Rien entre nous

Школа пустая и раскаленная, как забытая сцена после последнего акта в опере. Август делал воздух тяжелым и влажным, заползая под ворот и оставляя свои мокрые следы. Настали летние каникулы, но Кадзуха как будто и не прекращал ходить в школу. Каждый день его рутина начиналась с пробуждения, проверки социальных сетей, а затем учеба, учеба, учеба… В какой-то степени юноша находил это увлекательным: вот так сидеть и учиться целыми днями, поглощая огромное количество информации и знаний. Пожалуй, это самое интересное развлечение в его скучной жизни. Всё было не так плохо. А в периоды, когда тело физически не выдерживало такой нагрузки, он жил по инерции. Ел, гулял, читал, играл в мобильные игры. Всё было просто отвратительно. Каникулы стали лишь ещё более громким и звонким напоминанием о том, что Скарамучча не писал ему, предпочтя исчезнуть. Время от времени Кадзуха проверял его статус в мессенджере. Но даже там привычное «был(а) недавно» сменилось на «был(а) неделю назад»… Тетрадь он, к слову, так и не вернул. Хотя Скарамучче она, наверное, была не нужна уже. После их последней встречи, многие вещи промокли в рюкзаке Кадзухи. Было немного жалко смотреть на разводы на полях тетрадей и вспоминать, почему они стали так выглядеть. Глупо. Иногда вместо учебы юноша просто машинально садился с утра за стол, открывал тетрадь по математике и… водил ручкой по её листам. Учитель навряд ли оценила бы его хаотичные линии поверх заданий. Но Кадзуху это никак не волновало. Его начинало волновать лишь то, в какую пропасть катился он и его жизнь. Хотя, вроде и не всё так плохо было: с учебой всё в порядке, дома и в школе его не обижают, проблем с самооценкой и в спорте, например, нет. Правда, друзей у него совсем не было. Но не повод ведь закидывать свой путь в мусорку? Он не знал, сколько прошло уже дней. Совсем не считал. Только знал, что Скарамучча не объявляется. Не пишет. Не отвечает. Но сам Кадзуха продолжал упорно учиться, а затем раз в день скидывать ему свои конспекты и ссылки на разборы сложных тем. Без каких либо вопросов. И в один день Скарамучча всё же прочитал все его сообщения, но так ничего и не ответил. Поэтому Кадзухе лишь оставалось надеяться, что тот хотя бы учится и не завалит экзамены, а затем выключать экран телефона и класть его лицом вниз. Лишь бы не видеть это игнорирование с чужой стороны.

— *** —

Вечером в квартире было уж слишком тихо и неестественно для Скарамуччи. Мать снова не отвечала на сообщения и звонки. Значит, скорее всего, снова сидела подле старшей дочери в больнице, перебирая в голове диагноза, фамилии врачей и цифры. Цифры, которые складывались в космические суммы. Скарамучча, похоже, окончательно остался один. Квартира будто сжалась за последние несколько дней: стены стали ближе, а потолок всё ниже и ниже. Повсюду стояли разного размера коробки с собранными вещами. Всегда ли его дом был таким пустым? Ему это место нравилось куда больше, с раставлеными повсюду побрякушками и мебелью. Воздух стоял тяжелый. Он был пропитанный чужими голосами из-за тонких стен, а ещё запахом штукатурки. Парень провел лишь кончиками пальцев ладони по чистому и пустому столу. Он не включал основной свет. Только настольную лампу, как в то время. То самое, когда он, будучи наивным ребенком, писал сочинение на тему кем он собирается стать в будущем. Глупая тема. И почему именно её выбирают для сочинения в начальных классах? Но в любом случае, в тот день он спокойно выполнил задание. Всё было просто: врач, программист, юрист — да кто угодно, лишь бы не тем, кто с утра будет считать каждую копейку в своих дрожащих руках, чтобы хватило на проезд и на самые дешевые продукты. Скарамучче не была важна профессия. Он всегда выбирал из тех, где неплохие зарплаты, ведь любимого дела он никогда не имел. А может, и имел, но совсем забыл об этом. Скарамучча сел на пол, оглядывая свою комнату. Только это помещение осталось нетронутым, будто переезжали все и всё, но только не сам парень. Он оттягивал момент со сбором вещей до последнего, не желая расставаться с этой комнатой и воспоминаниями, связанными с ней. Он прислонился спиной к кровати, вытянул ноги и уставился на включенный экран телефона. Скарамучча не помнил, когда именно он вновь включил телефон. Помнил только, что сообщений пришло ему не мало. И все они были от Кадзухи. В груди непривычно кольнуло, и он пристально вгляделся в мессенджер. Чат с Кадзухой он закрепил почти сразу, поэтому в нижнем уголке красовался аккуратный значок канцелярской кнопки. Он провел пальцем по переписке, перечитывая написанное. Кадзуха всё продолжал отправлять ему свои записи и скриншоты слайдов с чужих презентаций. Никаких приветствий или «как ты?». Скарамучча чувствовал его разочарование и обиду прямо через экран, но, тем не менее, Каэдэхара не переставал ему писать всё это время. — И всё-таки, какой же он дурак, — прошептал он, тяжело вздыхая. Любой другой на его месте уже бы давно разозлился и держал бы обиду после подобного поведения. Но не Кадзуха. Конечно, он не интересовался, как чувствует себя Скарамучча, но скорее только потому, что знал, что ему не ответят. И ему оставалось лишь ждать и надеяться. Скарамучча впервые почувствовал незнакомое ранее ему чувство стыда вперемешку с чем-то ещё более сложным для его понимания. Парень поднес телефон ближе и, нервно прикусив губу изнутри, принялся неторопливо набирать сообщение. Его пальцы мелко дрожали, но он пытался не останавливаться, ведь иначе мысль и смелость тут же испарятся.

«извини, что так вышло… просто всё так резко обвалилось. моя старшая сестра тяжело болеет и с каждым днем ей только хуже. мама не справляется с оплатой счетов. нам придется переехать далеко от школы… я не хотел, чтобы ты думал, что мне все равно. просто не знал как быть.» | 21:58

Скарамучча перечитывает отправленное сообщение раз десять, а то и двадцать. Потом он вдруг быстро тыкает на него и удаляет. Строки тут же пропадают с экрана, будто ветер раздувал осенние шаткие листья с веток деревьев. А вместо этого он пишет простое:

«прости.» | 22:13

На улице тьма уже стекала с крыш, а свет фонарей старательно освещал улицы, проникая в окна домов. Ночная Камакура дышала дышала мягко, с редкими вспышками фар машин проезжающих по дороге мимо. Скарамучча прикрыл глаза, опустив голову на мягкую кровать. Телефон он уложил на живот, чувствуя как тот медленно нагревается от тепла тела. А затем… «Тилинь» Парень дергается. Экран засветился и он мигом поднимает голову. Сообщение от Кадзухи. «Ты ответил!» | 22:15

«да» | 22:15

«Где ты?» | 22:16 Его пальцы вдруг задрожали, не зная что ответить. Зачем он спрашивает?

«на берегу. у школы.» | 22:17

И сразу пожалел, что написал. Всё же дурак здесь только сам Скарамучча. Это звучало слишком конкретно, слишком честно. Он хотел было удалить сообщение вновь, но тут же пришел ответ: «Я иду. Подожди меня» | 22:17 Скарамучча не стал ждать и жалеть дальше. А главное — не стал думать. Просто накинул темно-синюю ветровку и выскользнул в ночь. Дверь за ним закрылась тихо, словно зная, что назад пути нет. У берега было почти светло. Это был всё тот же берег, но уже не такой бесцветный, что был месяца два назад. Он был таким, каким бывает берег в летнюю ночь: ни темно, ни светло, а просто полупризрачно. Скарамучча присел на бордюр чуть выше песка и взглянул вперед. Волны шумели равномерно, тихо и монотонно. Ветер пах солью и сухим песком. Он глядел в сторону горизонта, где не было ничего. Свет луны слабо освещал морскую воду, расплываясь по всей поверхности красивыми волнами. Он услышал шаги. Они были не быстрыми, но уверенными в своих действиях. А ещё от них веяло усталостью. Всё вокруг притихло, словно ожидая следующего развития событий. Скарамучча знал, что это Кадзуха. Каэдэхара приблизился. Не спеша и максимально аккуратно. Он молча присел рядом, и какое-то время они просто смотрели в одну точку, не решаясь начать разговор. Но первым тишину нарушил Кадзуха, сдержанно и почти без интонации: — Я думал, ты всё объяснишь. Скарамучча не ответил ему сразу, только опустил голову. — Ты исчез, а потом единственное, что я получил это «прости», — продолжал юноша. — Как будто… этого должно быть достаточно, — тихо сказал Кадзуха, поджимая губы. Он ни капли не злился. Его голос был глухим и тихим, с тонкой жилкой боли и обиды, которую он попросту был не в состоянии прятать. — Я не хотел, чтобы ты думал, что мне всё равно, — выдыхая, также негромко заговорил Скарамучча. — Но я… — он сделал паузу, обдумывая слова. — Я написал объяснение. Всё как есть на самом деле. А потом просто стер, — он сжимал пальцы, словно защищался от холода, которого и в помине не было. Кадзуха молча его слушал и замечал, что в какой-то момент их роли поменялись. Теперь болтал Скарамучча, а Кадзуха лишь тихо выслушивал. — Потому что не знал, как ты воспримешь это, — продолжал он. — Потому что было… стыдно? Потому что ты был прав. Я исчез и ничего не сказал… Кадзуха медленно кивнул. Не в знак прощения, а лишь для того, чтобы показать, что он слышит его. — Ты мог бы просто написать, как тебе трудно, — бесшумно сказал Кадзуха. — Я бы всё понял. Я ведь не про оценки тебе пишу. Скарамучча впервые посмотрел прямо. Их взгляды пересеклись. В синих глазах не было маски или защиты, только искренняя усталость. И едва заметная благодарность. — Мне… правда тяжело, — Скарамучча склонился чуть вперед, голос стал ещё тише. — Мне нужно переехать. Старшая сестра лежит в больнице, а у мамы совсем не получается оплатить счет. Со мной она почти не разговаривает. Я… — Кадзуха понимал, что он хочет сказать, даже если тот не стал договаривать. — Когда ты продолжал мне писать, я не знал, легче от этого или, наоборот, тяжелее. Кадзуха осторожно, несмело протягивает руку. Он на секунду останавливается, словно спрашивает разрешения, а затем аккуратно обнимает. В груди разливается тепло. Кадзуха обнимал Скарамуччу так, словно старался укрыть от чего-то большого, страшного и не называемого. Скарамучча резко вдохнул от неожиданности, и холодный воздух опалил его нос. Он не стал отстраняться. Только прижался лбом к его плечу. Его руки дрожали. Парень не знал, что с ними делать и куда деть, поэтому просто опустил их. — Прости, пожалуйста, — куда-то в плечо глухо проговорил Скарамучча. — Не надо, — тонкие пальцы бережно поглаживали чужие темные волосы. — Я не злюсь. Они сидели так, пока море мирно продолжало сопеть. Волны стали тише и спокойнее, а гул проезжающих мимо машин совсем исчез. Тишина.