Rien entre nous

Школьное утро очередной новой учебной недели отдавало чернилами и мокрым деревом. Долгожданный дождь пролил всю ночь, словно проживая все эмоции, которые Кадзуха старательно таил в себе. А ещё одиночество ощущалось куда острее и больнее, чем в прошлые разы. Как будто он вновь отвык быть совсем один. Теперь дождевая вода мелкими каплями медленно стекала по стеклам окон. Будто проверяла, не передумал ли кто-то выйти на улицу. По полу тянулись следы от обуви. В классе было тепло, но из окна дула свежая прохлада, отрезвляя разум старшеклассников и не давая им и шанса уснуть на уроке. Весна отступала, заливая всё в округе дождями. Она словно слёзно прощалась с Камакурой, уступая своё место летней поре. Таким образом весна жалела людей, заранее зная, что лето не станет щадить. Кадзуха вошел в класс чуть позже обычного. Скарамучча будто сквозь землю провалился. Он не отвечал на сообщения, даже не читал их. А звонить Кадзуха всё никак не решался. Он попросту не знал, чего ожидать и говорить. Что, если Скарамучча не возьмет трубку? Стоит ли Кадзухе пробовать набирать его номер раз за разом? Или стоит смириться и смиренно ждать того? А что, если всё же ответит? Что тогда? Юноша подходит к своему привычному месту. Парта перед ним пустует уже больше недели. Он хмурится, усаживаясь за своё рабочее место и готовясь к первому уроку. Скарамучча и раньше не особо баловал своими визитами в школу, но сейчас всё было иначе. До того момента он всегда аккуратно и ненавязчиво писал Кадзухе за десять минут до урока, есть ли тот в школе или же нет. В ответ тот всегда получал утвердительный ответ, ведь Кадзуха не мог не ходить в школу. Но даже если б вдруг ему пришлось пропустить занятия, а ему бы отправил Скарамучча своё уже привычное «ты в школе?», он бы, не думая, сорвался прямиком в школу. Он бы не взял с собой ни учебников, ни тетрадей. Но зато пришел. К нему. Кадзухе казалось, что если он сегодня придет куда позже, почти на грани с опозданием, Скарамучча будет уже в классе. И затем они, как обычно, коротко пожелают друг другу доброе утро, приступят к выполнению заданий, время от времени перекидываясь парой слов, а затем дождутся долгой перемены и будут болтать о своём. О чем-то неважном, но таким интересным и манящим. Но парта всё ещё пустовала. Так и оставалась чистой, будто с того дня, как они дежурили в классе, больше никто не смел подходить к ней. И Кадзуха, честно сказать, уже не удивился. И именно это его пугало. Первый урок прошел мимо него, как глухая тень. Учитель монотонно выписывал различные полезные и нужные термины на доске. Мел в его руках со скрипом скользил по поверхности доски. Кадзуха понимал, что эти термины понадобятся ему на экзамене, но как будто это было уже не так важно. Кто-то зевал, кто-то усердно записывал те самые определения и обозначения, а кто-то активно беседовал с учителем на тему урока, но это были ребята с передних парт. И только Каэдэхара сидел, уставившись в спину одноклассницы через место. Он даже не пытался вслушиваться, ведь знал, что толку не будет, и что когда он вернется домой, он вновь займется учебой и повторением этой же темы. Во втором ряду вдруг кто-то тихо прошептал: — А куда делся Скарамучча? Уже неделю не появляется, — тихо спрашивала у одноклассницы впереди девушка. Несколько человек, кто услышал тихий вопрос, рефлекторно обернулись в сторону Кадзухи и места самого Скарамуччи. В один момент ему стало дискомфортно. — Говорят, у него сестра в больнице, — отвечает ей девушка, отрываясь от своих периодических записей. — Да ну, — фыркает третья. — Это ж старая отговорка. Он просто прогуливает, как всегда. Вы же знаете Скарамуччу. «Ничерта вы не знаете!» — мысленно пылает от злости Кадзуха и сжимает в руках свою синюю ручку. Он пытается сбавить злость, но, кажется, всё только хуже. Как будто ручка сейчас треснет, сложится пополам, а шарик вылетит прямиком из стержня. И лучше бы он отлетел прямо в спину той однокласснице. — Ха, а он вообще здесь учится ещё? Кадзуха почувствовал, как мышцы на его лице скривились, а уголок правого глаза мелко задергался. Он достал старый ластик из своего пенала и кинул в спину девушки, которая всё продолжала и продолжала наговаривать о Скарамучче всякий бред. Как будто та знала его лучше всех. Они повернулись к нему с недоуменными лицами. — Прекратите, — тихо сказал он. — Вы ничего не знаете. Так что… просто не надо. Все уставились на него, словно не были уверены до этого в том, что он умеет говорить. Это раздражало в какой-то степени, но Кадзуха не мог избавиться от этих оков. Он повернулся обратно, а дождь за окном лишь усилился. Ветер неистово поднимал в воздух листья с веток деревьев, а сами ветви своими кончиками царапали стекло школьных окон. Парень взглянул в окно, глаза цвета спелой вишни устремились куда-то вдаль. Волны также были неспокойны. По погоде и не скажешь, что сейчас конец мая. А на доске всё продолжали выводиться важные записи.

— *** —

После последнего звонка класс опустел очень быстро. Будто все торопились и хотели поскорее сбежать от этого скучного серого будня. Шум стульев, уставшие голоса, легкие полуулыбки — абсолютно всё растворилось в один миг, оставив после себя тихую пустоту. Кадзуха остался. Он не знал зачем. Просто остался и сидел, смотрел в окно, ощущая чужую тишину. Живот неприятно тянуло от боли. Точно. Он ведь сегодня ещё не обедал. Да какой обед, даже завтрака не было. Что уж там. На его столе лежала открытая тетрадь Скарамуччи. Кадзуха нашел её случайно и хотел отдать, но тот уже неделю в школе не был. Он опускает взгляд на полупустые страницы. В ней было несколько записей с уроков, но явно сделаны на отстань. Парень хмыкнул, представляя, как Скарамучча лениво тянется, словно кот, на скучном уроке и решает записать что-нибудь. Чтобы просто было. Он аккуратно закрывает её, закидывает в черный рюкзак и направляется к шкафчикам. Какое-то время Кадзуха ещё топчется на месте, будто не уверен, хочет ли он идти домой. Но потом всё же переобувается, выходит из здания и раскрывает прозрачный зонтик. На улице моросил дождь. Тот, от которого не укрыться. Не стеной, как просто капля за каплей, а упрямо, с постоянным шорохом. Будто небо старалось прошептать что-то до боли важное, но не могло. Кадзуха шел очень медленно. В одной руке держал зонт, а во второй телефон. Вступая в каждую лужу своей до этого чистой обувью, юноша настойчиво обновлял чат со Скарамуччей. Он чувствовал, как его белые носки стремительно намокают даже через кроссовки. Было неприятно, но есть и более неприятные вещи. Мимо него то и дело пробегали школьники, но парень не обращал на них никакого внимания. У него словно заело пластинку, отчего он, не переставая, обновлял их чат, словно вот-вот и там появится новое сообщение. Но всё бестолку.

«Ты где?» | 15:59

Смотрел он на фразу очень долго перед тем, как отправить. Без лишних вопросов. Без надежды. Вдруг около него кто-то проходит спокойным шагом. Это был парень с черным зонтом, за которым не было видно его лица. Сердце пропустило удар. Кадзуха хотел было подбежать к человеку, чтобы убедиться в чем-то своём, но резко остановился. К этому человеку подбежала девушка, и тот приподнял зонт, открывая вид на своё лицо. Это не он. Кадзуха вздохнул, бессильно опустив руку, в которой держал телефон, и наблюдая за счастливыми лицами удаляющейся парочки. Он повернулся в сторону моря. Берег был серым, почти бесцветным, выцветшим и мокрым. Дождь словно вымыл всё тепло из песка на пляже. Линия между дорогой и песком была из бетонного толстого бордюра. Она была покрыта в каких-то местах трещинами, в каких-то проросли цветы и трава. Волны ползли медленно, но беспокойно. Кадзуха продолжал стоять под своим прозрачным зонтом и слушать, как сильные капли ударяются об асфальт. Мокрые кроссовки снова тихо пошлепали по мокрой поверхности. Он шел почти наугад, совсем не думая ни о чем. Парень выходит на песчаные равнины, обувь противно проваливаются и шуршат по мокрому песку. Оглядывается по сторонам и вдруг замирает. Кадзуха увидел его не сразу. Темный силуэт, сидящий на холодном бордюре, скрючившись. Капюшон черной кофты соскользнул, волосы прилипли ко лбу. Скарамучча был мокрым до нитки. Кадзуха срывается с места, ускоряя свои шаги, и останавливается рядом с ним. Юноша протягивает зонт прямо над одноклассником. Скарамучча молча и совсем не спеша поднимает голову, встречаясь с Кадзухой взглядом. — Я нашел тебя, — сказал тихо, почти беззвучно, но зато как облегченно. — Убери, — также негромко отвечает Скарамучча, опуская голову, лишь бы не смотреть в эти алые глаза. Голос его был глухим и усталым. — Ты весь мокрый. — Я и так промок. Сейчас уже всё равно, — хмуро фыркает юноша. Каэдэхара немного помедлил. Он не знал, что говорить, что делать с рукой, с зонтом, своими навязчивыми мыслями. Но Кадзуха все равно упрямо продолжал держать зонт над ним. Но Скарамучча сказал чуть жестче: — Я не просил. Это прозвучало почти как щелчок по лбу. Не громко, но неприятно. И правда, есть куда более неприятные вещи, чем какие-то промокшие насквозь белые кроссовки. Кадзуха медленно опустил зонт, но никуда уходить он не собирался. Просто сел рядом на край бетонного откоса под дождем. Пусть тогда уже тоже промокнет до нитки. — Я пришел не для того, чтобы ты просил, — заговорил Кадзуха. — Я просто пришел. Скарамучча ничего ему не ответил. Некоторое время, они сидели погруженные в молчание. Дождь стучал по капюшонам, по коленям, по камням. Везде. Каэдэхара ощущал, как в нём медленно и тихо расползалось то самое вязкое чувство — обида. Не потому, что его оттолкнули, а потому, что он пытался согреть и оказался лишним. — Я скучал, — выдохнул Кадзуха. Пауза. — Даже если ты этого не хотел. Скарамучча немного повел плечом. Не то от дождя, не то от слов, что были адресованы ему. — Я просто хотел побыть один, — сказал он. — Тебя это не должно было касаться. — Но вышло так, что касается. Скарамучча вздохнул. Медленно поднялся, окидывая парня взглядом. Волосы казались черными от воды, а светлая кожа на лбу блестела от влаги. — Не надо за мной ходить. Я сам разберусь. И пошел прочь. Прямиком по мокрому песку и тротуару, ни на секунду не оборачиваясь. Кадзуха остался сидеть. Зонт его был открыт, но опущен вниз. Дождевые капли стекали по его щекам, тут же нагреваясь из-за теплой кожи. Он взглянул мельком на горизонт, а в голове пролетело лишь одно слово: Опять.