Звезда

Последнее народное собрание наконец завершено. Путешествие Преследующих пламя было обречено продолжаться по итогам голосования, решающий голос в котором отдал Анаксагор. Но, к сожалению, это не спасло его от приговора к смертной казни по причине осквернения Кефала, то бишь высшей степени богохульства. Но сам учёный, всё ещё находящийся под впечатлением собственного триумфа, вызванного его познанием истины перед всем народным собранием, весьма равнодушно относился к этой новости, предвидя дату своей смерти ещё за пятнадцать дней до неё. Да и перспектива вернуть на своей законное место ядро пламени Керкес, тем самым, по его же теории, в следующем цикле вознестись до уровня самого титана, выглядела для него очень даже привлекательной, даже несмотря на то, что это также будет означать то, что его жизнь в нынешнем цикле будет безвозвратно утрачена, ещё и таким болезненным способом. Но Анаксу не волновали жертвы, на которые ему придется пойти во имя достижения своей великой цели. Теперь ему оставалось лишь дожидаться, когда состоится подношение ядер пламени смерти и разума. И вот, разговаривая с Аглаей после окончания собрания, учёный заметил, как к ним подходят Фаенон, Дань Хэн и Келус. Когда же они дошли до них, то Фаенон первым делом представил златиусам носителя Стелларона в качестве героя, которому удалось торжественно воскреснуть. Удивительно, как еретик и Первопроходец, оба до этого находившиеся столь близко к смерти, теперь в этом отношении были почти противоположны друг другу: Анакса теперь был как никогда близок к окончательной погибели, а Келус же, напротив, смог вырвать свою жизнь из лап небытия при помощи Кастории. Так или иначе, сам Безымянный первым делом в своей привычной манере подал руку профессору, желая выразить этим жестом многое, но для окружающих это выглядело скорее как возможность заново познакомиться с учёным при таких основополагающих обстоятельствах и дань уважения тому за его неоценимый вклад в голосование. Еретик с небольшой задержкой таки пожал руку Первопроходцу в ответ, на что второй лишь на мгновение, но сильнее сжал руку первого, неосознанно отчаянно желая лучше запечатлеть в памяти возможно последнее прикосновение к хрупкому телу златиуса, что из последних сил ещё гордо держится в этом мире. В этот момент Келус только и мог про себя почти тревожно отметить, что с последнего момента его прикосновения к Анаксе после первой битвы с Похитителем пламени, его кожа стала лишь холоднее. Он пытался успокоить себя тем, что, быть может, это касается лишь ладоней еретика, а не всего тела в целом, да и наверняка дело лишь в нём самом, оправдывая это изменившейся температурой своего собственного тела после воскрешения. Очнулся от своих размышлений носитель Стелларона лишь после того, как профессор разорвал физический контакт, отстранив свою руку от его. И лишь в сей миг Безымянный заметил, что к этому моменту Аглая, Фаенон и Дань Хэн отошли переговорить друг с другом куда-то в сторону, оставив еретика с Первопроходцем наедине. — Слушай, а… у тебя всегда были такие холодные руки?.. — все ещё улыбаясь, вдруг спросил Келус, надеясь на то, что ответ его собеседника сможет хотя бы частично развеять его волнения. — Возможно. Я ранее не обращал на это внимания, но думаю, что для ходячего трупа в этом нет ничего особенного, — почти буднично ответил тому Анаксагор, еле слышно усмехнувшись при словосочетании «ходячий труп». В последнее время он стал особенно часто себя так называть, не скрывая ноток самоуничижения в своем тоне при этих словах. — Вот оно как… Ну, знаешь ли, для такого самоопределения ты неплохо сохранился! По крайней мере, выглядишь ты более чем свежим на вид для подобного состояния, — пытаясь сквозь шутку отвлечь от тревожных мыслей хотя бы самого себя, с лёгкой усмешкой ответил Первопроходец. Его взгляд, с момента прерывания их рукопожатия, был устремлён исключительно на переливающуюся звезду на груди профессора. Она выглядела так, будто в ней можно было увидеть все глубины всепоглощающего космоса, что не могло не завораживать, особенно тогда, когда такая красота могла так органично вписаться и уместиться лишь на ограничениях человечного тела. Еретик, разумеется, сразу же заметил впечатленный взгляд со стороны сероволосого, но пытался игнорировать ровно до того момента, пока Келус не поднял руку, желая указать пальцем в сторону звезды на его груди и что-то спросить у того. Но не успел он хотя бы частично выговорить свой вопрос, как его рука тут же была зафиксирована на месте резким, автоматическим движением ладони учёного, когда тот схватил его за запястье, желая неосознанно предотвратить любые нежелательные прикосновения, когда они и без того находились столь близко к друг другу. — Сочту твои комментарии по поводу моей внешности за комплимент… Но можно было и ограничиться только ими… — твёрдо ответил Анакса, отпустив запястье Келуса, после чего отошёл от него на шаг назад, скрестив руки на груди, что выдавало его оборонительную позицию. Он продолжил внимательно наблюдать за действиями Безымянного, ожидая, что он предпримет дальше. — Да ладно тебе! Я же не ядро пламени из тебя вырвать пытался! Я даже прикосаться к тебе в принципе сейчас не собирался… Лишь хотел задать тебе один-два вопроса про твою звезду, — он указал на неё, как и желал того изначально, — а этим жестом только хотел уточнить, что именно я имел ввиду… — оправдывал себя Келус, сократив расстояние между ними обратно на тот же шаг, уже сам скрестив руки на груди, отзеркалив позу учёного. Сам Анаксагор, при приближении к нему Келуса, невольно напрягся, непроизвольно сместив свои руки так, чтобы они могли закрывать бо́льшую площадь его звезды. Он прекрасно понимал и сам, что Келус не имел никакого отношения к его ядру пламени, и что он и подавно не собирался доставать его из него. Но даже так, Анакса по какой-то, непонятной даже ему причине, противился даже мыслям о том, что Келус мог бы прикоснуться к нему в этом месте, даже поверхностно и всего на одно мгновение. — Сын человеческий, почему бы тебе не удовлетворить его невинный интерес перед кончиной? Разве ты не посвятил свою жизнь в том числе и тому, чтобы удовлетворять свое и чужое любопытство, что является неопровержимым стимулом к поиску ответов? — вдруг напомнила о себе Титан разума, — ответь мне, куда же делась твоя хваленная самоуверенность, которая таки и лилась из тебя через край до этого инцидента? — Перестань доставать меня этими назойливыми вопросами… — еле слышно прошипел Анаксагор сквозь зубы. — Ну как же так, сын человеческий? Я-то уже думала, что тебе больше ничего не страшно, когда твоя жизнь идёт уже даже не на дни, а на часы… Раз ты не понимаешь причину своего внезапного страха, то почему бы не узнать её на практике? Ведь терять тебе в любом случае уже нечего… — мягко, но с ноткой меланхолии, шептала подле профессора Керкес, уверяя его пойти на уступки. — Келус… подними ладонь внутренней стороной ко мне и постарайся расслабить руку… И пока будет лучше воздержаться от лишних вопросов, — с тяжёлым вздохом вдруг сказал учёный, обращаясь к Первопроходцу. Нехотя, но он мог признать, что в словах Керкес всё-таки есть какой-никакой резон, что вынудил его поступить как раз по её предложению. Кое-как воздержавшись от этих самых лишних вопросов, сероволосый выполнил требование профессора. Златиус же, в свою очередь, аккуратно обхватил внешнюю сторону его руки и после этого медленно прислонил ладонь Келуса к заветной звезде, направляя её по своему желанию. — Тебе следует воздержаться от самостоятельных движений… В случае чего я сам буду направлять тебя… — проговорил Анаксагор, пытаясь выровнять внезапно сбившиеся дыхание, не желая, чтобы вздымания его груди, на которой как раз и покоилась рука Келуса, отвлекали того от главного. — Хм… А теперь я могу задавать «лишние» вопросы? — стараясь не выдавать своего удивления от резкой смены мнения Анаксы насчёт данного аспекта его тела, всё же решился спросить Келус. — Вероятней всего я унесу многое из этого в последний путь, по крайней мере, в этом цикле, так как и сам, если быть честным, крайне сомневаюсь, что смогу ответить хоть на какие-то твои вопросы на эту тему… Поскольку я понял, что большинство деталей, связанных с этой частью моего существа во всех возможных отношениях, и для меня самого являются не паханным полем. Но так или иначе, я могу сделать тебе одолжение при моих-то особенных обстоятельствах и попытаться честно ответить на то, на что буду способен. Можешь считать это моим последним экспериментом… — восстанавливая дыхание, искренне ответил тот, чувствуя приближение новой волны слабости, что за последние пятнадцать дней присутствовала особенно часто. Но, в любом случае, златиус всё ещё находил её лучше альтернативой резким приступам боли во всём теле, что также порой давали о себе знать за этот промежуток времени. — Ладно уж, в таком случае… мне интересно знать, что ты чувствуешь сейчас, при моём прикосновении к тебе, — открыто заявил носитель Стелларона, когда его ладонь так и оставалась прижатой к звезде профессора рукой самого еретика. — Что-ж… если быть до конца откровенным с тобой, то для меня этот опыт в новинку. Не сказать, чтобы я сам часто касался её в прошлом, а посторонние и подавно ни разу не касались этой части меня… Если отвечать на твой вопрос прямо, то прежде всего я чувствую тепло твоей руки, что достаточно резко контрастирует с холодом моего тела, но не могу сказать, что это неприятно, скорее просто непривычно. Пока сложно сказать конкретнее, но могу также отметить, что прикосновения к ней извне ощущаются совершенно иначе, чем к любой другой части моего тела… — подытожил Анаксагор, его речь так и сквозила его привычным исследовательским тоном, даже несмотря на туманную интимность момента. Он старался не прерывать свою речь и говорить как можно более чётко и твёрдо, но стремление поддержать свой обычный тон в его нынешнем состоянии обернулось ему же во вред. Он мог чувствовать также и то, как с каждой секундой его тело постепенно шаталось всё больше и больше, из последних сил удерживая хоть какое-то равновесие, в частности из-за чего он на самом деле и продолжал до сих пор удерживать ладонь Келуса. — Тебе, конечно, лучше вообще нигде не падать, но если твоё тело и соизволит так сделать, то только не у меня на глазах, — заметив его самочувствие, с долей шутливости и беспокойства сказал Первопроходец перед тем, как обхватить тонкую талию златиуса свободной рукой и переместить руку профессора с его ладони на его же плечо, воспользовавшись тем, что его хватка заметно ослабла в этот миг. — И что же ты собираешься предпринять теперь?.. — тихо, с оттенком недоверия спросил учёный, вновь, к своему великому сожалению, оказавшись в столь уязвимом положении… и снова перед ним, как назло. Теперь, когда его равновесие, всё его тело зависело лишь от одного этого человека, он мог лишь беспомощно, внимательно наблюдать за тем, как рука Безымянного зависла в воздухе всего в паре сантиметров от его груди. Теперь уже он тут ничего не решал не только из-за уговоров Керкес ослабить его контроль хотя бы для естественного течения эксперимента, которые отражались у того где-то на подкорках сознания, но и из-за его ослабленного состояния в целом, что решило так не вовремя напомнить о себе. — Думаю, ничего серьезного… Во всяком случае я не собираюсь заходить за рамки этого твоего «эксперимента», — расплывчато ответил тому Первопроходец, когда он неуверенно подносил ладонь обратно к звезде. Анакса, на его же удивление, на этот раз не сопротивлялся, наконец позволив ситуации протекать свободно, хоть его ослабленное тело всё ещё выдавало малозаметные признаки напряжения. Он мог лишь зацепиться за край рукава Келуса чуть выше локтя свободной рукой, пытаясь хоть как-то удержать самого себя в этом моменте во всех смыслах. Сначала Безымянный дотронулся до уязвимого места златиуса лишь кончиками пальцев. Это ощущение заставило еретика слегка поморщиться, но не от дискомфорта, а от лёгкой щекотки, которую ему приносили подобного рода прикосновения. Хотя, конечно, в таком положении ему всё же было точно не до щекотки. Посему учёный, как мог, дал понять носителю Стелларона, чтобы он приложил к нему всю ладонь или хотя бы припал к его груди пальцами по всей их длине, дабы смягчить навязчивую стимуляцию. Он послушался того, расположив уже всю ладонь на груди профессора, но когда только пальцы целиком касались самой звёзды. Келус уже хотел было запросить разрешение у Анаксагора на то, чтобы начать более основательное исследование этой области, но когда он встретился с ним взглядом, не успев ещё и слова вымолвить, то Анакса сразу же ответил ему слабым, но одобрительным кивком, что уже автоматически давал полное согласие на продолжение опыта, но при этом под его поверхностью также таилась и нерешительная просьба о снисхождении и чуткости по отношению к нему при таком развитии событий. Златиус только и мог поймать себя на мимолётной мысли, что это, пожалуй, почти первый раз в его жизни, когда он действительно боится не только физической боли, а даже малейшего дискомфорта, который может быть причинён ему, хоть и по неосторожности. Тот факт, что теперь он ограничивался не только физической, но и психологической уязвимостью, лишь всё больше добивали его самоуверенность и самолюбие. Но его самобичевания были прерваны неожиданным вздрагиванием его же тела от внезапного прикосновения Келуса вдоль его звёзды. Но вскоре он поспешил заверить Первопроходца, обеспокоенного его реакцией, что с ним всё в норме и он просто задумался. Учёный и сам понимал, что теперь ему таки лучше сосредоточиться на новых ощущениях от подобного рода касаний, если уж он хочет хоть что-то вынести из этого исследования. И вот, когда Келус продолжил аккуратно проводить всей длиной пальцев по поверхности его звёзды, Анаксагор только и мог, что смиренно наблюдать за сим действием, стараясь не подавать виду, что он может чувствовать на самом деле от этого из-за оставшихся ошмётков гордости. Пока он мог точно обозначить лишь то, что за всё это время тепло руки Безымянного уменьшившись в своей интенсивности, что было только на руку Анаксе при его нынешнем положении. Казалось, словно его нутро ненавязчиво, но нуждающееся вытягивало тепло из его тела, жаждая согреться. Было видно, что Келус, видимо, сам увлеченный этим опытом, не собирается останавливаться, и он так и продолжал завороженно рисовать незамысловатые размашистые узоры на его чувствительной звезде умеренными и тактичными движениями своей руки, из-за чего Анаксагор стал стремительно терять бдительность, сам того не замечая, расслабившись в его заботливых руках. Дыхание учёного стало менее тяжёлым и более размеренным, а веки так и стремились закрыться в блаженной истоме. Он бы и хотел, чтобы хотя бы его сознание в сей миг оставалось предельно ясным, насколько это было сейчас вообще возможно, но, увы, он слишком устал и телом, и разумом, чтобы предпринять хоть какие-то попытки по продолжению активной мыслительной деятельности. Оба не успели и глазом моргнуть, как эксперимент постепенно, почти незаметно превратился в акт капитуляции, вероятно последней, но оттого не менее значимой и необходимой для них обоих. — Слушай… а ты точно нормально себя чувствуешь, когда я к тебе прикасаюсь?.. Просто… — сероволосый не договорил, лишь указав взглядом на место прямо под его звездой, где его жабо уже было испачкано парой крупных капель сине-бирюзового цвета, что, скорее всего, вытекли как раз из его звезды. Еретик при его словах закусил губу, стараясь не издавать ненужных непристойных звуков, чувствуя, как одно из самых восприимчивых мест его тела дало протечку. — Думаю, на этом можно завершить… наш опыт. Сразу уверю тебя, что ты сделал всё, в сущности, как и надо было… хоть кое-что и пошло несколько не по плану в какой-то момент… Просто я считаю, что мы дошли до точки, на которой необходимо остановиться… Сомневаюсь, что если мы зайдём дальше, то сможем открыть для себя что-то, что могло бы кардинально переменить мои суждения исходя из того, что я смог узнать за время этого исследования… — пытался объясниться Анаксагор сквозь уже более тяжёлое дыхание, когда он сместил одну из своих слегка дрожащих рук с одежды Келуса обратно на его ладонь на груди учёного, дабы приостановить его движения. — Ну… как скажешь… — тихо ответил тому Первопроходец, уже не надеясь услышать его честную оценку своих ощущений во время сия опыта. Он лишь отстранил от него сперва свою ладонь, внешние стороны пальцев которой были полностью покрыты той загадочной эссенцией из его звёзды, которая ранее запятнала жабо златиуса. На ощупь она была слегка прохладной и густой, но на удивление не липкой. — Благодарю за содействие в эксперименте и… полагаю, приношу свои извинения за возникшие неудобства, — вскоре учёный сам убрал свои руки с носителя Стелларона, дабы хотя бы подать ему платок, чтобы он смог вытереть свои пальцы. Из-за этого, чтобы принять небольшой презент и очистить свою ладонь, Келусу таки пришлось освободить свою вторую руку, нехотя медленно оторвав её от талии Анаксагора. Вытирая пальцы любезно поданным платком, Келус хотел было хоть что-то сказать Анаксе напоследок, но тот его опередил, начав прощаться перед тем, как уйти: — Должно быть, сейчас уже достаточно поздно. Во всяком случае, твои товарищи, похоже, успели уже давно уйти. Считаю, что нам стоит последовать их примеру, в конце-концов, завтра нас всех ждёт важный день… И тебе незачем беспокоиться за меня. Могу уверить, что бы ни случилось, завтра я обязательно буду присутствовать в Вихре Сотворения. В любом случае, это будет и в моих интересах, да и в интересах остальных, так что без меня там точно будет не обойтись. До завтра, — сказал на прощание златиус, тут же повернувшись и начав уходить от Первопроходца, не оглядываясь на него и не выждав его ответа. Он не хотел отвечать на некоторые вопросы Безымянного, не хотел признавать, что этот «эксперимент», коим он прикрывался с самого начала, открыл для него гораздо больше, чем он мог изначально подумать, что прикосновения сероволосого на самом деле были ему как никогда приятны и что где-то в глубинах сознания он сам не желал прерывать эту связь, что образовалась между ними. Но по какой-то причине он предпочел в скором времени уничтожить эти невысказанные мысли вместе со своим телом, возможно из-за своей гордыни, а может и из простого страха слишком открыться этому человеку, когда оба понимают, что еретику осталось жить всего ничего. Келус же спустя некоторое время после его ухода продолжал стоять на месте в ступоре, уже полностью вытерев свою руки, и после этого лишь рассматривая и вертя в руках платок, что теперь сам был почти насквозь пропитан сине-бирюзовой жидкостью. Он раздумывал о том, что он хотел бы остановить Анаксу перед уходом, хотел бы сказать ему что-то ободряющее на прощание, как бы глупо это ни звучало для Анаксагора из уст Первопроходца, но он не сделал этого. Не сделал, потому что он элементарно не знал, что ему сказать, когда исход и так был очевиден для всех и неотвратим. Собравшись уже и сам уходить, Келус поймал себя на мысли о том, что ему хотелось сохранить этот платок. Мало того, что эта вещица будет единственным, что у него останется от профессора, так ещё и эссенция из звезды Анаксагора так красиво расплылась на ней, что это выглядело так, словно на ткани нарисовали целую вселенной акварелью. Чувства от лицезрения сия «картины» были похоже на то, что он испытывал, когда до этого впервые вглядывался в саму звезду златиуса. Теперь он мог лишь надеяться, что прежнее чувство восхищения этим великолепием в дальнейшем не заменится горьким чувством утраты. Утраты человека, что мог вместить в себе необъятное, и для Первопроходца значил больше, чем все звёзды, планеты и небесные тела вместе взятые.