез. Просто будто испарился. Никаких сообщений. Ни «я скоро», ни «сдохни». Просто — тишина. Как будто его вырезали скальпелем из жизни Ло, не потрудившись зашить рану.

***

Прошла неделя. За это время Ло пересчитал все трещины в потолке. Снял и снова повесил шторы. Потерял вкус к кофе. Курил, хотя не курил раньше. Прятал бычки в банке из-под печенья, как будто кого-то это волновало. Иногда я думаю, он вообще был? Или я просто спятил от одиночества, и мозг сгенерировал Джона как баг системы? Как галлюцинация. Или вирус, который сначала пообещал смерть, а потом остался, чтобы медленно гнить в венах. Он не приходил. Ни в ночь. Ни на рассвете. Ни в дождь. Ни в те мгновения, когда Ло стоял на балконе и думал, сколько шагов до падения. Я к нему привязался. Да. Признаю. Как собака к чужому голосу. Как зависимый к дозе. Он был отвратительным, токсичным, жестоким — и он был настоящим. Хотя бы раз в жизни мне казалось, что кто-то смотрит на меня — а не сквозь. А теперь… Ло включил свет. Потом выключил. Потом снова включил. Так было проще, чем признать, что ждал звонка. На третий день он начал набирать номер. На четвёртый — стёр его. На пятый — снова записал. Просто чтобы стереть снова. Я не сплю. Я не живу. Я просто считаю дни, как заключённый, который сам себя посадил. Вечером он снова пошёл в тот бар. Где всё началось. Где всё и закончиться. Вероятно. Бармен узнал его. Налил без слов. И даже не спросил: «Сегодня тоже один?»