Rien entre nous

Весна в Камакуре медленно таяла под теплыми лучами солнца. Утренний воздух больше не колол своей прохладой, а лишь приятно омывал своим легким ветерком всё тело. Как будто город знал, что сейчас только май, а впереди очередное жаркое лето. Потому погода и вела себя так, словно предвкушая высокие температуры даже ночью. У школы всё также пахло пылью, свежескошенной травой и цветами. Вокруг здания царила смиренная школьная рутина: голоса детишек, бегающих по стадиону на уроке физкультуры, голоса взрослых, что ненавязчиво напоминали быть чуть сдержаннее, а где-то в кабинетах — звуки пишущей ручки и шелеста бумаги. На клумбах кто-то из младшеклассников вновь воткнул уже в который раз сбитую табличку с неровными иероглифами: «не срывать». Сегодня уроков было немного, и учителя отпустили старшеклассников пораньше. Кадзуха вышел на улицу и блаженно вдохнул теплый воздух. Ветер игриво растрепал его светлые волосы, собранные в немного небрежный низкий хвост. Парень оглянулся назад, рефлекторно проверяя, поспевает ли за ним Скарамучча. К его удивлению, в последний рабочий день на этой неделе он всё же пришел. И Кадзуха был этому несказанно рад, хоть и ощущал себя периодически верным щенком, что ждал возвращения хозяина. — Тебе везёт, — с легкой улыбкой вдруг говорит Каэдэхара. — В чём же? — спрашивает Скарамучча, медлительно равняясь с ним в шаге. Ему была не по душе такая погода, когда ещё лето не настало, а уже чересчур тепло. — Первый раз за неделю пришел на пару уроков, а уже отпустили, — договаривает он, по пути разглядывая миниатюрные цветы в ухоженной клумбе. — А мне сидеть целыми днями по шесть уроков в душном классе, пока за окном такая погода! — совсем по-детски жалуется юноша. Скарамучча на это лишь тихо посмеивается. Но не успевают они выйти за ворота школы, как им двоим одновременно приходит сообщение. Короткое, мерзкое «тилинь» вбивается прямиком в голову. Кадзуха вскидывает брови и останавливается. У него была привычка выключать звук уведомлений, как только подходил к территории школы, но добавлять в исключения сообщения из мессенджеров. Все равно ему никто не стал бы писать, ведь родители знают, что у него учеба, а Скарамучча в это время был либо с ним рядом, либо спал дома. Больше вариантов не было. Скарамучча останавливается следом, наблюдая, как Кадзуха достает телефон и что-то в нем тыкает. И почему-то он снова засматривается на него, но в этот раз с формой всё было в порядке. Ни одного изъяна. В чате класса появилось сообщение от их старосты. Резко, почти обвинительное. Сиканоин «@scara и @kazu_ha вы ни разу не дежурили за эти два месяца. сегодня ваша очередь!!!!» | 12:33 Алые глаза бегло прочитали чужое сообщение и на секунду задержались на аватарке Хэйдзо. Он видел недавно это фото, пока листал ленту социальных сетей, поэтому ему даже не нужно было переходить на его аккаунт, чтобы взглянуть поближе на фотографию. На ней было два человека. Хэйдзо стоял ближе к камере, на лице была милая улыбка, а его рука была поднята вперед в победном жесте. А из-за его спины выглядывал Горо с забавной рожицей. Фото было явно сделано кем-то третьим, исходя из ракурса. Кадзуха помнил каждую деталь: яркие лучи солнца, что освещали их волосы, добавляя им золотистый оттенок, их счастливые лица и дружескую атмосферу. И с поразительной точностью запомнил тот клубок из чувств, что в момент всплыли наружу, когда тот увидел их селфи. Злость? Обида? Кадзуха не знал, как ещё назвать эти ощущения. Одно он понял точно: их с Горо время прошло и дружбу не вернуть. Не нужно на этом зацикливаться. Нужно идти только дальше. Обычный пройденный этап школьной дружбы. Ему следовало не забывать, что школьная дружба в большинстве случаев не длится долго. Но это не его вина. Такое бывает. Юноша незаметно и коротко качает головой, перечитав ещё раз сообщение. В любом случае, как ни странно, но Кадзуха не удивился содержанию. Ему даже в какой-то степени стало смешно. Ведь он никак не уклонялся от дежурства в классе. Просто… когда живешь в ожидании чего-то или кого-то, из головы напрочь вылетает расписание дежурств. — Что там? — уже не выдерживает затянувшегося молчания Скарамучча. — Староста пишет. Просит вернуться в класс и убраться, — подняв голову, отвечает Кадзуха. — А то мы ни разу за два месяца не дежурили. — О, у нас есть староста… — искренне удивляется парень, чем вызывает смех у Каэдэхары. — Не смейся! Идём уже, — быстро бормочет он. И Кадзуха с трудом, но затихает, а затем послушно идет за ним, параллельно убирая телефон в карман рюкзака. Вернувшись в кабинет, их встретила редкая тишина. Лишь время от времени её прерывали чужие шаги в коридоре. Лучи солнца скользили по партам и гладкому полу. — Эх, снова мы здесь… — уставше тянет Кадзуха, стягивая с себя рюкзак и расстегивая одну лишнюю пуговицу на чистой рубашке. Будто это хоть как-то могло спасти ситуацию. — Быстрее начнем — быстрее закончим, — только и сказал Скарамучча, оставляя свои вещи рядом с чужими. Кадзуха первым же делом открывает окна, а пыльные жалюзи отзываются тихим скрипом. Неподалеку послышался шум вод Тихого океана. В это время Скарамучча принялся вытирать исписанную мелом доску. — В этот раз хоть не угрожали списком позора, — вдруг заговорил Кадзуха. — А раньше угрожали? — Прошлая староста так шутила и заодно мотивировала класс, — объясняет тому юноша. — Признаться честно, это действительно работало… Скарамучча задумывается, приставляя пальцы к подбородку. Он помнил, что в прошлом году старостой выбрали кого-то из одноклассниц, чье имя он так и не запомнил. В памяти только отложился момент, когда девушка писала ему тоже что-то подобное. — Кажется, мне она тоже что-то похожее говорила, — вслух озвучивает свои мысли он. — Но я так и не повелся на эти провокации, поэтому ни разу за год не дежурил. Каэдэхара, с неловкой улыбкой, слегка свел брови к переносице. Ему хотелось сказать, что именно из-за этой его черты с ним достаточно трудно поладить. Но не стал. Это, как минимум глупо и грубо, а Кадзуха привык следить за тем, что вылетает с его уст. Поэтому в ответ он лишь усмехнулся. Они убирали не спеша. Скарамучча убирал на свои места книги, а Кадзуха тщательно вымывал каждый уголочек. В коридоре всё ещё время от времени слышался стук каблуков обуви, когда кто-то проходил мимо. Они не разговаривали. Каждый молча погрузился в свои мысли, занимаясь каким-то делом. В этой тишине не было никакого холода, а даже наоборот. Кадзуха выжал влажную тряпку, бросил её в ведро и, чуть подумав, сказал: — У нас в начальной школе была одна странная игра. Не помню, кто её придумал. Скарамучча взглянул на него краем глаза, продолжая уборку. — Игра? — Да. Если кто-то нравился — писал имя на листке и прятал под его парту или в школьные принадлежности. Если этот кто-то находил листок со своим именем, то должен был угостить чем-то. Не открыто, просто на парту положить. Парень задумался, выслушав правила детской игры. Кажется, его старшая сестра играла во что-то похожее со своими одноклассниками. Но он смутно об этом помнил. Возможно этого даже не было. — А если никто не находил? — Ну, тогда всё оставалось между тобой и этим листком, — по-доброму усмехнулся Кадзуха, но что-то в его голосе прозвучало неровно. — Я один раз тоже положил. Только не имя того человека, кто нравился, а выдуманное. Чтобы если кто-то увидит, то не понял от кого. — Хитро, — заметил Скарамучча, а затем добавил: — Ну или же трусливо. — Наверное, и то, и другое, — пожав плечами, ответил юноша. — В любом случае, никто не нашел этого листка. А я потом все равно проверял каждый день свою парту и вещи. Даже чужие иногда, а вдруг ошиблись. Просто хотелось, чтобы хоть раз да случилось. Скарамучча не засмеялся. Лишь уголки его губ дрогнули. Он посмотрел на Кадзуху и сказал: — Странные у вас были игры. Слишком похоже на реальность. — Потому что всё зависит от того, найдут твой листок или нет? — покосившись на него, предположил он. — Потому что в ней никто не признается первым. Кадзуха тихо хмыкнул и вновь погрузился в свои мысли, обдумывая слова Скарамуччи. Всё-таки он был прав. Они почти закончили. Окна были распахнуты, воздух в классе стал почти прозрачным. Где-то внизу на улице детские голоса утихли, а дворник высыпал что-то в мешок. Кадзуха, сидя на парте, наблюдал за отражением солнца в мокром полу, а затем глядел на самого же Скарамуччу. Он молча, с невозмутимым лицом, отжимал последнюю тряпку. В этот момент вновь раздается раздражающее «тилинь». Парень достал телефон и взглянул на экран. Сообщение от мамы. Только три слова. мама «Сёгун стало хуже.» | 13:05 Кадзуха увидел, как в Скарамучче словно что-то рухнуло с громким треском. Он не среагировал сразу, но его сапфировые глаза стали вновь ровными, как в первый раз. — Всё в порядке? — осторожно спрашивает Кадзуха, склонив голову набок и глядя прямо на него. Скарамучча убирает телефон. Так замедленно, будто делал это во сне. — Мне нужно идти, — только и говорит он, забирая свои вещи и выходя из класса. — Что-то случилось? — вслед спрашивает Кадзуха, поднимаясь со стола, но так и остается без ответа. Юноша просто смотрел в приоткрытую дверь, будто она всё ещё могла вернуть звук тихих, но торопливых шагов обратно. Тем временем сам Скарамучча во всю бежал к ближайшей автобусной остановке. Дыхание сбивается, а в боку начинает неприятно покалывать. Он никогда не был хорош в спорте, особенно в простом беге. Автобус был душным настолько, что от жары темнело в глазах. Дыхание всё никак не восстанавливалось, а пот стекал по его разгоряченной коже ручьями. В окнах транспорта отражались уличные вывески и усталые лица пассажиров. Скарамучча сидел, вжавшись в угол. Он не смотрел в окно. Не читал чат. Просто ждал, пока автобус доедет до нужной остановки. А вот больница встретила его запахом старой плитки, спирта и медикаментов. Будто время здесь тоже стерилизовали. Он знал, куда идти даже с закрытыми глазами. Парень вбегает в палату и первым делом замечает спокойно лежащую Сёгун. Его старшая сестра внешне выглядела чуть хуже, чем обычно. Но лежала она всё также аккуратно укрытая. У неё было бледное лицо, а глаза закрыты. Её грудь время от времени незаметно вздымалась, доказывая, что та всё ещё живая, поскольку дышит. Скарамучча выдохнул и повернулся в сторону матери. — Долго ты, — только и сказала она. В последнее время мама всегда была такой. Уставшей и не находящей сил банально для того, чтобы поинтересоваться как дела у её сына. А сам юноша просто смирился с этим, ведь не всё будет так, как ему бы хотелось. — Как получилось, — пожимает плечами он и садится около женщины. — Я побуду с ней, можешь идти. Она лишь кивает и покидает палату. Скарамучча сел ближе и оперся локтями на кровать. И просто сидел. Смотрел то на сестру, то на прозрачную капельницу, то на график пульса. Почему-то в голове всплыл образ и чужие слова. Ему вспоминалось, как Сёгун когда-то, когда ей было всего пятнадцать, а Скарамучче тринадцать, рассказывала про дурацкие игры в своём классе. Он помнил, что тогда было лето. Ведь солнце в ту пору даже вечером на закате беспощадно палило его белоснежную кожу. Цикады тогда издавали громкие стрекочущие звуки, а комары то и дело, что кружились над людской кожей. Приятного мало, но они были вместе. — …И если находили листок с именем нужно было положить сладость на парту тому, кто предположительно положил листок, — говорила девушка. Тогда Скарамучче не особо было интересно об этом слушать, и он просто посмеялся: — Это глупо. — Это забавно и интересно! — в миг ответила ему Сёгун. — И что же, находила своё имя? — продолжал забавляться Скарамучча. Девушка на какое-то время замолчала, а затем шутливо и слабо толкнула того в плечо. — Ладно, действительно глупая игра, — сложив руки на груди, сказала она. — Но только потому, что я ещё ни разу не находила своего имени! А сейчас же он сидел подле неё и считал каждый её вздох. Парень достал телефон из кармана, зашел в чат с Кадзухой и хотел что-то написать. Он набрал одно сообщение и тут же стер его, даже не прочитав. Набрал второе и проделал с ним тоже самое. Ещё какое-то время он просто глядел на мигающий курсор, на аватарку Кадзухи и на их сообщения. Тонкий указательный палец зажал кнопку питания на телефоне, а затем передвинул ползунок на экране, чтобы выключить его. Скарамучча опустил голову на руки и остался сидеть до самой полутьмы в палате. Тепло от капельницы. Тихое дыхание и тиканье пульса. Всё это добавляло медитативной тоски.