Первый и последний поклон [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

      Изящные бледные пальцы сжали папку с делом, и чёрные глаза пробежались по тексту первого же документа. Фумайо Гото, фигурирует в деле как единственный оставшийся вживых свидетель, чуунин, сирота, как и многие в Амегакуре. Итачи это не особо интересовало, хотя всего на секунду он почувствовал укол жалости. Отступник перешёл к сути дела ‒ к поножовщине в библиотеке. По истине аномалия какая-то. От подробностей ему даже поплохело, но общий смысл он уловил и объяснить это происшествие не мог. По заявлениям очевидцев, которые в большинстве случаев просто «проходили мимо», посетители просто в один момент погибли. Тихо и незаметно кто-то устроил кровавую бойню прямо в читальном зале, и бедная девочка за стойкой не успела даже позвать на помощь ‒ ей быстро перерезали горло. Само это предложение в голове Итачи звучало как оксюморон. Всё произошло слишком быстро, будто никто и не сопротивлялся, и вопросов у Итачи это порождало ещё больше. В его сознании такое было просто невозможно. Он просто не верил, что всевидящий лидер не смог засечь того, кто подобное провернул и что совершенно никто не заметил ничего подозрительного. Итачи откровенно завис, пустым взглядом уставившись куда-то сквозь бумагу. С ним подобное случалось нечасто. Два раза в жизни, если быть точнее. Ни что до этого ещё не ставило его в тупик, никогда ещё в его голове не была такая пустота и один единственный вопрос: «Что?»       Кисаме лишних вопросов не задавал. Он просто молча стоял позади своего напарника и ожидал его указаний. Ему так привычнее. Спустившись в холодное подземелье с сотней решёток и камер, Итачи не без труда отыскал нужного им субъекта. Тот сидел в небольшом помещении, забившись в угол и раскачиваясь из стороны в сторону как неваляшка. Фоном, сквозь стук капель об пол и мелких шажков крыс до уха долетали едва слышные слова. Худощавый юноша и тёмными волосами, фарфоровой кожей и опухшими красными глазами поднял голову, что старательно прятал в коленях и встретился с Учихой, отделённым от него одной только решёткой, взглядом. И без того белая кожа стала ещё бледнее, приобретя синюшный оттенок, глазные яблоки едва не выкатились из орбит, а мрачные казематы вдруг наполнил леденящий душу пронзительный крик ужаса. ‒ Больной он какой-то, Итачи-сан. ‒ с кривой усмешкой сказал Кисаме, потирая разболевшееся ухо. ‒ Может я его просто… ‒ Нет! ‒ повысил вдруг голос Итачи, сверкнув шаринганом.       Нет ничего страшнее, чем внезапно наступившая гробовая тишина, после непрерывного крика.       Фумайо пришёл в себя спустя вечность, как ему показалось. Обманчиво спокойную вечность. И обнаружил себя он сидящим за столом со скованными руками. В дверях стоял синекожий амбал с перебинтованным мечом, смутно знакомый парню, однако, а напротив сидел он. Юноша едва не закричал снова, когда перед его глазами обрывками затанцевали воспоминания минувшего дня. И в них был Итачи… Нет, кто-то похожий, но чуунина это мало успокаивало. ‒ Закричишь снова ‒ сломаю ноги. ‒ невзначай оповестил узника шкафоподобный мужчина в дверях. Его изящный и словно заторможенный напарник глубоко вздохнул и с какой-то всеобъемлющей печалью взглянул на мальчика перед ним. ‒ Действительно, прекрати истерику. Никто тебе тут вреда не причинит. ‒ Пока что… ‒ добавил мечник. Мальчик их не слушал… или не слышал? Сцепил руки в замок и уставился на них, широко распахнутыми глазами, раскачиваясь вперёд назад и бормоча под нос что-то вроде «Не он… Не он…». В робкой попытке себя успокоить он и не понял, что ему задают вопросы. Очнулся он лишь тогда, когда Итачи привстал со своего места и склонился над железным столом. Чёрные как вороньи перья волосы упали на его белое лицо. Юноша дёрнулся. Почудилось ему другое лицо, с острыми чертами и пронзительными глазами и длинным, похожим на паучью лапу указательным пальцем, приставленным к тонким губам. Фантомный образ наслоился на реальность, и тощий сирота отшатнулся назад. Его бы воля ‒ отпрыгнул бы в другой край комнаты и заскулил как щенок. ‒ Не скажу! Ничего не скажу! Я… Я… Я не могу! Меня убьют! Как и всех! Я не могу! Не могу! Они доберутся до меня! ‒ заорал он снова, качая головой в неистовом припадке. Его бешеные зрачки сужались и расширялись, а суставы скованных рук трещали, смешиваясь воедино с неистовым криком. Неясно было, орал ли он от боли в сознательно сломанных руках или от ужаса, или от всего сразу. Итачи замер в одном положении. Внутри него что-то надломилось и Учиха дал слабину, но не посмел показать её перед напарником. Хошигаки же закатил свои маленькие рыбьи глаза и раздражённо выдохнул сквозь сжатые зубы. ‒ От тебя никакого толка…       Треснула ткань бинтов, и мечник обнажил Самехаду. ‒ Кисаме! ‒ повысил на него голос Учиха, чем заставил мечника повременить с расправой над бесполезным свидетелем. ‒ Дай ему время. Я попробую ещё раз. ‒ Помнится Лидер дал указ провести допрос мне… ‒ Но ты даже не пытаешься. Твоё неистовое желание калечить – не допрос. Сказал бы лучше спасибо, я избавляю тебя от работы… Кисаме раздосадовано опустил плечи.       Юношу на силу успокоили второй раз. По крайней мере он начал говорить внятно, пусть и заикаясь. Учиха углядел в его блестящих волосах пару седых прядей. По спине пробежали мурашки. ‒ Я не могу сказать… Я боюсь… ‒ Я уже сказал тебе, что ты в безопасности. Нам очень нужны твои сведения. Ты единственный, кто мог бы сказать нам что-то. ‒ Если я скажу, то они доберутся и до меня… ‒ Фумайо рвано вдохнул. ‒ Они велели держать рот на замке… ‒ Кто? ‒ Я не скажу… ‒ юноша прикрыл глаза и в его дрожащем голосе скользнул холод. ‒ Они и до вас доберутся. Вы и так всё узнаете… Дайте карандаш и листок. Итачи вздёрнул бровь, но пожелание парня исполнил.       Выхватив карандаш, Фумайо дрожащими руками, не реагируя на внешние раздражители, принялся что-то строчить на листе. Итачи и Кисаме переглянулись. ‒ Я не понимаю, почему вы ему потакаете, Итачи-сан. ‒ Потому что я отношусь к своей работе серьёзно, в отличие от тебя. ‒ И когда в вас проснулась такая жажда конфликта? ‒ Кисаме, лучше перестань. Мальчик не реагировал на них, выводя на листе кривые линии неказистых бессмысленных набросков вперемешку со словами. ‒ Фумайо? ‒ окликнул его Итачи. Узник не отреагировал, выводя на листе чёрный шпиль неизвестной башни, окружённый чёрными звёздами.       Фумайо видел его. Видел город чёрных звёзд и высоких шпилей, когда закрывал глаза. Видел размытые фигуры, слышал едва различимый шёпот. Он знал, что терять ему нечего. Он уже мысленно не здесь, но страх сковывал его душу. Мозг боялся неминуемого ‒ смерти. «Они всё равно однажды придут за мной… Они покажут мне дорогу в Кроухель…»       П̾о̇каж͌ӥ ͅеё͊ ӥ ̄ты͝ ӥм...       И сразу стало ему будто бы и нестрашно. Осунувшееся лицо, мягкое и подвижное как пластилин, исказилось в кривой улыбке, да так и застыло, как изваяние из обожжённой глины.

***

      Тёмная ночь души. Огонь порождает внутреннюю тень.       Отмой нечистое — белое смывает грехи, готовя душу к вступлению в Элизиум. Раздели, не по требованию строгой гармонии, но на два противостоящих начала, что должны затем соединиться в единство противоположностей.       Победа сходится с желтизной лунного сознания. Белое уступает закату, фонарь путника убивает луну.       Окропи врата жертвенной кровью.       Пейн раз за разом перечитывал хаотичные надписи на смятом листке, который предоставили ему Кисаме и Итачи. Казалось оно ему бредом. Итачи тоже ничего не понял, но посчитал что это важно. В любом случае Пейн спрятал данное безобразие в ящик стола и взглянул в окно. Где-то там, вокруг Аме на птице верхом летает Дейдара, патрулируя окрестности, как и дуэт бессмертных. В башне пусто, от того Пейну было тревожно. Уронив свой тяжёлый взгляд на пустые окна закрытой библиотеке, почудилось Богу, что чёрные провалы были глазами, а сам он стал таким уязвимым. Он отогнал подобные мысли. Ничего нового он не узнал и был страшно зол. На кого только? На пленника? На незадачливых Кисаме с Итачи? На себя? Неважно. ‒ Чертовщина…