Огонь по венам

123 год п.з.э. Драконий камень. Покои Наследной принцессы . Рейнира Таргариен Пожар в Харренхолле не оставил после себя ничего, кроме дыма, пепла и обломки костей. Погибли люди, исчезли книги, а между ними — разорванные, изувеченные нити жизней, убитые беспощадным огнем. Вот что узнала Рейнира , когда прилетел ворон из красного замка и капитан ее стражи пришел с мрачным лицом, будто похоронным .

Флешбэк

На Драконьем Камне день начинался с ветра. Этот день начался как то не так. Ощущение чего-то непопровимого не отпускало Рейниру с самогона рассвета, она открыла глаза и не смогла успокоить сердце, что отбивало тревожны ритм, сжималось от плохого предтчуствия. Когда пришло это. Рейнира стояла у окна в зале совета, пальцы сжимали край подоконника. Капитан стражи молчал, будто и сам не верил в то, что только что произнёс. — Пожар. Харренхолле. Господин Леонелль и его сын Харвин Стронг — мертвы. Выживших нет.- В груди Рейниры что-то оборвалось. Она не закричала, не заплакала. Просто закрыла глаза. Харвин… её опора. Её око по среди бури. Он носил Джейкераса на плечах, учил Люцериса держать деревянный меч, качал Джоффри пока тот не заснул ,шептал Рейнире короткие шутки, когда в зале становилось слишком душно от приличий и пустого позерства. Он не требовал ничего — просто был рядом. Всегда. Теперь его нет. Теперь — пусто. Она не помнила, как ушла, как оказалась в покоях. Вино пришло само — и следом за ним пришел и Лейнор.

Конец флешбэку

Они пили в тишине. Рейнира сидела на каменной террасе, босиком, с туфлями в руке, словно забыв, кем была. Лейнор рядом — живой, уставший, чуть растрёпанный, но молча поддерживающий её своим присутствием. - Ты был моим верным щитом, даже если никто не знал как далеко эта защита заходила , и на какие жертвы ты пошел, — сказала Рейнира, не глядя. На столе лежала пустая бутыль дорнийского вина. А ночь все продолжалась , а горе только набирало обороты. -И ты была моим, хотя я не знал, от чего защищаюсь, — ответил Лейнор, печально глядя в никуда, сам не зная на что отвечая ,крутя в руках кубок вина. Их пальцы не соприкасались, но между ними что-то дрогнуло. Они не любили друг друга так, как в балладах, но любили в том смысле, в котором можно было выжить. Пережить горе. Хоть ненадолго забыться . Потеряться в беспамятстве, ни о чем не думая . Забыть, что там за закрытыми дверями . Любили с печалью, с памятью о мечтах, которые не сбылись и не сбудутся , ибо тех с кем хотел поделиться мечтою уже не увидит и не услышит об этом никогда. Горе вновь нахлынуло с новой силой. Перед глазами немного плыло, но вино не кончалось. И Рейнира не останавливалась. В комнате пахло солью и дымом, свечи таяли в тишине. Рейнира уже сидела на полу, прислонившись к стене, с кубком в руке. Лейнор — у камина, слегка покачиваясь на месте, с глазами, полными боли, которую он редко показывал. — Джоффри любил яблоки в меду, — вдруг сказал он, пьяно улыбаясь. — А я всё забывал купить их, когда был в городе. Иногда представляю будто он всё ещё ждёт, после стольких лет. — проговорил он с уже неприкрытой печалью в глазах. Рейнира молчала, только пригубила еще вина, слушая как Лейнор выговаривает свою рану на сердце, рана которая затянулась , но дает о себе знать в такие моменты. — Он не заслуживал этого, — добавил Лейнор, уже почти шёпотом. Рейнира выдохнула: — А Харвин… Он всегда стоял рядом. Никогда не требовал, не винил. Даже когда слухи,—Рейнира не смогла закончить . Она посмотрела в огонь. — Он просто… был. И теперь его нет.— реальность все еще не хотела осознаваться . Лейнор подошёл, опустился рядом. Между ними — безмолвие. Пауза, в которой соединилось горе двух сердец, никогда не принадлежавших друг другу, но связанных долгом. — Может, мы оба любили больше, чем нам было позволено, — сказал он с горькой усмешкой, и само иронией. Она кивнула, и вино снова коснулось губ. Позже, когда ночь поглотила всё, и остались только пустые бутылки и слёзы, случилось то, что не должно было произойти. Не из страсти, не из любви — из боли, одиночества и желания почувствовать рядом живое тепло и хоть на мгновение представить , что другой это кто то другой на его месте . Кто то кого не увидишь в живых уже никогда . И где-то во тьме, судьба затаила дыхание. Никто не думал, что эта ночь положила чье то начало. Дрифтмарк.124 год п.з.э. Покои Наследной Принцессы. День был пасмурным. Над Дрифтмарком клубились серые облака, и ветер выл предвещая начало бури. Рейнира корчилась от боли, сжимая простыни, капли пота стекали по вискам, и в глазах стояли слёзы — от усилия, от воспоминаний, от страха. — Тужьтесь, Ваша Милость. Уже совсем скоро, — услышала она голос акушерки. Она закусила губу и толкнула — ещё, и ещё. Мир сжался до одного только тела — горя. И вдруг — первый крик. Пронзительный, живой. Как глоток воздуха после бури.Сложное уже позади , есть время отдышаться , перевести дух. Ребёнка завернули в тонкое полотно и подали ей. Рейнира дрожащими руками взяла его на руки. И замерла. Перед ней — крохотное существо. Совсем младенец. Но уже сейчас было ясно: кожа тёплого оттенка, волосы пусть совсем пушок, белоснежные, гладкие, мягкие. Черты лица — удивительно чёткие. Он выглядел… как Лейнор. Как Веларион. Как ребенок, которого она, в глубине души, никогда не ожидала увидеть. Не тёмные волосы. Не Харвина. Не воспоминание, а неожиданность. — О, мой маленький… — прошептала она, а слёзы уже текли по щекам. В ней бушевало всё. Восторг от ещё одного чуда. Боль от утраты Харвина, от того, что в этом лице нет его черт. Лёгкая, почти злая насмешка судьбы — Веларионы получили дитя их крови, не в бою, не приказом, а в тишине и случайности. И тревога. За Джейса, Люка за маленького Джоффри. За себя. За всех их. Она сжала ребёнка сильнее, уронив слезу на его лобик. Но уже не могла остановиться. Сил не осталось, а слезы все шли. — Возьмите его… — шепнула она акушерке, — Позаботьтесь… Я… позже подойду. Ребёнка унесли, а Рейнира осталась в тишине, охваченная усталостью и опустошением. Словно пламя внутри потухло на время. Словно весь её мир сжался в этот крик, это лицо и эту непредсказуемую судьбу. Имя Имя? Нет, она не дала ему имя. Пока — он просто её сын. Корлис Веларион Когда новость о рождении дошла до Корлиса, он не спешил. Слишком часто он уже видел, как в колыбелях появлялись мальчики с лицами, чуждыми его крови. Он любил внуков, как любил бы любой преданный своей семье человек, но сердце устало. Он знал своего сына, своего Лейнора, и не ждал чуда — лишь нового имени в родословной, нового мальчика с лицом Харвина Стронга. Бывшего, а ныне покойного Наследника дома Стронгов, щита его доброй дочери. Однако что-то в голосе служанки, сообщившей о рождении, вызвало у него беспокойство. В её взгляде было что-то... странное. Не тревога, но и не обычная усталость. Любопытство, смешанное с недоумением. Он вошёл в покои сына, готовый к привычному. И замер. На балконе, под ритмичный ропот прибоя, Лейнор стоял, покачивая младенца на руках. Он пел. Песню моря — ту самую, что Корлис помнил с юности, ту, что его мать пела ему, а он пел своим наследникам ,когда ещё казалось, что море — это весь мир. Лейнор пел — мягко, почти шепотом, укачивая малыша с той нежностью, которую Корлис давно перестал надеяться увидеть в нём. И ребенок… Корлис прищурился, стараясь не верить глазам. Мальчик не был похож на сыновей принцессы, до этого рожденных ею. Наоборот — он был… светлее, но всё же. Оттенок кожи — загорелый, словно коснувшийся солёных ветров. И волосы — белоснежный пучок, мягкий, как морская пена. Он подошёл ближе, не проронив ни слова. Лейнор продолжал петь, даже не оборачиваясь. Не нужно было слов. Корлис стоял, не в силах двинуться. И тогда младенец зевнул. На долю мгновения веки приподнялись — и Корлис, закалённый в бурях, почувствовал, как перехватывает дыхание. На него смотрели глаза — глубокие, чистые, словно само море в штиль. Ультрамарин. Его цвет. Цвет рода Веларионов. Он не знал, как это возможно. Но это был он. Это был его внук. Ребенок так похожий на Лейнора , когда его дорогая Рейнис подарила его ему. — Кто он? — хрипло прошептал он, глядя на сына. Лейнор не ответил сразу. Он просто прижал младенца крепче, не отрывая взгляда от горизонта. — Он ещё не имеет имени, — сказал он наконец. — Но он мой. И он… наш. Но , я думаю об имени Вейлор . Корлис кивнул медленно. Впервые с рождения внучек от его дорогой дочери он почувствовал, как гордость рождается не из политических расчётов или флотских побед. А из простого, неизбежного — узнавания. Кровь поет для крови.